Valhalla  
вернуться   Valhalla > Общие форумы > Избушка
Регистрация


Для отправления сообщений необходима Регистрация
 
опции темы
старый 15.11.2003, 22:26   #1
белый воротничок
 
аватар для Miol
 
Регистрация: 01.2003
Сообщений: 1.569
Репутация: 0 | 0
Question Сакральное и святое

Ниже приводится доклад Дмитрия Вениаминовича Новикова. Философский дискурс: Сокральное и святое. На все вопросы постараемся ответить я и Солус.


Д.В.Новиков

Сакральное и святое

Речь пойдет о границе. О пределах, в том числе, о совместных пределах философии и религии, но также одновременно о границе, отделяющей деконструкцию от той хайдеггеровской «уже» не философской мысли, которая, покидая или стремясь покинуть пределы онто-теологии, осознает себя вне этих разграничений. Возможно, эти разные по сути границы в каком-то смысле совпадают, совмещаются, возможно, в некоторой логике странных оппозиций это одна и та же граница.
Может показаться, что «философская деконструкция» каким-то невероятным образом вырывается вовне, избегая тех альтернатив, из которых складывается наш выбор, выбирая странный метод: изживая альтернативы, делая их невозможными, вводя требование невозможного. Однако что это такое – невозможное, о котором сегодня деконструкция ведет речь, не находящее место ни в нашей речи, ни в ее молчании, ни в памяти, ни в самом большом забвении, самом отторгнутом бессознательном, самом неосуществленном невозможном? Ибо ввести невозможное – невозможно; если оно осуществимо, оно уже возможно. Оно должно быть возможно и невозможно одновременно – это и есть то затруднение, в котором сразу путается наша логика, «вот апория», замечает Деррида. Желающий не сказать о чем-то уже говорит об этом, он молчит об этом в своей речи. Остается… нечто невозможное только как опыт самого невозможного, непомысленного, абсолютно забытого. То, с чем связывает не память, но обещание памяти, скорбь по прошлому, которого нет, по тому отсутствию, которое никак не восполнимо, то, что, по-гамлетовски нарушая порядок времен, историю, раскрывает зияние прошлого, которое только еще должно наступить. То, «что показывает, скрывая». Стоит только вглядеться, – пишет Деррида, – наша история в самом деле полна призраков. Но нужно сразу заметить, что все это, похоже, не только заимствует определенную лексику мессианизма, но и оказывается глубоко родственным мотивам той теологии, которая так или иначе связана с апофатической традицией и с момента своего возникновения стремится вернуться к самому началу, к чистоте божественного первоисточника, незамутненного толкованием, повтором, вторичностью слова. И это мотив не только деконструкции, в каком-то смысле он всеобщ.
Собственно, где проходит граница между дискурсами теологическим и рациональным, философским, разве границы веры, в пределах которых разуму следует верить, не были достаточно точно указаны Кантом? Проблема, однако, не в том, что, как может показаться, дискурс деконструкции (или же Хайдеггера) является дискурсом теологическим, неявно принимающим онтологические посылки негативной теологии. Скорее она в том, что между дискурсами политики, теологии, философии, науки, начиная с эпохи Просвещения претендующими на раздельность, существует странная тайная взаимосвязь, которая не просто переплетает их между собой, но, оставляя внешне самостоятельными, вводит невидимые правила. Имя этой «невидимой руки» - дискурс исключенного, поскольку, как это будет ясно, у него собственно нет имени, и даже в соответствии с определенной традицией назвать его дискурсом исключения будет некоторым преувеличением. Так, между хайдеггеровским дискурсом, стремящимся коснуться изначального – «изначально забытого» во всей непосредственности его забвения, и дискурсом негативной теологией организуется бесконечный скрытый обмен, с одной стороны, делающий возможным сам этот дискурс, открывающий для него определенный резерв, некоторый «метафизический ресурс», а с другой – лишающий его автономности, делая его на определенном уровне неотличимым от дискурса негативной теологии, постоянно вписывая в этот последний иной – «главный», значимый – дискурс.
