Valhalla  
вернуться   Valhalla > Тематические форумы > Литература
Регистрация



Для отправления сообщений необходима Регистрация
 
опции темы
старый 31.10.2015, 19:20   #181
Гость
 
Регистрация: 08.2011
Сообщений: 4.857
Изображений: 83
Репутация: 74 | 6
По умолчанию

Цитата:
Ум — это не эрудиция, не умение влезть в любую беседу, наоборот, или, как сказал один премьер, отнюдь!
Ум не означает умение поддерживать разговор с учеными.
Если ты умный, ты поймешь, что ты ничего не понимаешь.
Ум часто говорит молча.
Ум чувствует недостатки или неприятные моменты для собеседника и обходит их.
Ум предвидит ответ и промолчит, если ему не хочется это услышать.
И, вообще, ум что-то предложит.
Глупость не предлагает.
Глупость не спрашивает.
Глупость объясняет.
В общем, с умным лучше.
С ним ты свободен и ленив.
С дураком ты все время занят.
Ты трудишься в поте лица.
Он тебе возражает и возражает... Ибо он уверен!
И от этих бессмысленных возражений ты теряешь силу, выдержку и сообразительность, которыми так гордился.
С дураком ты ни в чем не можешь согласиться.
И чувствуешь, какой у тебя плохой характер.
Поэтому отдохни с умным!
Отдохни с ним, милый!
Умоляю!
Михаил Жванецкий
Old, ONDERMAN, Mila63 и ещё 1 пользователей сказали спасибо.
Сегодня
Реклама

Ссылки от спонсора

старый 01.11.2015, 14:35   #182
Senior Member
 
аватар для ONDERMAN
 
Регистрация: 01.2009
Сообщений: 8.463
Репутация: 45 | 10
По умолчанию


Булат Окуджава
Автобиографические анекдоты
Гений

Это было задолго до войны. Летом. Я жил у тети в Тбилиси. Мне было двенадцать лет. Как почти все в детстве и отрочестве, я пописывал стихи. Каждое стихотворение казалось мне замечательным. Я всякий раз читал вновь написанное дяде и тете. В поэзии они были не слишком сведущи, чтобы не сказать больше. Дядя работал бухгалтером, тетя была просвещенная домохозяйка. Но они очень меня любили и всякий раз, прослушав новое стихотворение, восторженно восклицали: «Гениально!» Тетя кричала дяде: «Он гений!» Дядя радостно соглашался: «Еще бы, дорогая. Настоящий гений!» И это ведь все в моем присутствии, и у меня кружилась голова.
И вот однажды дядя меня спросил:
– А почему у тебя нет ни одной книги твоих стихов? У Пушкина сколько их было… и у Безыменского… А у тебя ни одной…
Действительно, подумал я, ни одной, но почему? И эта печальная несправедливость так меня возбудила, что я отправился в Союз писателей, на улицу Мачабели.
Стояла чудовищная тягучая жара, в Союзе писателей никого не было, и лишь один самый главный секретарь, на мое счастье, оказался в своем кабинете. Он заехал на минутку за какими-то бумагами, и в этот момент вошел я.
– Здравствуйте, – сказал я.
– О, здравствуйте, здравствуйте, – широко улыбаясь, сказал он. – Вы ко мне?
Я кивнул.
– О, садитесь, пожалуйста, садитесь, я вас слушаю!..
Я не удивился ни его доброжелательной улыбке, ни его восклицаниям и сказал:
– Вы знаете, дело в том, что я пишу стихи…
– О! – прошептал он.
– Мне хочется… я подумал: а почему бы мне не издать сборник стихов? Как у Пушкина или Безыменского…
Он как-то странно посмотрел на меня. Теперь, по прошествии стольких лет, я прекрасно понимаю природу этого взгляда и о чем он подумал, но тогда…
Он стоял не шевелясь, и какая-то странная улыбка кривила его лицо. Потом он слегка помотал головой и воскликнул:
– Книгу?! Вашу?!. О, это замечательно!.. Это было бы прекрасно! – Потом помолчал, улыбка исчезла, и он сказал с грустью: – Но, видите ли, у нас трудности с этим… с бумагой… это самое… у нас кончилась бумага… ее, ну, просто нет… финита…
– А-а-а, – протянул я, не очень-то понимая, – может быть, я посоветуюсь с дядей?
Он проводил меня до дверей.
Дома за обедом я сказал как бы между прочим:
– А я был в Союзе писателей. Они там все очень обрадовались и сказали, что были бы счастливы издать мою книгу… но у них трудности с бумагой… просто ее нет…
– Бездельники, – сказала тетя.
– А сколько же нужно этой бумаги? – по-деловому спросил дядя.
– Не знаю, – сказал я, – я этого не знаю.
– Ну, – сказал он, – килограмма полтора у меня найдется. Ну, может, два…
Я пожал плечами.
На следующий день я побежал в Союз писателей, но там никого не было. И тот, самый главный, секретарь тоже, на его счастье, отсутствовал.
Klerkon, Mila63, Aliena и ещё 1 пользователей сказали спасибо.
старый 22.11.2015, 20:49   #183
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 11.863
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 13
По умолчанию

Марк Твен.

РОМАН ЭСКИМОССКОЙ ДЕВУШКИ.

— Хорошо, мистер Твен, я расскажу вам о себе все, что вас интересует, — ответила она нежным, ласковым голосом, спокойно глядя мне в лицо своими честными глазами, — это так любезно и мило с вашей стороны, что вы заинтересовались мной и пожелали узнать меня поближе.

Рассеянно счищая рыбий жир со своих щек маленьким костяным ножом и вытирая его о меховой рукав, она смотрела на пламенные полосы северного сияния, что распластались по небу и окрасили в самые причудливые цвета снежную пустыню и башнеобразные айсберги, — зрелище ослепительное и прекрасное. Наконец она стряхнула с себя задумчивость и собралась поведать мне ту скромную повесть, о которой я просил.

Она уютно устроилась на глыбе льда, служившей нам диваном, и я приготовился слушать.

Она была прелестна. Разумеется, с эскимосской точки зрения. Неэскимосу она, пожалуй, показалась бы несколько полной. Ей только что исполнялось двадцать лет, и она считалась едва ли не самой очаровательной девушкой своего племени. Даже сейчас, на вольном воздухе, несмотря на тяжелую к бесформенную парку с огромным капюшоном, штаны и грубые сапоги, видно было, что лицо у нее уж во всяком случае красивое; что же касается фигуры, то тут приходилось верить на слово. Среди всех гостей, которых беспрерывно принимал и угощал ее радушный и щедрый отец, я не встретил ни одной девушки, которая могла бы сравниться с ней. И все же она не была избалована. Она держалась мило, непосредственно и просто и если и знала о своей красоте, то ничем этого не показывала.

Уже целую неделю она была моим повседневным товарищем, и чем больше я узнавал ее, тем больше она мне правилась. Ее чутко и заботливо воспитали в атмосфере, непривычно утонченной для этого северного края, ибо отец ее считался самым влиятельным человеком в своем племени и достиг вершин эскимосской цивилизации. Вместе с Лаской — так ее звали — я совершал длительные поездки на собаках по бескрайним ледяным просторам и всегда находил ее общество приятным, а беседу интересной. Я отправлялся с ней на рыбную ловлю, но не в ее опасном челноке, а просто следовал за ней по льду и следил, как она поражала рыбу своим смертоносным копьем. Вместе мы охотились на тюленя; несколько раз я наблюдал, как она и вся ее семья выкачивали жир из выброшенного волнами на берег кита, а однажды даже отправился с нею на медвежью охоту, но возвратился с полдороги, ибо в глубине души я боюсь медведей.

Однако она приготовилась начать свой рассказ, и вот что я услышал.

— Наше племя, как и все другие племена, с давних пор кочевало с места на место по берегам замерзших морей, но два года назад моему отцу это надоело, и он выстроил из ледяных глыб вон тот большой дом — видите? Он семи футов высотой и в три или четыре раза длиннее любого другого дома. С тех пор мы здесь и живем. Отец очень гордится своим домом; и это понятно: ведь если вы осмотрели наш дом внимательно, вы, конечно, заметили, насколько он красивее и лучше других. А если вы еще не осмотрели его, сделайте это непременно, потому что такой роскошной обстановки вы нигде больше не увидите. Например, в том конце дома, который вы назвали «гостиной», есть помост, где располагаются гости и хозяева во время еды, такого большого помоста не увидишь ни в каком другом доме, ведь правда?

— Да, ты совершенно права, Ласка. Ваш помост самый большой. У нас в Соединенных Штатах не встретишь ничего подобного даже в самых богатых домах.

Удовольствие и гордость засветились в ее глазах от подобного признания. Я заметил это и принял к сведению.

Я знала, что вы будете поражены, увидев наш помост, — сказала она. — А потом, на нем ведь лежит гораздо больше мехов, чем во всех других домах, и каких только мехов там нет: шкуры тюленя, морской выдры, серебристой лисицы, медведи, куницы, соболя — любые меха, и как их много; и такими же шкурами устланы сделанные из льда скамьи для спанья, которые вы называете «кроватями». А у вас дома помосты и скамьи для спанья убраны лучше?

Конечно нет, Ласка, у нас ничего такого и в помине нет.

Эти слова снова обрадовали ее. Ведь она думала только о количестве мехов, которыми обладал ее отец—эстет, а не об их ценности. Я бы мог объяснить ей, что эта груда дорогих мехов составляет или составила бы в моей стране целое состояние, но она все равно не поняла бы меня, — ее народ не считал это богатством. Я бы мог объяснить, что одежда, которая была на ней, или будничная одежда самых простых людей, окружавших ее, стоила тысячу двести, а то и полторы тысячи долларов и что у себя на родине я не знаю никого, кто ходил бы на рыбную ловлю в таких дорогих туалетах. Но она не поняла бы этого, поэтому я ничего не сказал. Она продолжала:

А потом параши. У нас их две в гостиной и две в другой половине дома. Большая редкость — две параши в гостиной. А у вас дома их две?

При воспоминании об этих парашах я чуть было не задохнулся, но обрел дар речи прежде, чем она это заметила, и сказал с вдохновением:

— Видишь ли, Ласка, мне очень стыдно выдавать секреты моей страны, хотя, думаю, ты никому не скажешь об этом — ведь я доверяю тебе; но, честное слово, даже у самого богатого человека в Нью—Йорке нет двух параш в гостиной.

В наивном восторге она захлопала закутанными в мех руками и воскликнула:

— О, не может быть, не может быть!

Право, я говорю совершенно серьезно, дорогая. Взять, к примеру, Вандербильта. Вандербильт, пожалуй, самый богатый человек на свете. И вот, даже лежа на смертном ложе своем, я оказал бы тебе, что и у него в гостиной нет двух параш. Да у него и одной—то нет — умереть мне на этом месте, если я обманываю тебя!

Ее очаровательные глаза расширились от изумления, и она сказала медленно, с каким—то благоговейным страхом в голосе:

— Как странно! Просто невероятно! Трудно даже понять. Он что, скупой?

— Нет, не то... Дело не в расходах, а... Ну, знаешь, просто он не хочет, что называется, «пускать пыль в глаза». Да, да, именно так. Он по—своему скромный человек и не любит хвастаться.

— Что ж, такая скромность похвальна, — сказала Ласка, — если не доводить ее до крайности. Но как же выглядит его гостиная?

Ну, конечно, она кажется довольно пустой и неуютной, но...

— Так я и знала! Никогда не слышала ничего подобного! А вообще у него хороший дом?

— Да, очень хороший. Он считается одним из самых богатых домов.

Некоторое время девушка сидела молча и задумчиво грызла огарок свечи, очевидно пытаясь до конца осмыслить услышанное. Наконец она вскинула голову и решительно сказала:

— По—моему, есть такая скромность, которая по сути своей хуже хвастовства. Когда человек в состоянии поставить две параши в гостиной и не делает этого, может быть он действительно очень скромен, но куда вероятнее, что он просто пытается привлечь к себе всеобщее внимание. Мне кажется, ваш мистер Вандербильт хорошо знает, что делает.