Собственно, возможность оценить парадоксальность этого, по сути двойного, дискурса предоставлена самим Деррида, демонстрирующим одновременную ориентацию такого дискурса и на изначальность начала, и на изначальную невозможность начала, одновременно – «с самого начала». И здесь, пока пути Деррида и Хайдеггера не расходятся, это и есть их общее видение. Но представить то, «что показывает, скрывая», то изначальное, или «раннее», которое настойчиво стремится продумать Хайдеггер и к чему должна вернуться наша мысль (ибо, как он часто повторял, – чем более велик мыслитель, тем значительнее его непомысленное), невозможно ни в какой «мысли»(denken), продолжающей всегда держаться языка и его «представления», ни в какой мыслящей поэзии (dichtung), возводящей «дом бытия».
Однако это не значит, что изначальное нельзя некоторым образом стереть, то есть стереть саму запись «бытия», «мысли», и т.д. в новом, более сильном прочтении, тем самым возвращая запись, стирая ее в обратном прочтении как то, что не читается, высвобождая эту невероятную графику в самом записанном. Запись самой записью – стертый, нечитаемый след, код творения, и, одновременно, перформатив, сам акт творения в его осуществлении, открытый бесконечному повторению, – именно он только и может быть возвращен, возвращен письму, в котором он был записан. Письмо, эта необратимая утрата, – произошедшая невосполнимая растрата, образовавшаяся нехватка, – не может быть компенсирована «отныне» никаким смыслом, никаким значением текста, не может быть восстановлена ни в каких новых границах, но смысл должен быть растрачен до конца, умереть, завершая расход, растрачивая всю растрату, окончательно исчезнуть в чьем-то ином, некотором письме. И если письмо как «нехватка» есть то, что с самого начала отмечено работой смерти, то эта растрата растраты осуществляет работу до конца, высвобождая абсолютно невосполнимое, исчезновение, смерть, в которое вписано или которым пишется всякое письмо.
Невосполнимость письма может быть восполнена только полной утратой, абсолютным уничтожением, в котором исчезнувшее исчезает второй раз, до конца, и это повторное исчезновение как раз сохраняет его в исчезновении как окончательно исчезнувшее в некотором особом тексте, письме, хранящем след исчезновения. Это повторное исчезновение, исчезновение исчезновения, «след следа», раскрывает тот горизонт исчезновения, в котором исчезает само письмо, – исчезает и пишется, раскрывая горизонт исчезновения, в котором оно может пропасть, стать непонятным, нечитаемым. То есть стать посланием.
Горизонт послания и горизонт исчезновения – это один и тот же горизонт. (И, соответственно, горизонт сокрытия и раскрытия тоже один и тот же. ) Письмо и есть то исчезновение, которое делает возможным послание, та необратимость, «смерть», в горизонте которой и возможна посланность, посыл без «смысла», вне «жизни», вне «настоящего», вне «времени», и потому открытое для смысла, для чтения. Ведь посланность и есть исчезновение, «отправка».
Иначе говоря, письмо и есть совпадение точки исчезновения и точки появления, чтения и не-чтения, видения и слепоты, – то, что «лежит» на краю. Очевидным следствием этого является совпадение чтения и письма, поскольку парадокс исчезновения заключается в том, что исчезнувшее в письме не есть нечто, существовавшее «ранее»; нет, исчезновение есть лишь акт трансляции, передачи, в котором открывается сама возможность послания, посланности как условия чтения – то есть сокрытие всегда уже произошло. И чтение в качестве повтора исчезнувшего, впервые раскрывающее изначальность, вторящее некому недостижимому первосмыслу, отныне утраченному, но никогда не существовавшему оригиналу, образцу, вписано в акт письма-чтения, в само посылание. Поэтому деконструкция как «мышление письма» вовсе не ориентирована на поиск письма как скрытого, тайного первоначала, архэ, остающегося недоступным: говоря словами Деррида, для «олимпийского взгляда Аполлона» - светового зрения, которое преодолевается лишь дионисийской мудростью Селена, «глазом, открытым в смерть».