Я попытался смягчить этот приговор, сознавая, что две параши в гостиной — это еще не то мерило, по которому можно справедливо судить о человеке, хотя в соответствующих условиях это звучит довольно убедительно. Но мнение девушки было непоколебимым, и переубедить ее было невозможно. Затем она. сказала:

— А что, у ваших богатых люден есть такие же скамьи для спанья, как у нас, и они высечены из таких же больших льдин?

— Видишь ли, у нас тоже есть хорошие, очень хорошие скамьи, но сделаны они не на льда.

— Вот это интересно! Почему же их не делают из льда?

Я объяснил ей, с какими трудностями это связано, рассказал о дороговизне льда в стране, где нужно зорко следить за продавцом льда, иначе он вам представит такой счет для оплаты, который будет весить побольше, чем сам лед. Тогда она воскликнула:

— Неужели вы покупаете лед?

— Да, дорогая, конечно.

Она залилась простодушным смехом, а затем сказала:

— О, я еще никогда не слыхала подобной глупости! Ведь льда так много, он же ничего не стоит. Да вот он — на сотни миль вокруг. Я не дала бы. и рыбьего пузыря за весь этот лед.

— Ну, это просто потому, что ты не знаешь ему цены, ты, маленькая провинциальная проступка! Будь он у тебя в Нью—Йорке в середине лета, ты могла бы за него скупить всех китов.

Она недоверчиво посмотрела на меня и сказала:

— Вы говорите правду?

— Чистую правду. Клянусь тебе!

Она задумалась. Потом с легким вздохом сказала:

— Как бы мне хотелось пожить там!

Я просто хотел в доступной дли нее форме дать ей представление о существующем у нас мериле ценностей, но потерпел неудачу. Из моих слов она поняла лишь, что киты в Нью—Йорке дешевы и их там множество; при этой мысли у нее даже слюнки потекли, Необходимо было попытаться смягчить содеянное зло, и я сказал:

— Но если бы ты жила там, тебе совсем не понадобилось бы китовое мясо. У нас его никто не ест.

— Что?!

— В самом деле, никто.

— Но почему?

— Н—ну... Кто его знает. Из предрассудка, пожалуй. Да, да, именно... из предрассудка. Наверно, кто—нибудь, кому нечего было делать, выдумал этот предрассудок, ну а уж когда причуда привьется, она существует до скончания веков.

— Это верно... Совершенно верно, — сказала девушка задумчиво. — Как наше предубеждение против мыла... Знаете, наши племена сначала были настроены против мыла.

Я взглянул на нее, чтобы удостовериться, серьезно ли она говорит. Очевидно, да. Я помялся, а затем осторожно спросил:

— Извини, пожалуйста. У них было предубеждение против мыла? Было? — переспросил я.

— Да, но только сначала. Никто не хотел есть его.

— А, понимаю. Я не сразу уловил твою мысль.

Она продолжала:

— Это был только предрассудок. Сначала, когда чужеземцы завезли сюда мыло, оно никому не понравилось; но как только оно стало модным, все его сразу полюбили, и теперь оно есть у всех, кому это по средствам. А вы любите его?

— Конечно! Я бы умер, если бы у меня его не было, особенно здесь. А тебе оно нравится?

— Я просто обожаю его. А вы любите свечи?

— Я считаю их предметом первой необходимости. А тебе они нравятся?

Глаза ее засияли, и она воскликнула:

— О, не напоминайте мне о них! Свечи!.. И мыло!..

— А рыбьи кишки!

— А ворвань!

— А отбросы!

— А рыбий жир!

— А падаль! А заплесневелая капуста! А воск! А деготь! А скипидар! А черная патока! А...

— О, перестаньте! Замолчите!.. Я умру от восторга!..

— А потом подать все это в корыте, пригласить соседей и попировать всласть!

Однако видение идеального пиршества было чересчур волнующим, и она лишилась сознания, бедняжка. Я растер снегом ее лицо, привел ее в чувство, и вскоре волнение улеглось. Затем она снова возвратилась к своему рассказу.

— Итак, мы поселились здесь, в новом красивом доме. Но я не была счастлива. И вот почему: я была рождена для любви, и без нее для меня не существовало истинного счастья. Мне хотелось, чтобы меня любили ради меня самой. Я хотела поклоняться и искала поклонения; ничто другое, кроме взаимного обожания, не могло удовлетворить мою пылкую натуру. У меня было много поклонников, даже слишком много, но все они страдали одним и тем же роковым недостатком; рано или поздно я обнаруживала его, ни одному не удалось его скрыть: их интересовала не я, а мое богатство.

— Твое богатство?

— Да. Ведь мой отец самый богатый человек нашего племени и даже всех племен в этих местах.

Из чего же состояло богатство ее отца? Это не мог быть дом — каждый в состоянии построить такой же. Это не могли быть меха — они не ценились здесь. Это не могли быть нарты, собаки, гарпуны, лодка, костяные рыболовные крючки и иглы и тому подобные вещи — нет, их не ценили здесь высоко. Что же тогда делало этого человека столь богатым и привлекало в его дом рой алчных женихов? В конце концов я решил, что проще всего спросить об этом у нее. Я так и поступил. Мой вопрос так явно обрадовал девушку, что я понял, как страстно ей хотелось услышать его. Она так же сильно горела желанием рассказать, как и я — узнать. Она доверчиво придвинулась ко мне и сказала:

— Отгадайте, во сколько его оценивают? Никогда не угадаете!

Я притворился, будто глубоко задумался, а она следила за моим озабоченным и напряженным лицом с наслаждением и жадным интересом; и когда наконец я сдался и попросил ее утолить мое любопытство, сказав, во сколько оценивается состояние этого полярного Вандербильта, она прошептала мое в самое ухо, делая ударение на каждом слове:

— В двадцать два рыболовных крючка... не костяных, а чужеземных... сделанных из настоящего железа!

Затем она величественно отпрянула, чтобы насладиться эффектом своих слов. Я постарался сделать все, дабы не разочаровать ее. Я побледнел и пробормотал:

— Великий бог!

— Это так же верно, как то, что вы живы, мистер Твен.

— Ласка, ты обманываешь меня... Не может быть!

Она испугалась и смутилась.

— Мистер Твен, — воскликнула она, — каждое мое слово — чистая правда... каждое слово. Вы же верите мне? Неужели вы не верите мне? Скажите, что верите... пожалуйста, скажите, что верите мне!

— Я... Ну да, я верю... Я стараюсь верить. Но это так все неожиданно. Так неожиданно и поразительно. Ты но должна говорить подобные вещи сразу, без подготовки. Это...

— О, извините меня. Если бы я знала...

— Ничего, ничего. Ты еще молода и легкомысленна и никак не могла предвидеть, какое впечатление произведут твои слова...

— О дорогой, я должна была предвидеть. Почему...

— Видишь ли, Ласка, если бы ты начала с пяти или шести крючков, а потом постепенно...

— А, понимаю, понимаю... Потом постепенно добавила бы один крючок, потом два, а потом… ах, почему я не сообразила сама?

— Ничего, девочка, теперь все в порядке... Мне уже лучше... А скоро и совсем пройдет. Ты понимаешь, сразу сказать обо всех двадцати двух крючках человеку неподготовленному и к тому же не очень крепкому…

— О, это было преступлением. Но вы должны простить меня! Скажите, что прощаете... Пожалуйста!

После долгих и весьма приятных уговоров, ласк и убеждений я простил ее. Она была снова счастлива и вскоре возвратилась к своему повествованию. И тогда я узнал, что семейная сокровищница таит в себе еще одну вещь — по—видимому, какую—то драгоценность — и что она избегает говорить о ней прямо, дабы я вновь не был потрясен. Но мне хотелось узнать, что это такое, и я убеждал Ласку сказать. Она боялась. Однако я настаивал и уверял, что на этот раз я подготовлюсь и возьму себя в руки, так что со мной ничего не случится. Она была полна тревоги, но соблазн открыть мне чудо и насладиться моим изумлением и восхищением был столь велик, что она призналась: сокровище при ней. Еще раз справившись, уверен ли я в своей твердости, она полезла к себе за пазуху и, не сводя с меня тревожного взгляда, вытащила помятый медный квадратик. Я покачнулся, изображая обморок, и душа ее исполнилась восторга и в то же время ушла в пятки от страха. Когда я очнулся и успокоился, ей захотелось тут же узнать, что я думаю о ее сокровище.

— Что я думаю? По—моему, я ничего прелестнее не видел.

— Правда? Как мило, что вы так говорите! Но ведь он в самом деле чудесный, правда?

— Да, конечно. Я не отдал бы его и за весь земной шар.

— Я так и знала, что вы будете восхищены, — сказала она. — Мне он кажется чудесным. И другого такого нет в наших широтах. Люди проходили весь путь от Ледовитого океана, только чтобы взглянуть на него. Вы когда—нибудь видели такую вещь?

Я ответил, что нет, вижу впервые в жизни. Мне было больно произнести эту великодушную ложь, ибо в свое время я видел миллионы таких квадратиков, — эта скромная драгоценность была не чем иным, как помятым старым багажным жетоном Центрального вокзала в Нью—Йорке.

— Боже мой! — сказал я. — Неужели ты носишь его с собой, когда ходишь одна, без охраны и даже без собаки?

— Ш—ш—ш! Не так громко! — ответила она. — Никто не знает, что я ношу его с собой. Все думают, что он лежит в папиной сокровищнице. Обычно он хранится там.

— А где эта сокровищница?

Это был бестактный вопрос, и на какое—то мгновенье она растерялась и насторожилась, но я сказал:

— Полно, не бойся меня. У меня на родине семьдесят миллионов человек, и хоть самому не полагается хвалить себя, но среди них нет ни одного, который не доверил бы мне любого количества рыболовных крючков.

Это успокоило ее, и она рассказала мне, где у них хранятся крючки. Затем она еще раз отклонилась от своего повествования, чтобы похвастаться размером кусков прозрачного льда, которые заменяли стекла в окнах их дома, и спросила, видел ли я что—либо подобное у себя на родине; я совершенно честно признался, что не видел, и это обрадовало ее безмерно, у нее даже не хватило слов выразить свое удовольствие. Ее так легко было обрадовать, а делать это было так приятно, что я продолжал:

— О Ласка, ты счастливая девушка! Этот прекрасный дом, эта изящная драгоценность, это богатство, этот чудесный снег и великолепные айсберги, бескрайние льды, общедоступные медведи и моржи, благородная свобода, великодушие, всеобщее восхищение, всеобщее уважение и преданность — всем этим ты обладаешь, не прилагая к этому никаких усилий; ты молода, богата, прекрасна, тебя добиваются, за тобой ухаживают, тебе завидуют, ни одно твое требование не остается невыполненным, ни одно желание — неудовлетворенным, все, что ты захочешь, будет у тебя — разве это не счастье? Я встречал тысячи девушек, но только о тебе одной можно с полным основанием сказать все это. И ты заслуживаешь этого счастья, Ласка, заслуживаешь, я верю всем сердцем.