Речь не идет о таинственном, первичном крипто-письме, уже навсегда скрывшемся и скрывшим от нас подлинный, первичный смысл, оставшемся запредельной загадкой. Речь не идет о мистическом. Хотя, – и это не противоречит тому, что мы только что сказали, – приведем еще раз слова Деррида: «здесь есть нечто от тайны». Проблема, однако, в том, что сокрытие, осуществляемое в традиционном чтении-письме, недостаточно, метафизично, поскольку чтение происходит внутри презумпции самодостаточности смысла, владения кодом послания, гарантированности настоящего/прошлого, то есть внутри определенного рода сокрытости в отношении сокрытости, оставляющей сокрытость сокрытой. Чтение, раскрывающееся к сокрытости, которое предлагает деконструкция и, в частности, Деррида, и есть чтение, при котором происходит полное сокрытие, в котором целиком исчезает знак, язык как коммуникация, в котором целиком исчезает значение и смысл, там – в зоне максимального сокрытия, которое и есть послание - игра мира, ребус или соучастие первоначал. Речь, конечно же, идет о неисчерпаемости самого сокрытого или сокрытости.
И, быть может, в этом как раз и заключается одно из основных отличий между, с одной стороны, «повторением» метафизики и ее «забытого», непомысленного прошлого, которое развертывает Хайдеггер и с которой он связывает определенную надежду на ее завершение, и, с другой стороны, с деконструкцией, приглашающей приблизиться, заглянуть в «зеркальную бездну», где «нет начала» и где всякое приближение к чему-либо немедленно отошлет к множеству других зеркал, «множеству других отражений, в которых оно существует». Поэтому в деконструкции и не идет речь о завершении метафизики – «по той простой причине, что метафизики как одной метафизики, единой метафизики, некоторой конкретной метафизики нет» и, соответственно, нет такой точки, такого дискурса, из которых ее можно было бы окинуть одним взглядом как целое. И, наоборот, стремление окинуть метафизику одним взглядом, мысленно очертить ее контуры, предъявить ее уже отмечено сокрытием сокрытия, нарциссическим желанием, удерживающим единство некоторого «живого» настоящего в точке говорения, собиранием себя в логосе.
Эта незавершаемость метафизики, метафизического сокрытия, как уже ясно из сказанного раньше, изначальна, поскольку изначальна открытость, о которой Хайдеггер говорит, что «бытие говорит всегда и всегда многими голосами»; а предельная стертость, то есть предельная память послания, открывается как раз в той нечитаемости-читаемости, которая, лишая какого-либо – любого – горизонта, этим «отсутствием» открывает послание, обнаруживая незавершаемую множественность исчезновения, в котором записано послание. Собственно, «войти» в след – это и значит читать неистощимое поле записи, архиписьма, в котором текст всегда уже пишется, в котором он открыт как посланность письма. Сокрытость и есть множественность послания, всегда больше одного, где 1 всегда уже 1+n: дессеминация, и в смысле рассеивания и в смысле де-семинирования, истощения, рассеивания смысла. Это, говоря словами Бергсона, «сверх-жизнь» текста. Письмо всегда и есть дессеминация.
Деконструкция как возвращение письма предлагает чтение странных, не образующих прямой линии графем, в которые вписан «наш» текст, места записи, про которые нельзя сказать ни что они есть, ни что их не существует: чтение того, что получило обозначение онтологической метафоры как метафоры бытия, парадоксальным образом открывающей саму его возможность. В этой измененной по отношению к Хайдеггеру перспективе сокрытия бытия теологическая проблематика получает новый и несколько неожиданный оборот. Поскольку метафизика есть, следуя Хайдеггеру, метафизическая метафора бытия, которому она «дала место», то высвобождение этой особой метафоры возможно лишь как ее повторение в некоторой другой метафоре, «дающей место» первой в отступлении самой метафоры. В таком метафорическом повторении ключевым моментом является именно отступление, поскольку мы меняем направление взгляда, и «отступление» – это то место, которое приоткрывается в метафорическом переводе и откуда становится возможным помыслить метафору метафизики, бытие, обнажая сам изначальный метафорический сдвиг языка. Сама метафора мыслится как место определенной текстуальной вписанности. Метафора показывает, скрывая, и повтор онтологической метафоры (т.е., строго говоря, никакой не метафоры, а того, благодаря чему и возможна метафоричность) освобождает как раз от самой метафоричности как концепта, изначального метафизического концепта, в котором еще продолжают мыслиться отношения метафизики и бытия у Хайдеггера. (+)