Мои слова исполнили со бесконечной гордости и счастья, и она долго благодарила меня за эту заключительную тираду, а ее голос и глаза говорили о том, что она искренне тронута. Наконец она сказала:

— Однако не все так солнечно, есть и теневая сторона. Богатство — тяжкое бремя. Иногда я думаю, но лучше ли быть бедной или по крайней мере не такой безмерно богатой. Мне больно видеть, как смотрят на меня люди соседних племен, когда проходят мимо, и слышать, как они с благоговением говорят друг другу: «Смотрите, это она... дочь миллионера!» А иногда они грустно добавляют: «Она купается в рыболовных крючках, а у нас... у нас ничего нет». Это разбивает мне сердце. Когда я была еще ребенком и мы жили в бедности, мы спали при открытых дверях, если хотели, а теперь... теперь... у нас ночной сторож. В те дни мои отец был великодушен и учтив со всеми, а теперь он суров, высокомерен и не выносит фамильярности. Раньше все его мысли были о нашей семье, а теперь он думает только о своих рыболовных крючках. И из—за его богатства все относятся к нему с раболепным страхом и подобострастием. Прежде никто не смеялся его остротам, всегда избитым, натянутым и плоским, лишенным того, без чего нет настоящей шутки, лишенным юмора; а теперь все смеются и хихикают, услышав его унылые изречения, а если кто молчит, отец ужасно недоволен и не скрывает своего недовольства. Прежде, решая какое—нибудь дело, не спрашивали его советов и не ценили их, если он и отваживался высказаться; мнение отца и сейчас не самое решающее, но тем не менее все восхваляют его мудрость, и он сам тоже присоединяет свой голос к хору похвал, так как у него нет настоящей деликатности и он не страдает избытком такта. Из—за него пала мораль в нашем племени. Прежде наши люди были честными и мужественными, а теперь они стали жалкими лицемерами и насквозь пропитаны подобострастием. В глубине души я ненавижу все повадки миллионеров! Прежде люди нашего племени были скромные и простые, довольствовались костяными крючками своих отцов; теперь их снедает жадность, они готовы поступиться своей честью и совестью, только бы завладеть проклятыми железными крючками чужеземцев. Однако не следует задерживаться на этих грустных мыслях. Как я уже сказала, я мечтала, чтобы меня полюбили только ради меня самой.

И вот мне показалось, что моя мечта начинает сбываться. Однажды я встретила незнакомца, который назвал себя Калулой. Я сказала ему свое имя, и он признался, что любит меня. От благодарности и удовольствия сердце мое чуть не выскочило из груди, потому что я полюбила его с первого взгляда, и я так ему и сказала. Он прижал меня к своей груди и ответил, что не может и мечтать о большем счастье. Мы гуляли вместе по ледяным просторам, рассказывали друг другу о себе и строили планы счастливого будущего. Утомившись, мы сели и пообедали: у него с собой были мыло и свечи, а я захватила жир. Мы проголодались, и никогда еще еда не казалась нам такой вкусной.

Он принадлежал к племени, становища которого находились далеко к северу, и к великой моей радости я узнала, что он никогда не слышал о моем отце. Вернее, он слышал о миллионере, но не знал его имени, поэтому, вы сами понимаете, он и не подозревал, что я богатая наследница. Уж конечно я ему об этом ни слова не сказала. Наконец—то меня полюбили ради меня самой! Что может быть лучше? Я была так счастлива. О, счастливее, чем вы можете себе представить!

Время приближалось к ужину, и я повела его к нам домой. Когда мы подошли к нашему дому, он воскликнул, пораженный:

— Какой чудесный дом! И он принадлежит твоему отцу?

Мне было больно слышать подобный возглас, видеть огонек восхищения в его глазах, но это ощущение быстро прошло, ибо я очень любила его: он казался мне таким красивым, таким благородным. Он понравился всей нашей родне, всем тетушкам, дядюшкам, двоюродным братьям и сестрам. Пригласили гостей, затворили и завесили поплотнее двери, зажгли праздничные светильники, и когда всем спало жарко, уютно и даже душно, началось веселое пиршество в честь моей помолвки.

К концу праздника моего отца одолело тщеславие, и он не смог удержаться от соблазна похвастаться своим богатством и показать Калуле, каким огромным состоянием он владеет, а главным образом, конечно, ему хотелось насладиться изумлением бедняка. Я чуть не плакала, но слезы не помогли бы отговорить отца, поэтому я ничего не сказала, а просто сидела молча и страдала.

На виду у всех отец подошел к тайнику, достал крючки, принес их и высыпал над моей головой так, что они, звеня, упали на помост у колен моего возлюбленного. Конечно, от такого поразительною зрелища у бедного юноши захватило дыхание. Он только широко раскрыл глаза и оцепенел от удивления, не в силах понять, как может один человек обладать столь несметным богатством. Наконец он поднял заблестевшие глаза и воскликнул:

— А, так это ты тот знаменитый миллионер!

Отец и все остальные разразились громким и довольным смехом, а когда отец небрежно собрал сокровища, как будто это был ничего не стоящий, бесполезный хлам, и понес их обратно на место, удивлению бедного Калулы не было границ. Он спросил:

— Неужели ты убираешь их, не пересчитав?

Отец хвастливо захохотал и сказал:

— Ну, почести говоря, сразу видно, что ты никогда не был богат, если один—два рыболовных крючка кажутся тебе таким богатством.

Калула смутился, опустил голову, но ответил:

— Это правда, сэр, у меня никогда не было ни одной такой драгоценности, и я еще не встречал человека, который был бы так богат, что даже не пересчитывал их, ибо самый богатый человек, какого я знал до сих пор, владел только тремя крючками.

Мой глупый отец снова захохотал в притворном восторге, дабы создать впечатление, будто он в самом деле не привык пересчитывать и зорко охранять свои крючки. Он просто притворялся,

Я встретилась и познакомилась с любимым на рассвете; я ввела его в наш дом, когда начало темнеть, спустя три часа — ведь в то время дни становились короткими, наступала шестимесячная полярная ночь. Наш праздник продолжался много часов; наконец гости ушли, а наша семья расположилась вдоль стен на спальных скамьях, и вскоре все, кроме меня, уже видели сны. А я была слишком счастлива, слишком взволнованна, чтобы уснуть. Долго, долго лежала я совсем тихо, и тут у меня перед главами мелькнула какая—то тень и растворилась во мраке, поглощавшем самый дальний конец дома. Я не могла разобрать, кто это был, не разглядела даже, мужчина это или женщина. Наконец тот же человек, а может, и другой, прошел мимо меня в обратном направлении. Я раздумывала, что бы все это могло означать, но, так ни до чего и не додумавшись, уснула.

Не знаю, долго ли я спала, но внезапно проснулась и услышала страшный голос моего отца: «О, великий бог снегов, один крючок пропал!» Я почувствовала, что мне грозит несчастье, и кровь заледенела в моих жилах. Предчувствие оправдалось в то же мгновенье — отец закричал: «Вставайте все и хватайте пришельца!» Со всех сторон понеслись крики и проклятья, в темноте заметались неясные фигуры. Я бросилась на помощь к моему возлюбленному, но было уже поздно — мне оставалось только ждать и ломать себе руки: живая стена отгородила его от меня, ему вязали руки и ноги. И меня не подпускали к нему до тех пор, пока не убедились, что теперь—то он не убежит. Я припала к его бедному, оскорбленному телу и горько плакала на его груди, а мой отец и вся родня издевались надо мною и осыпали его бранью и позорными кличками. Он сносил дурное обращение со спокойным достоинством, отчего я еще больше полюбила его. Я гордилась и была счастлива тем, что страдаю вместе с ним и ради него. Я слышала, как отец приказал созвать старейшин племени, чтобы судить моего Калулу.

— Как? — спросила я. — Не поискав даже потерявшегося крючка?

— Потерявшийся крючок! — закричали все насмешливо.

А отец добавил, презрительно усмехаясь:

— Отойдите все и сторону и соблюдайте полную серьезность — она собирается отыскать этот потерявшийся крючок! О, она несомненно отыщет его!

При этом они все снова засмеялись.

Я не смутилась. У меня не было ни страха, ни сомнения. Я сказала:

— Смейтесь, теперь ваша очередь смеяться. Но наступит и наша, вы увидите.

Я взяла светильник. Я надеялась, что тотчас найду этот проклятый крючок, и принялась за поиски с такой уверенностью, что люди стали серьезней, начиная сознавать, что они, пожалуй, поторопились. Но увы! О, горечь тщетных поисков! Наступило глубокое молчание, оно длилось долго, можно было успеть десять—двенадцать раз пересчитать свои пальцы; а затем сердце мое начало замирать, и вокруг меня снова раздались насмешки; они становились громче, увереннее, и когда наконец я бросила поиски, все разразились злорадным хохотом.

Никто никогда не узнает, что я испытывала в ту минуту. Но любовь поддержала меня, дала мне силы, и я заняла принадлежащее мне по праву место рядом с Калулой, обняла его за шею и шепнула ему на ухо:

Ты не виновен, мой родной, я знаю; но скажи мне это сам ради моего спокойствия, тогда я смогу перенести все, что нас ожидает.

— Он ответил:

Я не виновен, и это так же верно, как то, что я стою сейчас перед лицом смерти. Утешься, о израненное сердце, успокойся, о дыхание мое, жизнь моей жизни.

— Тогда пусть придут старейшины!

И как только я произнесла эти слова, на улице заскрипел снег под ногами, а затем в дверях показались сгорбленные фигуры старейшин.

Мой отец официально обвинил Калулу и подробно рассказал о происшествиях минувшей ночи. Он заявил, что за дверью стоял сторож, а в доме не было никого, кроме членов семьи и пришельца.

— Разве может семья украсть свое собственное имущество?

Он замолк. Старейшины сидели молча. Прошло много долгих минут, пока один за другим они не сказали, каждый своему соседу:

— Обстоятельства говорят не в пользу пришельца.

Как горько мне было слышать его слова. Затем отец сел. О, я несчастная, несчастная! В ту самую минуту я могла доказать невиновность моего возлюбленного, но я и не подозревала об этом!

Главный судья спросил:

— Хочет ли кто—нибудь защищать преступника?

Я встала и сказала:

— Зачем ему нужно было красть этот крючок, или несколько крючков, или даже все крючки? Ведь он мог бы унаследовать все это богатство.

Я стояла в ожидании. Наступило долгое молчание, все тяжело дышали, и меня окутало паром дыхания, словно туманом. Наконец старейшины один за другим несколько раз медленно покачали головами и пробормотали:

— В том, что сказало дитя, есть истина.

О, мое сердце возрадовалось при этих словах — столь непрочным был этот подарок, но столь драгоценным. Я села.

— Если кто—нибудь еще хочет говорить, пусть скажет сейчас, ибо потом придется молчать, — сказал главный судья.

Мой отец встал и сказал:

— Ночью во мраке мимо меня к сокровищнице проскользнула какая—то фигура и вскоре возвратилась. Теперь я думаю, что это был пришелец.

О, я чуть не лишилась чувств! Я надеялась, что это моя тайна, и даже великий бог льдов не смог бы вырвать ее из моего сердца.

Главный судья сурово обратился к бедному Калуле:

— Говори!

Калула помедлил, а затем сказал:

— Да, это был я. Мысль об этих прекрасных крючках не давала мне уснуть. Я пошел туда, целовал и нежно гладил их — я надеялся, что радость, которую я испытываю при виде их, утолит мое беспокойство, а затем и положил их обратно. Может быть, я и уронил какой—нибудь крючок, но не украл ни одного.

О, сделать столь роковое признание в подобном месте! Наступила зловещая тишина. Я знала, что он сам произнес свой смертный приговор и что все копчено. На каждом лице можно было прочесть: «Это признание! Жалкое, трусливое, неискреннее!»

Я сидела чуть дыша и ждала. Наконец я услышала те торжественные слова, которые, я знала, были неминуемы, а каждое произнесенное слово ножом вонзалось мне в сердце.

— По решению суда обвиняемый будет подвергнут испытанию водой.

О, будь он проклят, тот человек, который научил нас этому «испытанию водой»! Его завезли к нам много поколений назад из какой—то далекой, никому неведомой страны. До этого наши отцы пользовались услугами предсказателей и другими ненадежными приемами испытаний, и, конечно, несчастные обвиняемые иногда спасались; но с тех пор, как ввели «испытание водой», которое выдумал человек, более мудрый, чем мы, простые, невежественные дикари, этого уже не случалось. Если человек, подвергшийся этому испытанию, тонет, его признают не виновным, а если он выплывает, это доказывает его вину. Сердце мое разрывалось, ибо я знала; он не виновен, он погибнет в волнах, и я больше не увижу его.