В свете вышесказанного становится ясно, что окончательный выход за пределы этого концепта, его полное растворение вовсе не осуществимо, поскольку процесс метафорического удвоения, метафорического «набегания» и есть де-метафоризация, возвращение взятого взаймы концепта метафоры, который представляет собой нечто большее, чем просто концепт, но принадлежит нашей историчности. Говоря другими словами, сокрытие у Хайдеггера мыслится все еще исходя, или, скорее, «внутри» этого концепта, что приводит к постоянному возврату «представления», из которого он настойчиво пытается выйти, к постоянному возвращению сокрытия там, где он стремится его преодолеть, обращаясь к «ранней», «изначальной открытости», алетее, остающейся сокрытой, утаенной. Хайдеггер освобождается от определенного мимезиса метафизики, но он и остается в него включен. Отсюда и вся сложность отношений Хайдеггера с политическим, с историческим повтором изначального, «греческого образца». Но в данном случае важнее то, что дискурс Хайдеггера, стремящегося не говорить языком онто-теологии, метафизики, с определенного момента избегающего слова «бытие», ставящего знак креста поверх этого слова для демонстрации разрыва с традицией, в которой оно понятно, является по своей сути дискурсом апофатическим, и, более того, дискурсом негативной теологии, постоянно говорящей о Боге, не говоря о Нем. Эта вписанность Бога в дискурс определенного не-говорения приобретает у Хайдеггера некую предельную, высшую метафизическую форму, по сравнению с апофатическим дискурсом Платона, говорящего и не говорящего одновременно о «месте всех мест» – хоре, или по сравнению с апофатикой Дионисия Ареопагика и Эркхарта. Это не-говорение образует своего рода необходимый фильтр, «без которого никакой текст не возможен»; в негативной теологии это место – письмо – есть место вписанности Бога в апофатическую речь.
У этой речи своя парадоксальная политика, политика присвоения имен, политика мест и определенного избегания. Уклонения не отчего-то определенного, но уклонения впервые создающего дискурс, открывающего пространство, политическое и его призрачного двойника, а точнее, сонм призраков, с которыми отныне борется Политик. Троп этой безымянности не демонстрируется ни в какой речи и не исчезает ни в каком пере-присвоении имен. Но последствия ее могут быть катастрофичны. Парадокс хайдеггеровской речи заключается в том, что он создал, написал определенную теологию, не написав ее и не желая, как он об этом неоднократно заявлял, ее написать. Однако, – вполне резонно задается вопросом Деррида, – действительно ли он не хотел ее написать, и что значат эти повторяющиеся заявления об абсурдности христианской философии, что это – нонсенс, «круглый квадрат»? Речь в данном случае идет не о внутренне противоречивых мотивах творчества мыслителя, про которые, по крайней мере, сама деконструкция, похоже, не берется судить. Речь идет не о глубинном колебании между мотивами, что никогда не исключено, но о колебании самого дискурса внутри самого письма, внутри записанного языка, его двойной, как минимум, логики: изначальность начала и изначальная невозможность начала, одновременно – «с самого начала».
«То, что я пишу, – не теологический дискурс, но совсем другой… – Да-да, мы как раз это и имеем в виду, говоря о чистоте теологического первоначала …– Нет, это другой дискурс – Да-да, вы это сами понимаете намного лучше, чем говорите…», словно три шага в бреду.
Эта внутренняя вписанность дискурса негативной теологии в дискурс хайдеггеровской «деструкции» метафизики, «внутренний», или секретный, обмен, который между ними происходит, организуя сам значимый хайдеггеровский дискурс, собственно и есть след хайдеггеровского письма, как бы постоянно изгоняющего нечто, его не изгоняя, оставляя в некотором «вовне», которое оказывается внутри – или «нутрью» – текста, и, в данном случае, изгоняя то, что по линии сопротивления этого текста самому себе выстраивается, будучи извлечено из ее «плена», как некая теология – теология изначального, нетронутого сакрального. Это то сопротивление, в преодолении которого организуется и замыкается смысл хайдеггровского текста, то исключенное, что может принимать разные имена – Бога, истины, другого – и что отныне становится местом его вписания, вписываний. Это исключенное, непомысленное приобретает у Хайдеггера – «великого мыслителя» – действительно грандиозные масштабы. Хайдеггер неожиданно вписывает себя в собственный проект, тайно организуя свое собственное непомысленное.