С той минуты я не отходила от него ни на шаг. Все эти драгоценные часы я плакала в его объятьях, а он говорил о своей глубокой любви ко мне, и я была так несчастна... и тем счастлива! Наконец они оторвали его от меня, а я, рыдая, последовала за ними и видела, как его бросили в море... Потом я закрыла лицо руками. Страдание? О, я знаю бездонную глубину этого слова!

В следующее мгновенье люди разразились злобными, торжествующими криками, и я в изумлении отняла руки от лица. О, горестное зрелище — он плыл!

Сердце мое мгновенно превратилось в камень, в лед. Я сказала:

— Он виновен и солгал мне!

Я с презрением отвернулась и ушла домой.

Его отвезли далеко в море и посадили на плавучую льдину, двигавшуюся к югу по великим водам. Затем вся родня возвратилась домой, и отец, сказал мне:

— Твой вор шлет тебе свои предсмертные слова: «Передайте ей, что я невиновен и что все дни, часы и минуты, пока я буду голодать и мучиться, я буду любить ее, думать о ней и благословлять тот день, когда впервые узрел ее прекрасный лик». Очень мило, даже поэтично!

— Он ничтожество, и я не хочу снова слышать о нем, — ответила я.

И подумать только, все это время он был невиновен.

Прошло девять месяцев, девять скучных, печальных месяцев, и наконец наступил день Великого Ежегодного Жертвоприношения, когда все девушки нашего племени моют лица и расчесывают волосы. И при первом же взмахе моего гребня роковой рыболовный крючок выпал из моих волос, где он таился все эти месяцы, а я упала без чувств на руки полного раскаяния отца! Тяжело вздыхая, он сказал:

— Мы убили его, и отныне я уже никогда не улыбнусь!

Он сдержал свое слово. Слушайте: с того дня не проходит и месяца, чтобы я не расчесывала свои волосы. Но какой теперь от этого толк?

Так закончился рассказ бедной девушки, из которого мы узнали, что сто миллионов долларов в Нью—Йорке и двадцать два рыболовных крючка за Полярным кругом делают человека одинаково могущественным, а значит — всякий, кто находится в стесненных обстоятельствах, просто глуп, если он остается в Нью—Йорке, вместо того, чтобы накупить на десять центов рыболовных крючков и эмигрировать.

1893 г.
Mila63 сказал(а) спасибо.
__________________
Кот — животное священное, а люди — животные не священные!
старый 22.11.2015, 20:49   #184
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 11.863
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 13
По умолчанию

Марк Твен.

РОМАН ЭСКИМОССКОЙ ДЕВУШКИ.

— Хорошо, мистер Твен, я расскажу вам о себе все, что вас интересует, — ответила она нежным, ласковым голосом, спокойно глядя мне в лицо своими честными глазами, — это так любезно и мило с вашей стороны, что вы заинтересовались мной и пожелали узнать меня поближе.

Рассеянно счищая рыбий жир со своих щек маленьким костяным ножом и вытирая его о меховой рукав, она смотрела на пламенные полосы северного сияния, что распластались по небу и окрасили в самые причудливые цвета снежную пустыню и башнеобразные айсберги, — зрелище ослепительное и прекрасное. Наконец она стряхнула с себя задумчивость и собралась поведать мне ту скромную повесть, о которой я просил.

Она уютно устроилась на глыбе льда, служившей нам диваном, и я приготовился слушать.



Она была прелестна. Разумеется, с эскимосской точки зрения. Неэскимосу она, пожалуй, показалась бы несколько полной. Ей только что исполнялось двадцать лет, и она считалась едва ли не самой очаровательной девушкой своего племени. Даже сейчас, на вольном воздухе, несмотря на тяжелую к бесформенную парку с огромным капюшоном, штаны и грубые сапоги, видно было, что лицо у нее уж во всяком случае красивое; что же касается фигуры, то тут приходилось верить на слово. Среди всех гостей, которых беспрерывно принимал и угощал ее радушный и щедрый отец, я не встретил ни одной девушки, которая могла бы сравниться с ней. И все же она не была избалована. Она держалась мило, непосредственно и просто и если и знала о своей красоте, то ничем этого не показывала.

Уже целую неделю она была моим повседневным товарищем, и чем больше я узнавал ее, тем больше она мне правилась. Ее чутко и заботливо воспитали в атмосфере, непривычно утонченной для этого северного края, ибо отец ее считался самым влиятельным человеком в своем племени и достиг вершин эскимосской цивилизации. Вместе с Лаской — так ее звали — я совершал длительные поездки на собаках по бескрайним ледяным просторам и всегда находил ее общество приятным, а беседу интересной. Я отправлялся с ней на рыбную ловлю, но не в ее опасном челноке, а просто следовал за ней по льду и следил, как она поражала рыбу своим смертоносным копьем. Вместе мы охотились на тюленя; несколько раз я наблюдал, как она и вся ее семья выкачивали жир из выброшенного волнами на берег кита, а однажды даже отправился с нею на медвежью охоту, но возвратился с полдороги, ибо в глубине души я боюсь медведей.

Однако она приготовилась начать свой рассказ, и вот что я услышал.

— Наше племя, как и все другие племена, с давних пор кочевало с места на место по берегам замерзших морей, но два года назад моему отцу это надоело, и он выстроил из ледяных глыб вон тот большой дом — видите? Он семи футов высотой и в три или четыре раза длиннее любого другого дома. С тех пор мы здесь и живем. Отец очень гордится своим домом; и это понятно: ведь если вы осмотрели наш дом внимательно, вы, конечно, заметили, насколько он красивее и лучше других. А если вы еще не осмотрели его, сделайте это непременно, потому что такой роскошной обстановки вы нигде больше не увидите. Например, в том конце дома, который вы назвали «гостиной», есть помост, где располагаются гости и хозяева во время еды, такого большого помоста не увидишь ни в каком другом доме, ведь правда?

— Да, ты совершенно права, Ласка. Ваш помост самый большой. У нас в Соединенных Штатах не встретишь ничего подобного даже в самых богатых домах.

Удовольствие и гордость засветились в ее глазах от подобного признания. Я заметил это и принял к сведению.

Я знала, что вы будете поражены, увидев наш помост, — сказала она. — А потом, на нем ведь лежит гораздо больше мехов, чем во всех других домах, и каких только мехов там нет: шкуры тюленя, морской выдры, серебристой лисицы, медведи, куницы, соболя — любые меха, и как их много; и такими же шкурами устланы сделанные из льда скамьи для спанья, которые вы называете «кроватями». А у вас дома помосты и скамьи для спанья убраны лучше?

Конечно нет, Ласка, у нас ничего такого и в помине нет!

Эти слова снова обрадовали ее. Ведь она думала только о количестве мехов, которыми обладал ее отец-эстет, а не об их ценности. Я бы мог объяснить ей, что эта груда дорогих мехов составляет или составила бы в моей стране целое состояние, но она все равно не поняла бы меня, — ее народ не считал это богатством. Я бы мог объяснить, что одежда, которая была на ней, или будничная одежда самых простых людей, окружавших ее, стоила тысячу двести, а то и полторы тысячи долларов и что у себя на родине я не знаю никого, кто ходил бы на рыбную ловлю в таких дорогих туалетах. Но она не поняла бы этого, поэтому я ничего не сказал.



Она продолжала:

А потом параши. У нас их две в гостиной и две в другой половине дома. Большая редкость — две параши в гостиной. А у вас дома их две?

При воспоминании об этих парашах я чуть было не задохнулся, но обрел дар речи прежде, чем она это заметила, и сказал с вдохновением:

— Видишь ли, Ласка, мне очень стыдно выдавать секреты моей страны, хотя, думаю, ты никому не скажешь об этом — ведь я доверяю тебе; но, честное слово, даже у самого богатого человека в Нью-Йорке нет двух параш в гостиной.

В наивном восторге она захлопала закутанными в мех руками и воскликнула:

— О, не может быть, не может быть!

Право, я говорю совершенно серьезно, дорогая. Взять, к примеру, Вандербильта. Вандербильт, пожалуй, самый богатый человек на свете. И вот, даже лежа на смертном ложе своем, я оказал бы тебе, что и у него в гостиной нет двух параш. Да у него и одной-то нет — умереть мне на этом месте, если я обманываю тебя!

Ее очаровательные глаза расширились от изумления, и она сказала медленно, с каким-то благоговейным страхом в голосе:

— Как странно! Просто невероятно! Трудно даже понять. Он что, скупой?

— Нет, не то... Дело не в расходах, а... Ну, знаешь, просто он не хочет, что называется, «пускать пыль в глаза». Да, да, именно так. Он по-своему скромный человек и не любит хвастаться.

— Что ж, такая скромность похвальна, — сказала Ласка, — если не доводить ее до крайности. Но как же выглядит его гостиная?

Ну, конечно, она кажется довольно пустой и неуютной, но...

— Так я и знала! Никогда не слышала ничего подобного! А вообще у него хороший дом?

— Да, очень хороший. Он считается одним из самых богатых домов.

Некоторое время девушка сидела молча и задумчиво грызла огарок свечи, очевидно пытаясь до конца осмыслить услышанное. Наконец она вскинула голову и решительно сказала:

— По-моему, есть такая скромность, которая по сути своей хуже хвастовства. Когда человек в состоянии поставить две параши в гостиной и не делает этого, может быть он действительно очень скромен, но куда вероятнее, что он просто пытается привлечь к себе всеобщее внимание. Мне кажется, ваш мистер Вандербильт хорошо знает, что делает.

Я попытался смягчить этот приговор, сознавая, что две параши в гостиной — это еще не то мерило, по которому можно справедливо судить о человеке, хотя в соответствующих условиях это звучит довольно убедительно. Но мнение девушки было непоколебимым, и переубедить ее было невозможно. Затем она. сказала:

— А что, у ваших богатых людей есть такие же скамьи для спанья, как у нас, и они высечены из таких же больших льдин?

— Видишь ли, у нас тоже есть хорошие, очень хорошие скамьи, но сделаны они не на льда.

— Вот это интересно! Почему же их не делают из льда?

Я объяснил ей, с какими трудностями это связано, рассказал о дороговизне льда в стране, где нужно зорко следить за продавцом льда, иначе он вам представит такой счет для оплаты, который будет весить побольше, чем сам лед. Тогда она воскликнула:

— Неужели вы покупаете лед?

— Да, дорогая, конечно.

Она залилась простодушным смехом, а затем сказала:

— О, я еще никогда не слыхала подобной глупости! Ведь льда так много, он же ничего не стоит. Да вот он — на сотни миль вокруг. Я не дала бы. и рыбьего пузыря за весь этот лед.

— Ну, это просто потому, что ты не знаешь ему цены, ты, маленькая провинциальная простушка! Будь он у тебя в Нью-Йорке в середине лета, ты могла бы за него скупить всех китов.



Она недоверчиво посмотрела на меня и сказала:

— Вы говорите правду?

— Чистую правду. Клянусь тебе!

Она задумалась. Потом с легким вздохом сказала:

— Как бы мне хотелось пожить там!

Я просто хотел в доступной дли нее форме дать ей представление о существующем у нас мериле ценностей, но потерпел неудачу. Из моих слов она поняла лишь, что киты в Нью-Йорке дешевы и их там множество; при этой мысли у нее даже слюнки потекли! Необходимо было попытаться смягчить содеянное зло, и я сказал:

— Но если бы ты жила там, тебе совсем не понадобилось бы китовое мясо. У нас его никто не ест.

— Что?!

— В самом деле, никто.

— Но почему?

— Н-ну... Кто его знает. Из предрассудка, пожалуй. Да, да, именно... из предрассудка. Наверно, кто-нибудь, кому нечего было делать, выдумал этот предрассудок, ну а уж когда причуда привьется, она существует до скончания веков.

— Это верно... Совершенно верно, — сказала девушка задумчиво. — Как наше предубеждение против мыла... Знаете, наши племена сначала были настроены против мыла.

Я взглянул на нее, чтобы удостовериться, серьезно ли она говорит. Очевидно, да. Я помялся, а затем осторожно спросил:

— Извини, пожалуйста. У них было предубеждение против мыла? Было? — переспросил я.

— Да, но только сначала. Никто не хотел есть его.

— А, понимаю. Я не сразу уловил твою мысль.

Она продолжала:

— Это был только предрассудок. Сначала, когда чужеземцы завезли сюда мыло, оно никому не понравилось; но как только оно стало модным, все его сразу полюбили, и теперь оно есть у всех, кому это по средствам. А вы любите его?

— Конечно! Я бы умер, если бы у меня его не было, особенно здесь. А тебе оно нравится?

— Я просто обожаю его. А вы любите свечи?

— Я считаю их предметом первой необходимости. А тебе они нравятся?

Глаза ее засияли, и она воскликнула:

— О, не напоминайте мне о них! Свечи!.. И мыло!..

— А рыбьи кишки!

— А ворвань!

— А отбросы!

— А рыбий жир!

— А падаль! А заплесневелая капуста! А воск! А деготь! А скипидар! А черная патока! А...

— О, перестаньте! Замолчите!.. Я умру от восторга!..

— А потом подать все это в корыте, пригласить соседей и попировать всласть!



Однако видение идеального пиршества было чересчур волнующим, и она лишилась сознания, бедняжка. Я растер снегом ее лицо, привел ее в чувство, и вскоре волнение улеглось. Затем она снова возвратилась к своему рассказу.

— Итак, мы поселились здесь, в новом красивом доме. Но я не была счастлива. И вот почему: я была рождена для любви, и без нее для меня не существовало истинного счастья. Мне хотелось, чтобы меня любили ради меня самой. Я хотела поклоняться и искала поклонения; ничто другое, кроме взаимного обожания, не могло удовлетворить мою пылкую натуру. У меня было много поклонников, даже слишком много, но все они страдали одним и тем же роковым недостатком; рано или поздно я обнаруживала его, ни одному не удалось его скрыть: их интересовала не я, а мое богатство.

— Твое богатство?

— Да. Ведь мой отец самый богатый человек нашего племени и даже всех племен в этих местах.

Из чего же состояло богатство ее отца? Это не мог быть дом — каждый в состоянии построить такой же. Это не могли быть меха — они не ценились здесь. Это не могли быть нарты, собаки, гарпуны, лодка, костяные рыболовные крючки и иглы и тому подобные вещи — нет, их не ценили здесь высоко. Что же тогда делало этого человека столь богатым и привлекало в его дом рой алчных женихов? В конце концов я решил, что проще всего спросить об этом у нее. Я так и поступил. Мой вопрос так явно обрадовал девушку, что я понял, как страстно ей хотелось услышать его. Она так же сильно горела желанием рассказать, как и я — узнать. Она доверчиво придвинулась ко мне и сказала:

— Отгадайте, во сколько его оценивают? Никогда не угадаете!

Я притворился, будто глубоко задумался, а она следила за моим озабоченным и напряженным лицом с наслаждением и жадным интересом; и когда наконец я сдался и попросил ее утолить мое любопытство, сказав, во сколько оценивается состояние этого полярного Вандербильта, она прошептала мое в самое ухо, делая ударение на каждом слове:

— В двадцать два рыболовных крючка... не костяных, а чужеземных... сделанных из настоящего железа!

Затем она величественно отпрянула, чтобы насладиться эффектом своих слов. Я постарался сделать все, дабы не разочаровать ее. Я побледнел и пробормотал:

— Великий бог!

— Это так же верно, как то, что вы живы, мистер Твен.

— Ласка, ты обманываешь меня... Не может быть!

Она испугалась и смутилась.

— Мистер Твен, — воскликнула она, — каждое мое слово — чистая правда... каждое слово. Вы же верите мне? Неужели вы не верите мне? Скажите, что верите... пожалуйста, скажите, что верите мне!

— Я... Ну да, я верю... Я стараюсь верить. Но это так все неожиданно. Так неожиданно и поразительно. Ты но должна говорить подобные вещи сразу, без подготовки. Это...

— О, извините меня. Если бы я знала...

— Ничего, ничего. Ты еще молода и легкомысленна и никак не могла предвидеть, какое впечатление произведут твои слова...

— О дорогой, я должна была предвидеть. Почему...

— Видишь ли, Ласка, если бы ты начала с пяти или шести крючков, а потом постепенно...

— А, понимаю, понимаю... Потом постепенно добавила бы один крючок, потом два, а потом… ах, почему я не сообразила сама?

— Ничего, девочка, теперь все в порядке... Мне уже лучше... А скоро и совсем пройдет. Ты понимаешь, сразу сказать обо всех двадцати двух крючках человеку неподготовленному и к тому же не очень крепкому…

— О, это было преступлением. Но вы должны простить меня! Скажите, что прощаете... Пожалуйста!



После долгих и весьма приятных уговоров, ласк и убеждений я простил ее. Она была снова счастлива и вскоре возвратилась к своему повествованию. И тогда я узнал, что семейная сокровищница таит в себе еще одну вещь — по-видимому, какую-то драгоценность — и что она избегает говорить о ней прямо, дабы я вновь не был потрясен. Но мне хотелось узнать, что это такое, и я убеждал Ласку сказать. Она боялась. Однако я настаивал и уверял, что на этот раз я подготовлюсь и возьму себя в руки, так что со мной ничего не случится. Она была полна тревоги, но соблазн открыть мне чудо и насладиться моим изумлением и восхищением был столь велик, что она призналась: сокровище при ней. Еще раз справившись, уверен ли я в своей твердости, она полезла к себе за пазуху и, не сводя с меня тревожного взгляда, вытащила помятый медный квадратик. Я покачнулся, изображая обморок, и душа ее исполнилась восторга и в то же время ушла в пятки от страха. Когда я очнулся и успокоился, ей захотелось тут же узнать, что я думаю о ее сокровище.

— Что я думаю? По-моему, я ничего прелестнее не видел.

— Правда? Как мило, что вы так говорите! Но ведь он в самом деле чудесный, правда?

— Да, конечно. Я не отдал бы его и за весь земной шар.

— Я так и знала, что вы будете восхищены, — сказала она. — Мне он кажется чудесным. И другого такого нет в наших широтах. Люди проходили весь путь от Ледовитого океана, только чтобы взглянуть на него. Вы когда-нибудь видели такую вещь?

Я ответил, что нет, вижу впервые в жизни. Мне было больно произнести эту великодушную ложь, ибо в свое время я видел миллионы таких квадратиков, — эта скромная драгоценность была не чем иным, как помятым старым багажным жетоном Центрального вокзала в Нью-Йорке.

— Боже мой! — сказал я. — Неужели ты носишь его с собой, когда ходишь одна, без охраны и даже без собаки?

— Ш-ш-ш! Не так громко! — ответила она. — Никто не знает, что я ношу его с собой. Все думают, что он лежит в папиной сокровищнице. Обычно он хранится там.

— А где эта сокровищница?

Это был бестактный вопрос, и на какое-то мгновенье она растерялась и насторожилась, но я сказал:

— Полно, не бойся меня. У меня на родине семьдесят миллионов человек, и хоть самому не полагается хвалить себя, но среди них нет ни одного, который не доверил бы мне любого количества рыболовных крючков.

Это успокоило ее, и она рассказала мне, где у них хранятся крючки. Затем она еще раз отклонилась от своего повествования, чтобы похвастаться размером кусков прозрачного льда, которые заменяли стекла в окнах их дома, и спросила, видел ли я что-либо подобное у себя на родине; я совершенно честно признался, что не видел, и это обрадовало ее безмерно, у нее даже не хватило слов выразить свое удовольствие. Ее так легко было обрадовать, а делать это было так приятно, что я продолжал:

— О Ласка, ты счастливая девушка! Этот прекрасный дом, эта изящная драгоценность, это богатство, этот чудесный снег и великолепные айсберги, бескрайние льды, общедоступные медведи и моржи, благородная свобода, великодушие, всеобщее восхищение, всеобщее уважение и преданность — всем этим ты обладаешь, не прилагая к этому никаких усилий; ты молода, богата, прекрасна, тебя добиваются, за тобой ухаживают, тебе завидуют, ни одно твое требование не остается невыполненным, ни одно желание — неудовлетворенным, все, что ты захочешь, будет у тебя — разве это не счастье? Я встречал тысячи девушек, но только о тебе одной можно с полным основанием сказать все это. И ты заслуживаешь этого счастья, Ласка, заслуживаешь, я верю всем сердцем.

Мои слова исполнили со бесконечной гордости и счастья, и она долго благодарила меня за эту заключительную тираду, а ее голос и глаза говорили о том, что она искренне тронута. Наконец она сказала:

— Однако не все так солнечно, есть и теневая сторона. Богатство — тяжкое бремя. Иногда я думаю, но лучше ли быть бедной или по крайней мере не такой безмерно богатой. Мне больно видеть, как смотрят на меня люди соседних племен, когда проходят мимо, и слышать, как они с благоговением говорят друг другу: «Смотрите, это она... дочь миллионера!» А иногда они грустно добавляют: «Она купается в рыболовных крючках, а у нас... у нас ничего нет». Это разбивает мне сердце. Когда я была еще ребенком и мы жили в бедности, мы спали при открытых дверях, если хотели, а теперь... теперь... у нас ночной сторож. В те дни мои отец был великодушен и учтив со всеми, а теперь он суров, высокомерен и не выносит фамильярности. Раньше все его мысли были о нашей семье, а теперь он думает только о своих рыболовных крючках. И из—за его богатства все относятся к нему с раболепным страхом и подобострастием. Прежде никто не смеялся его остротам, всегда избитым, натянутым и плоским, лишенным того, без чего нет настоящей шутки, лишенным юмора; а теперь все смеются и хихикают, услышав его унылые изречения, а если кто молчит, отец ужасно недоволен и не скрывает своего недовольства. Прежде, решая какое-нибудь дело, не спрашивали его советов и не ценили их, если он и отваживался высказаться; мнение отца и сейчас не самое решающее, но тем не менее все восхваляют его мудрость, и он сам тоже присоединяет свой голос к хору похвал, так как у него нет настоящей деликатности и он не страдает избытком такта. Из-за него пала мораль в нашем племени. Прежде наши люди были честными и мужественными, а теперь они стали жалкими лицемерами и насквозь пропитаны подобострастием. В глубине души я ненавижу все повадки миллионеров! Прежде люди нашего племени были скромные и простые, довольствовались костяными крючками своих отцов; теперь их снедает жадность, они готовы поступиться своей честью и совестью, только бы завладеть проклятыми железными крючками чужеземцев. Однако не следует задерживаться на этих грустных мыслях. Как я уже сказала, я мечтала, чтобы меня полюбили только ради меня самой.

И вот мне показалось, что моя мечта начинает сбываться. Однажды я встретила незнакомца, который назвал себя Калулой. Я сказала ему свое имя, и он признался, что любит меня. От благодарности и удовольствия сердце мое чуть не выскочило из груди, потому что я полюбила его с первого взгляда, и я так ему и сказала. Он прижал меня к своей груди и ответил, что не может и мечтать о большем счастье. Мы гуляли вместе по ледяным просторам, рассказывали друг другу о себе и строили планы счастливого будущего. Утомившись, мы сели и пообедали: у него с собой были мыло и свечи, а я захватила жир. Мы проголодались, и никогда еще еда не казалась нам такой вкусной.

Он принадлежал к племени, становища которого находились далеко к северу, и к великой моей радости я узнала, что он никогда не слышал о моем отце. Вернее, он слышал о миллионере, но не знал его имени, поэтому, вы сами понимаете, он и не подозревал, что я богатая наследница. Уж конечно я ему об этом ни слова не сказала. Наконец-то меня полюбили ради меня самой! Что может быть лучше? Я была так счастлива. О, счастливее, чем вы можете себе представить!



Время приближалось к ужину, и я повела его к нам домой. Когда мы подошли к нашему дому, он воскликнул, пораженный:

— Какой чудесный дом! И он принадлежит твоему отцу?