«Я не пишу теологию» – с какого момента это читается как «Я пишу теологию»? С какого момента «Что я пишу?» читается как «Что я не пишу?». Когда наступает роковой момент не-написания чего-то? Собственно, он всегда, как сакратовское акмэ. Но хайдеровское ненаписанное столь необъятно именно в силу его сверх-избегания, избегания речи о Боге, где избегается само слово бытие; оно зачеркивается крестом: «распятое бытие», – скажет Левинас. Это уже графический след Бога, его запись за пределом всякого бытия и всякой метафизики, любой метафизической речи, ставший зримым, единственным, неисчерпаемым местом сокрытия. Что он не написал, что сведено за или под этот знак, уже переставший обозначать, перечеркнутый?
Странный, парадоксальный итог Хайдеггера, всего опыта алетеи, ставшего опытом не-говорения, опытом исключения – религия без веры, сакральное без молитвы, культ без богов, возвращение к первоначалу в противостоянии самой идее первоначала. Хайдеггер эпохи текстов «мыслящей поэзии» – Тракля и Гельдерлина – хранитель сакрального. «На другом конце», как замечает Деррида, тот, кто пошел по альтернативному пути: Левинас. Его исключенное носит действительно несколько иной характер. «От сакрального к святому» – название работы и указание пути человека и человечества. Другой - вера без культа, святость без сакрального, Бог без Бога. И Хайдеггер, и Левинас – каждый по-своему – о чем-то молчат, молчат, продолжая говорить, – то ли о Боге, то ли о Другом, то ли о сакральном, то ли о святом… Молчание их невозможно отличить от разговора, потому что здесь неразличимы явление и явленность, потому что обмен, скрытно меняющий их местами, всегда уже состоялся, и мы не знаем, о чем же мы говорим – молчим о сакральном или святом. След – их неразличимость, неразличимость речи от не-речи, своего от другого, исключенного «вовне». Точка максимальной опасности и возможного спасения, точка максимума веры и максимума безверия – точка послания. Опыт невозможного. И лишь избегая его, мы различаем сакральное и святое. А во всем диапазоне между ними – светское и теологическое, разум и веру, научное и вненаучное. Стоит ли говорить, что эта вера и это сакральное вряд ли противостоят научному и рациональному, нет, характеризуют невозможное сообщество, изначально открытое посланием, самой простой и бесконечно сложной коммуникацией, утерянной и найденной, где «техника» или «религия» есть лишь некая малость, стремление в несимметричном противостоянии исключения организовать свои самодостаточные сообщества.
М.Мамардошвили как-то заметил, что «философ – это тот, кто умеет проводить границы». Мы давно можем расширить эту формулу и сказать, что это также тот, кто умеет стирать без остатка свои следы, оставляя их всем, и кто умеет стирать границы между собой и иным, например, Хайдеггером, не стремясь изгнать его попытки завершения метафизики куда-то вовне, обратившись к самому непомысленному началу, но продолжая вписывать себя в его текст, этот невероятный незавершенный текст, высвобождая, не противостоя и не утверждая. Тот, кто не избегает речи, ни говорит.


---------------


1.Здесь обнаруживается какой-то род наследования от библейской традиции к Къеркегору и Хайдеггеру .
2.См. Например «Поэтика и политика» Ф.Лаку-Лабарт (жн Логос 2000 №3) О мимезисе без мимезиса, в котором организуется политический дискурс М.Хайдеггера.
Сегодня
Реклама

Ссылки от спонсора

Для отправления сообщений необходима Регистрация

Тэги
святое, Сакральное

опции темы


На правах рекламы:
реклама

Часовой пояс в формате GMT +3. Сейчас: 22:50


valhalla.ulver.com RSS2 sitemap
При перепечатке материалов активная ссылка на ulver.com обязательна.
vBulletin® Copyright ©2000 - 2018, Jelsoft Enterprises Ltd.