Мне было больно слышать подобный возглас, видеть огонек восхищения в его глазах, но это ощущение быстро прошло, ибо я очень любила его: он казался мне таким красивым, таким благородным. Он понравился всей нашей родне, всем тетушкам, дядюшкам, двоюродным братьям и сестрам. Пригласили гостей, затворили и завесили поплотнее двери, зажгли праздничные светильники, и когда всем спало жарко, уютно и даже душно, началось веселое пиршество в честь моей помолвки.

К концу праздника моего отца одолело тщеславие, и он не смог удержаться от соблазна похвастаться своим богатством и показать Калуле, каким огромным состоянием он владеет, а главным образом, конечно, ему хотелось насладиться изумлением бедняка. Я чуть не плакала, но слезы не помогли бы отговорить отца, поэтому я ничего не сказала, а просто сидела молча и страдала.

На виду у всех отец подошел к тайнику, достал крючки, принес их и высыпал над моей головой так, что они, звеня, упали на помост у колен моего возлюбленного. Конечно, от такого поразительною зрелища у бедного юноши захватило дыхание. Он только широко раскрыл глаза и оцепенел от удивления, не в силах понять, как может один человек обладать столь несметным богатством. Наконец он поднял заблестевшие глаза и воскликнул:

— А, так это ты тот знаменитый миллионер!

Отец и все остальные разразились громким и довольным смехом, а когда отец небрежно собрал сокровища, как будто это был ничего не стоящий, бесполезный хлам, и понес их обратно на место, удивлению бедного Калулы не было границ. Он спросил:

— Неужели ты убираешь их, не пересчитав?

Отец хвастливо захохотал и сказал:

— Ну, почести говоря, сразу видно, что ты никогда не был богат, если один-два рыболовных крючка кажутся тебе таким богатством.

Калула смутился, опустил голову, но ответил:

— Это правда, сэр, у меня никогда не было ни одной такой драгоценности, и я еще не встречал человека, который был бы так богат, что даже не пересчитывал их, ибо самый богатый человек, какого я знал до сих пор, владел только тремя крючками.

Мой глупый отец снова захохотал в притворном восторге, дабы создать впечатление, будто он в самом деле не привык пересчитывать и зорко охранять свои крючки. Он просто притворялся,

Я встретилась и познакомилась с любимым на рассвете; я ввела его в наш дом, когда начало темнеть, спустя три часа — ведь в то время дни становились короткими, наступала шестимесячная полярная ночь. Наш праздник продолжался много часов; наконец гости ушли, а наша семья расположилась вдоль стен на спальных скамьях, и вскоре все, кроме меня, уже видели сны. А я была слишком счастлива, слишком взволнованна, чтобы уснуть. Долго, долго лежала я совсем тихо, и тут у меня перед главами мелькнула какая-то тень и растворилась во мраке, поглощавшем самый дальний конец дома. Я не могла разобрать, кто это был, не разглядела даже, мужчина это или женщина. Наконец тот же человек, а может, и другой, прошел мимо меня в обратном направлении. Я раздумывала, что бы все это могло означать, но, так ни до чего и не додумавшись, уснула.

Не знаю, долго ли я спала, но внезапно проснулась и услышала страшный голос моего отца: «О, великий бог снегов, один крючок пропал!» Я почувствовала, что мне грозит несчастье, и кровь заледенела в моих жилах. Предчувствие оправдалось в то же мгновенье — отец закричал: «Вставайте все и хватайте пришельца!» Со всех сторон понеслись крики и проклятья, в темноте заметались неясные фигуры. Я бросилась на помощь к моему возлюбленному, но было уже поздно — мне оставалось только ждать и ломать себе руки: живая стена отгородила его от меня, ему вязали руки и ноги. И меня не подпускали к нему до тех пор, пока не убедились, что теперь—то он не убежит. Я припала к его бедному, оскорбленному телу и горько плакала на его груди, а мой отец и вся родня издевались надо мною и осыпали его бранью и позорными кличками. Он сносил дурное обращение со спокойным достоинством, отчего я еще больше полюбила его. Я гордилась и была счастлива тем, что страдаю вместе с ним и ради него. Я слышала, как отец приказал созвать старейшин племени, чтобы судить моего Калулу.

— Как? — спросила я. — Не поискав даже потерявшегося крючка?

— Потерявшийся крючок! — закричали все насмешливо.

А отец добавил, презрительно усмехаясь:

— Отойдите все и сторону и соблюдайте полную серьезность — она собирается отыскать этот потерявшийся крючок! О, она несомненно отыщет его!

При этом они все снова засмеялись.

Я не смутилась. У меня не было ни страха, ни сомнения. Я сказала:

— Смейтесь, теперь ваша очередь смеяться. Но наступит и наша, вы увидите.

Я взяла светильник. Я надеялась, что тотчас найду этот проклятый крючок, и принялась за поиски с такой уверенностью, что люди стали серьезней, начиная сознавать, что они, пожалуй, поторопились. Но увы! О, горечь тщетных поисков! Наступило глубокое молчание, оно длилось долго, можно было успеть десять-двенадцать раз пересчитать свои пальцы; а затем сердце мое начало замирать, и вокруг меня снова раздались насмешки; они становились громче, увереннее, и когда наконец я бросила поиски, все разразились злорадным хохотом.

Никто никогда не узнает, что я испытывала в ту минуту. Но любовь поддержала меня, дала мне силы, и я заняла принадлежащее мне по праву место рядом с Калулой, обняла его за шею и шепнула ему на ухо:

Ты не виновен, мой родной, я знаю; но скажи мне это сам ради моего спокойствия, тогда я смогу перенести все, что нас ожидает.

— Он ответил:

Я не виновен, и это так же верно, как то, что я стою сейчас перед лицом смерти. Утешься, о израненное сердце, успокойся, о дыхание мое, жизнь моей жизни.

— Тогда пусть придут старейшины!

И как только я произнесла эти слова, на улице заскрипел снег под ногами, а затем в дверях показались сгорбленные фигуры старейшин.

Мой отец официально обвинил Калулу и подробно рассказал о происшествиях минувшей ночи. Он заявил, что за дверью стоял сторож, а в доме не было никого, кроме членов семьи и пришельца.

— Разве может семья украсть свое собственное имущество?

Он замолк. Старейшины сидели молча. Прошло много долгих минут, пока один за другим они не сказали, каждый своему соседу:

— Обстоятельства говорят не в пользу пришельца.

Как горько мне было слышать его слова. Затем отец сел. О, я несчастная, несчастная! В ту самую минуту я могла доказать невиновность моего возлюбленного, но я и не подозревала об этом!

Главный судья спросил:

— Хочет ли кто-нибудь защищать преступника?

Я встала и сказала:

— Зачем ему нужно было красть этот крючок, или несколько крючков, или даже все крючки? Ведь он мог бы унаследовать все это богатство.

Я стояла в ожидании. Наступило долгое молчание, все тяжело дышали, и меня окутало паром дыхания, словно туманом. Наконец старейшины один за другим несколько раз медленно покачали головами и пробормотали:

— В том, что сказало дитя, есть истина.

О, мое сердце возрадовалось при этих словах — столь непрочным был этот подарок, но столь драгоценным. Я села.

— Если кто—нибудь еще хочет говорить, пусть скажет сейчас, ибо потом придется молчать, — сказал главный судья.

Мой отец встал и сказал:

— Ночью во мраке мимо меня к сокровищнице проскользнула какая-то фигура и вскоре возвратилась. Теперь я думаю, что это был пришелец.

О, я чуть не лишилась чувств! Я надеялась, что это моя тайна, и даже великий бог льдов не смог бы вырвать ее из моего сердца.

Главный судья сурово обратился к бедному Калуле:

— Говори!

Калула помедлил, а затем сказал:

— Да, это был я. Мысль об этих прекрасных крючках не давала мне уснуть. Я пошел туда, целовал и нежно гладил их — я надеялся, что радость, которую я испытываю при виде их, утолит мое беспокойство, а затем и положил их обратно. Может быть, я и уронил какой-нибудь крючок, но не украл ни одного.

О, сделать столь роковое признание в подобном месте! Наступила зловещая тишина. Я знала, что он сам произнес свой смертный приговор и что все копчено. На каждом лице можно было прочесть: «Это признание! Жалкое, трусливое, неискреннее!»

Я сидела чуть дыша и ждала. Наконец я услышала те торжественные слова, которые, я знала, были неминуемы, а каждое произнесенное слово ножом вонзалось мне в сердце.

— По решению суда обвиняемый будет подвергнут испытанию водой.

О, будь он проклят, тот человек, который научил нас этому «испытанию водой»! Его завезли к нам много поколений назад из какой-то далекой, никому неведомой страны. До этого наши отцы пользовались услугами предсказателей и другими ненадежными приемами испытаний, и, конечно, несчастные обвиняемые иногда спасались; но с тех пор, как ввели «испытание водой», которое выдумал человек, более мудрый, чем мы, простые, невежественные дикари, этого уже не случалось. Если человек, подвергшийся этому испытанию, тонет, его признают не виновным, а если он выплывает, это доказывает его вину. Сердце мое разрывалось, ибо я знала; он не виновен, он погибнет в волнах, и я больше не увижу его.

С той минуты я не отходила от него ни на шаг. Все эти драгоценные часы я плакала в его объятьях, а он говорил о своей глубокой любви ко мне, и я была так несчастна... и тем счастлива! Наконец они оторвали его от меня, а я, рыдая, последовала за ними и видела, как его бросили в море... Потом я закрыла лицо руками. Страдание? О, я знаю бездонную глубину этого слова!

В следующее мгновенье люди разразились злобными, торжествующими криками, и я в изумлении отняла руки от лица. О, горестное зрелище — он плыл!

Сердце мое мгновенно превратилось в камень, в лед. Я сказала:

— Он виновен и солгал мне!

Я с презрением отвернулась и ушла домой.

Его отвезли далеко в море и посадили на плавучую льдину, двигавшуюся к югу по великим водам. Затем вся родня возвратилась домой, и отец, сказал мне:

— Твой вор шлет тебе свои предсмертные слова: «Передайте ей, что я невиновен и что все дни, часы и минуты, пока я буду голодать и мучиться, я буду любить ее, думать о ней и благословлять тот день, когда впервые узрел ее прекрасный лик». Очень мило, даже поэтично!

— Он ничтожество, и я не хочу снова слышать о нем, — ответила я.

И подумать только, все это время он был невиновен.

Прошло девять месяцев, девять скучных, печальных месяцев, и наконец наступил день Великого Ежегодного Жертвоприношения, когда все девушки нашего племени моют лица и расчесывают волосы. И при первом же взмахе моего гребня роковой рыболовный крючок выпал из моих волос, где он таился все эти месяцы, а я упала без чувств на руки полного раскаяния отца! Тяжело вздыхая, он сказал:

— Мы убили его, и отныне я уже никогда не улыбнусь!

Он сдержал свое слово. Слушайте: с того дня не проходит и месяца, чтобы я не расчесывала свои волосы. Но какой теперь от этого толк?

Так закончился рассказ бедной девушки, из которого мы узнали, что сто миллионов долларов в Нью-Йорке и двадцать два рыболовных крючка за Полярным кругом делают человека одинаково могущественным, а значит — всякий, кто находится в стесненных обстоятельствах, просто глуп, если он остается в Нью-Йорке, вместо того, чтобы накупить на десять центов рыболовных крючков и эмигрировать.

1893 г.
ONDERMAN и Aliena сказали спасибо.

Последний раз редактировалось Klerkon: 22.11.2015 в 21:21.
старый 17.03.2016, 19:38   #185
Гость
 
Регистрация: 08.2011
Сообщений: 4.857
Изображений: 83
Репутация: 74 | 6
По умолчанию

Виктор Гюго отправил издателю рукопись романа «Отверженные» с сопроводительным письмом:
«?»
Ответ был не менее лаконичен:
«!»
ONDERMAN, Haleygr, Klerkon и ещё 1 пользователей сказали спасибо.
старый 17.03.2016, 20:51   #186
Super Moderator
 
аватар для Haleygr
 
Регистрация: 04.2009
Проживание: TERTIA ROMA
Возраст: 55
Сообщений: 1.111
Репутация: 0 | 0
По умолчанию

Лапидарная получилась переписка.
старый 09.04.2016, 18:24   #187
Гость
 
Регистрация: 08.2011
Сообщений: 4.857
Изображений: 83
Репутация: 74 | 6
По умолчанию

Релакс по-Одесски
"- Слушайте, Король, - сказал молодой человек, - я имею вам сказать пару слов".

И. Бабель

Первые дни апреля! Вместе с первым настоящим солнцем в этом году резко пришло лето. Можно сказать, весны практически не было, а то, что по календарю называлось зимой, резко перешло в то, что по факту является летом. Ясно, что это, почти летнее тепло, дается природой авансом и в ближайшие дни в погоде вполне вероятен откат назад в неуютный холод ранней весны.

По-зимнему еще голые деревья, резко возбужденные двадцатиградусным теплом, в сумасшедшем темпе распускают свои почки, как в спринтерском забеге соревнуясь друг с другом - кто быстрей! Городское теплоснабжение, как всегда, опаздывает не только начать сезон, но и завершить его и горячие радиаторы в сочетании с настежь открытыми окнами, кажется, еще больше усиливают непривычное в эту пору тепло в городе.

Эти два-три дня удачно совпали с выходными, и Одесса, изнывающая от неожиданной жары в своих квартирах и не переодевшаяся еще в одежду следующего сезона, повалила к свежести моря, на пляжи, незанятые пока приезжими. Нет, не то, чтобы здесь не любили приезжих, одесситы - достаточно гостеприимный народ, просто в разгар сезона занятому одесситу трудно конкурировать с приезжим отпускником за место на доступных пляжах, которых с каждым годом становится все меньше. Главное сокровище одесситов - море, медленно, но уверенно становится не совсем общедоступным. Но сейчас не о грустном!

Подходим к обрыву, оставляя за спиной город с улицами и переулочками, когда-то гармонично застроенными ракушечником и теперь не совсем удачно соседствующим с современной бетонной застройкой, давящей своей несоразмерностью. Все это осталось позади, а впереди, сквозь еще безлистные деревья морских склонов, открывается вечная природная гармония - поблескивающая на солнце водная стихия. Жадно вдыхаем полной грудью ее свежесть и внутри нас что-то начинает переформатироваться, устанавливая другой порядок, другой набор критериев, определяющих ценности. Все, что осталось за спиной, отходит на второй план и становится каким-то малозначительным.

А мы вливаемся в один из многочисленных человеческих ручейков, стекающих по склонам вниз к воде и вот почти у цели! Море у одесских берегов имеет особенный оттенок - золотисто-зеленоватый. Приходилось видеть то же Черное море у крымских берегов, у берегов Кавказа, также воды Персидского залива у побережья Дубая и Балтийское море у литовских берегов. Нигде не видела такого уютного, ласкового оттенка, как у нас! Он так же неповторим, как и сама Одесса!

Неподалеку от берега, радуясь отличной погоде, водят хороводы маленькие учебные яхточки. Вот очередная их стайка выпорхнула из яхт-клуба и тоже завертелась по часовой стрелке, образовав круг. На более почтительном расстоянии от берега на рейде застыли суда посолиднее. На их фоне яхточки кажутся детьми, резвящимися на мелководье.
Ступаем на песок пляжа и поневоле отвлекаемся от происходящего в море - здесь, непосредственно рядом с нами, так много интересного и уху, и глазу. Фактически сейчас мы присутствуем на открытии сезона одной из одесских морских тусовок. Такая концентрация коренных одесситов здесь бывает дважды в год. Первая - когда отдыхающие еще не съехались, в апреле; вторая - когда они уже разъехались, в октябре.

Вот, тактично, поодаль от всех, уютно расположился на солнышке неопрятный мужчина, неопределенного возраста, в грязной одежде. Весь его вид и стоящий рядом целлофановый кулек, из которого выглядывало ухо изрядно засаленной кроличьей ушанки, выдавали в нем бомжа, дождавшегося, наконец, вожделенного тепла. Скоро и помыться здесь можно будет - наверное, думает он сейчас.
А вот устроилась пожилая пара. Мужчина в полосатой матросской майке, а серьезно отягощенная весом "дама" в закатанных до коленей трикотажных брюках и белом, роскошного размера, бюстгальтере, который правильнее было бы назвать каркасной конструкцией текстильного происхождения. Не обращая ни на кого внимания, они расположились по краям подстилки, образовав между собой импровизированный обеденный стол, достойный любой одесской коммуналки. Посредине стояла кастрюлька с торчащими из-под крышки куриными ножками и половником. В мисочках был разлит зеленый борщ, распространяющий неуместно вкусный запах. Пожилые супруги обедали и громко обсуждали жениха Софочки.

Неподалеку над раскрытой книгой сидела девушка, похоже, иногородняя. Студентка.
Периодически она отвлекалась от чтения, доставала из кармана горсть семечек и щелкала, чем привлекла к себе нескольких чаек, голубя и пару воробьев. Заметив расхаживающих в ожидании лакомства птиц, достала из кармана остатки и бросила стайке, чем вызвала восторженный птичий шум. Он отвлек от семейной трапезы пожилую даму в огромном бюстгальтере. "Ой, деточка, ты как наша внучка Софочка, такая добрая! Ты угостила птичек, я хочу угостить тебя. Поешь, деточка, домашней еды. Мама далеко?" Она налила в свободную мисочку половник борща и протянула девушке.

Спиной к ним стояла весьма солидного вида женщина бальзаковского возраста в распахнутом меховом пальто. Она внимательно рассматривала загорелого мускулистого мужчину, только что вышедшего после омовения из воды и растирающегося полотенцем. Мужчина фыркал то ли от удовольствия, то ли от холода. Брызги долетали до женщины, но она не делала и шагу назад.

Чуть дальше от кромки воды молодой мужчина при полном параде, включающем темный костюм и строгие полуботинки, разговаривал по телефону и ходил взад-вперед около двух сидящих женщин. Жена и теща. Обе чинно, как на троне, восседали на раскладных стульях и не отрывались от созерцания морских просторов. "Хватит гнать эти химины куры, пересчитай, сколько это будет в зеленых, в наших тугриках я не понимаю..." - нервно выхаживал рядом зять. Резко повернувшись для дефиле в обратном направлении, он чуть было не столкнулся со старушкой, вернее с ее большой широкополой шляпой, на которой красовался искусственный яркий цветок невероятных размеров.

Старушка была почтеннейшего возраста, маленькая, сухонькая, сгорбленная и ее шляпа, как яркая шляпка мухомора, выдаваясь далеко вперед, намного опережала хозяйку. Она была из тех одесситок, которые по-прежнему воспринимают себя как в молодости и не приемлют нынешнее реальное состояние своей внешности. Ее щеки были краснее революционных полотнищ - ну что поделаешь, если неудобно делать макияж в очках, а без них этот цвет кажется вполне нормальным. Помада была из той же палитры. На цветной тесемочке она тащила за собой крохотную "портативно - карманную" собачку, в кружевном стеганом жилете и с бантиками на ушках. Крошке неудобно было передвигаться по песку и периодически она, упираясь всеми четырьмя лапками, протестовала. Из-под шляпки тотчас доносилось: "Басенька, девочка моя, не капризничай, нам ходить пешком полезно!"
Молодые родители, ползая на коленях, снимали кинокамерой своего годовалого малыша, который увлеченно возился с игрушками в песке. Ему то и дело приходилось отмахиваться от папы, постоянно просившего посмотреть в камеру и отвлекавшего от захватывающего занятия - перевозки песка ярким грузовичком. Занятие выгодно отличалось от аналогичных ненатуральных действий дома на ковре.

Но вот у папы зазвонил телефон, камера перекочевала к маме. "Гарик, ну и где вы все, наконец? Мы тут уже почти сняли фильм с Аликом, но без Никиты... Что?.. Кашляет?.. А, может, здесь на солнышке это пройдет?.. Ладно, в другой раз... ну-ну, интересно... может стать совсем интересным, если цена будет вдвое меньше..." - дальше папа увлекся взрослой темой. Торговля и бизнес это то, что у одесситов получается чуть-чуть лучше, чем у других.
Рядом "припарковался" детский транспорт и многочисленная родня, сопровождающая его, вздохнула с облегчением - детская коляска по песку передвигается гораздо труднее, чем "паркетный" джип по отечественному бездорожью. Как только движение прекратилось, сразу раздался детский плач. Кто-то из родственниц малыша взял его на руки и попытался успокоить, но из этого ничего не вышло. Тогда его дедушка, уже успевший снять обувь и закатать брюки, зашел с ребенком в воду, перевернул его лицом вниз и стал раскачивать над самой водой так, как будто хотел бросить кроху в воду. От неожиданности все вокруг застыли... Плач прекратился и тут же сменился смехом взахлеб - коренные одесситы не боятся моря и любят его уже с пеленок!

Этот кусочек морского побережья сегодня, наверное, можно было бы сравнить с осколком разбитой голографической пластинки, в котором, как в капле воды, отразился дух разношерстной, разноплеменной и, в то же время, самобытной Одессы. На протяжении своего, более, чем двухсотлетнего существования, здесь бок - о - бок друг с другом всегда ухитрялась мирно уживаться пестрая публика, которая привыкла относиться к жизни по-философски и с юмором. Существует, наверное, в этом городе что-то вроде негласной формулы вежливого сосуществования, аналогичной той, к которой пришло стадо дикобразов в притче Артура Шопенгауэра. Притча эта в свое время поразила меня своим изяществом и, думаю, стоит того, чтобы кратко привести ее здесь.

В холодный зимний день, чтобы не замерзнуть, стадо дикобразов улеглось тесной кучей, но вскоре уколы от игл соседей заставили их лечь дальше друг от друга. Необходимость согреться заставила их все же снова придвинуться. Так они метались из одной крайности в другую, пока не нашли то умеренное расстояние между собой, когда и иглы соседей не колют, и холод можно переносить. Отличная аналогия разумных человеческих отношений в обществе!

Тренировка морских хороводов завершилась и учебные малютки-яхты друг за дружкой, как стайка утят, стали скрываться за молом яхт-клуба. К одному из великанов, белеющих на рейде, подошел неказистый портовый катерок, издал сигнальный звук, развернулся и тихо пошел в сторону порта. Белая махина медленно двинулась за ним. За спиной солнце приближалось к верхней кромке обрывистого одесского берега и, казалось, его диск, там наверху, опускается прямо в город. Со стороны моря повеял прохладный ветерок.

В какой-то момент показалось, что я в театре и смотрю спектакль "за Одессу", выражаясь одесским языком. Вот живые человеческие ручейки потянулись вверх по склонам, теперь обратно в город, как зрители из театра после представления. Только здесь они одновременно были и действующими лицами тоже. На сегодня спектакль окончен...
Е.Н.Григорян
ONDERMAN, Klerkon и Aliena сказали спасибо.
старый 10.04.2016, 00:08   #188
Old
Administrator
 
аватар для Old
 
Регистрация: 06.2006
Сообщений: 6.904
Записей в дневнике: 1
Репутация: 25 | 10
По умолчанию

В. Михайлов "Тогда придите, и рассудим".
Фрагмент.


Цитата:
Ульдемир стоял на дороге - полевой, была она просто
полосой убитой земли между огромными полотнищами чернозема, одно из
которых уже почти совсем закрыто было плотно зеленым ворсом взошедших
хлебов, другое же темнело: до половины - матовой чернотой свежей пашни,
дальше же - посветлее, плотной поверхностью еще не поднятой земли. В
отдалении, по линии раздела двух этих частей, двигалось что-то,
приближалось медленно, но упорно.
Ульдемир поднял руки к глазам, как если бы приходилось смотреть против света (хотя свет здесь был отовсюду, и ни один предмет не бросал тени) и увидел: широкогрудые, рослые, на сильных ногах ступали две лошади в упряжке, сытые, могучие; позади них человек - мощный, загорелый, полуголый с силой налегал на рукоятки плуга, как сперва показалось капитану, но когда пахарь приблизился, Ульдемир увидел, что даже и не плуг то был, - хотя бы простенький, однолемешный, но соха, примитивная, простая соха, деревянная, неуклюжая - предпрошедшее время, плюсквамперфектум агротехники. Каторжная работа, - подумал про себя Ульдемир, жалея того, кому приходилось проводить дни свои в таком непроизводительном, однообразном и изнурительном труде, и прикидывая одновременно, как уместен оказался бы тут даже простой трактор его эпохи - не говоря уже о той машинерии, какой оснащено было сельское хозяйство новой, благополучной Земли, милой планеты.
Свет и небо, переходившие там, где надлежало быть горизонту, в неразличимую дымку, были словно знакомы ему, но чтобы здесь даже плуга железного завести не могли, казалось ему невозможным. Убожество, бедность? Но - теперь это было видно точно - лошади были не замотанные клячи, а таких статей, что в его времена кочевали бы с выставки на выставку, вызывая восторженно-деловой интерес специалистов; да и сам пахарь выглядел олимпийским тяжеловесом, и не представить было, что перебивался он с хлеба на квас, что в образованном
сознании капитана Ульдемира было прочно связано с такой вот технологией...

Ульдемир смотрел и лишь качал головой, то ли осуждая, то ли удивляясь. Тем
временем землепашец закончил борозду у самой дороги, но поворачивать
обратно не стал, а опрокинул соху, посмотрел на Ульдемира без видимого
удивления, улыбнулся и кивнул со сдержанным, но не враждебным
достоинством. В нескольких шагах, подле дороги, белым полотенцем было
покрыто что-то небольшое; пахарь подошел, снял полотенце, поднял кувшин,
странно сверкнувший, словно был он вырезан из единого кристалла хрусталя,
пахарь напился, снова глянул на Ульдемира и протянул кувшин ему, ни о чем
не спрашивая. Капитан почувствовал, что и в самом деле хочет пить, очень
даже; он перенял сверкающий сосуд с прозрачной жидкостью, поднес ко рту,
понюхал, потом не без опаски отхлебнул. То была простая вода, не ледяная
(по такой жаре это было бы хуже), но холодная, чистая, вкусная. Напившись
экономно, капитан перевел дыхание, вернул кувшин и тоже улыбнулся и
взглянул на пахаря уже повнимательнее. И вдруг как-то разом узнал его -
словно было что-то затянуто покрывалом и лишь контуры угадывались, но вот
покрывало исчезло, и возникли определенные черты. Ульдемир смотрел, не
соглашаясь с самим собой, не допуская, что он действительно видит это, а
пахарь стоял спокойно и смотрел Ульдемиру в глаза, и лишь какой-то намек
на улыбку таился в углах его губ - на улыбку добрую, хорошую, понимающую,
не ехидную и не хвастливую улыбку человека, какая возникает, когда удается
наконец чем-то удивить другого: долго мечтал, и вот однажды получилось.
Нет, без всего этого, без выпирающего сознания произведенного эффекта, а
просто по-доброму улыбался старый друг и спутник.
Ульдемир, все еще боясь, поверил, однако, наконец и хотел сказать "Здравствуй", но слово не вырвалось, его перекосило где-то внутри, словно патрон в патроннике, так что капитан только порывисто мотнул головой.
- Ничего, - сказал пахарь, - весьма рад видеть тебя здравствующим и благополучным.
Капитан снова дернул головой, словно лошадь, но тут наконец-то и голос прорезался.
- А ты, ты-то как? - выговорил он громко, почти закричал.
- Да слава богу, как видишь.
- Но как, как?..
Собеседник усмехнулся.
- Мы ведь сего не знали, Ульдемир, - сказал он. - И ничего в том нет удивительного, потому что всякое знание есть лишь краешек знания, а они воображали, что ежели умеют более нашего, то и знают больше, на деле же это не так.
- Да скажи же!..
- Просто все, капитан. Уж проще некуда.
- Погоди... Но мы же... Ты прости нас. Так все нелепо получилось на Дали. Мы жалели, мы вернулись потом, искали - не нашли...
- И не могли. Нас ведь тут убить нельзя. Человек только в своем времени смертный, а чуть только он вырвался из своего времени в иное, будущее - там его уже не убить. И если кому
кажется, что все же убили, на деле сие означает лишь, что человек возвращается к истоку своему, к началу - туда, откуда его взяли, и там живет далее.
- Значит, ты тогда...
- Потому вы меня и не обрели.
- А потом?
- Рассказывать долго, в другой раз как-нибудь, встретимся же
еще. Но вот ныне я здесь, и уж отсюда - никуда.
- Здесь?.
- На Фермеровской ниве тружусь; оказался достоин.

Ульдемир снова окинул взглядом бескрайнее поле и незамысловатый инструмент.

- Что же тебе ничего получше не смогли дать? - спросил он, для верности указав на соху. - Трактор здесь не помешал бы. Верно? Тем более, ты - человек, всякие технические сложности превзошедший...
- Да нет, неверно, пожалуй, - возразил Иеромонах непринужденно, словно именно такого вопроса ждал и ответ заготовил заранее. - Есть любители и такого; но по мне - ничего нет лучше, - он кивнул в сторону своей упряжки. - Жизнь общается с жизнью, и нет никакого мертвого вещества: и я жив, и лошади мои, и земля живая, и дерево было живым и никогда не бывает совсем мертвым, пока не сгорит.

Последнее относилось, надо полагать, к сельскохозяйственному орудию.

- Не люблю, как пахнет железо, особенно в работе. Надышался вперед на все
времена в нашей железной коробке.
- Вот как... А я-то думал, что ты к нашему делу приохотился.
- Так оно вроде и было. Человек, сам знаешь, может привыкнуть ко всякому, ты вот привык же там, на Старой планете; то, что у нас было, - далеко не худшее, не хочу зря хулить; но я вот понял в конце концов, что настоящая моя жизнь - пахать землю, и именно так: сошкой, на паре коней, вот в чем моя красота. Но моя жизнь - она не для каждого: жизнь у любого человека своя.
- Однако вряд ли ты таким способом много наработаешь.
- Эх, еще не понимаешь ты, капитан; но поймешь. Я тут наработаю много, мно-ого!
ONDERMAN, Haleygr и Klerkon сказали спасибо.
старый 11.06.2016, 00:50   #189
Old
Administrator
 
аватар для Old
 
Регистрация: 06.2006
Сообщений: 6.904
Записей в дневнике: 1
Репутация: 25 | 10
По умолчанию

Мери Рено "Тезей".
Отрывок, разговор Тезея с сыном.

Цитата:
— Обеты, клятвы — это ведь для того, чтобы связать себя, если передумаешь. Я дам обет, если меня попросят, но это неважно.
— Какому богу? — спросил я. Лучше было покончить с этим поскорей.
— Если я дам обет, — говорит, — то Асклепию. Когда буду готов.
Это было нечто новое. У него и теперь было что-то на уме, о чем он не станет говорить, — как было всегда, — но это он сказал без раздумья, сразу и искренне. Да он всегда был загадкой, с самого рождения… Я ожидал каких-нибудь высокопарных слов, но он продолжал:
— Знаешь, это началось с лошадей… — Помолчал, задумавшись… — Я часто лечил их, мне это всегда нравилось… Быть может, это идет от Посейдона? — Улыбка у него была чудесная, женщина бы от нее таяла… — А потом так случилось, что пришлось помочь человеку, и это меня захватило. И я начал задумываться: а зачем люди?
Такого вопроса я никогда не слыхал. Меня будто ударило: если человек начинает спрашивать такое — чем это кончится?.. Это же всё равно что заглядывать в черный водоворот, а его воронка — глубокая, бездонная — тянет в закрученную глубину — вниз, вниз… Посмотрел на парня — ничего… Он не напуган, не плохо ему, только чуть-чуть не в себе; другой на его месте был бы таким, если бы под окном прошла девушка, по которой он сходит с ума.
— Слушай, — говорю. — Боги нас создали — это их дело.
— Да, но зачем?.. Мы должны соответствовать своему предназначению, в чем бы оно ни состояло. Но как мы можем жить, если не знаем его?
Я не сводил с него глаз. Такие отчаянные слова — но он, казалось, светился изнутри. Он видел, что я его слушаю, и это подтолкнуло его дальше:
— Я ехал однажды на колеснице, в Эпидавр. Давай поедем туда вместе, государь, хоть завтра, ты сам увидишь… Хотя ладно, это необязательно. В общем, мы скакали по дороге вдоль моря, и ветер был попутный…
— Мы? — Я перебил его, думал услышать что-нибудь полезное.
— О, это я про упряжку! Когда они идут, как один, и сам вместе с ними — это так получается.
Я его отвлек, ему понадобился какой-то момент, чтобы вернуться к своей мысли.
— Дорога была хорошая и совсем пустая, не надо было придерживать… Я отпустил их — и они пошли, как ураган!.. И тогда я это почуял, почуял, как Бог сходит вниз, наполняет коней, меня — словно непрерывная молния, только не сжигает… У меня волосы поднялись на голове… И я подумал: «Вот оно! Вот оно — мы для этого! Чтобы притягивать богов, как дубы притягивают молнии, чтобы через нас боги могли нисходить на землю… Но зачем это?» Колесница летела вдоль берега, и всё вокруг такое синее, и наши гривы струятся в воздухе… Они бежали сами, от радости, как носятся на равнине в табунах… И тогда я понял, зачем это, — но этого нельзя сказать словами, слова убивают смысл.
Он вскочил на ноги — так, будто вовсе ничего не весил, — и быстро отошел к окну. Постоял там, глядя наружу… Потом успокоился и сказал почти стыдливо:
— Ну вот… Но все это можно почувствовать, когда берешь на руки больного щенка…
Читать полностью.
ONDERMAN, Haleygr и Klerkon сказали спасибо.
старый 09.07.2016, 08:39   #190
Senior Member
 
аватар для ONDERMAN
 
Регистрация: 01.2009
Сообщений: 8.463
Репутация: 45 | 10
По умолчанию

Габриэль Гарсиа Маркес. Очень старый человек с огромными крыльями



----------------------------------------------------------------------------
Перевод: А.Ещенко

----------------------------------------------------------------------------

Дождь лил третий день подряд, и они едва успевали справляться с
крабами, заползающими в дом; вдвоем они били их палками, а потом Пелайо
тащил их через залитый водой двор и выбрасывал в море. Минувшей ночью у
новорожденного был жар; видимо, это было вызвано сыростью и зловонием. Мир
со вторника погрузился в уныние: небо и море смешались в какую-то
пепельно-серую массу; пляж, сверкавший в марте искрами песчинок, превратился
в жидкую кашицу из грязи и гниющих моллюсков. Даже в полдень свет был такой
неверный, что Пелайо никак не мог разглядеть, что это там шевелится и
жалобно стонет в дальнем углу патио. Лишь подойдя совсем близко, он
обнаружил, что это был старый, очень старый человек, который упал ничком в
грязь и все пытался подняться, но не мог, потому что ему мешали огромные
крылья.
Напуганный привидением, Пелайо побежал за женой Элисендой, которая в
это время прикладывала компрессы больному ребенку. Вдвоем они смотрели в
молчаливом оцепенении на лежащее в грязи существо. На нем было нищенское
одеяние. Несколько прядей бесцветных волос прилипло к голому черепу, во рту
почти не осталось зубов, и во всем его облике не было никакого величия.
Огромные ястребиные крылья, наполовину ощипанные, увязли в непролазной грязи
двора. Пелайо и Элисенда так долго и так внимательно его рассматривали, что
наконец привыкли к его странному виду, он им показался чуть ли не знакомым.
Тогда, осмелев, они заговорили с ним, и он ответил на каком-то непонятном
диалекте хриплым голосом мореплавателя. Без долгих размышлений, тотчас забыв
о его странных крыльях, они решили, что это матрос с какого-нибудь
иностранного судна, потерпевшего крушение во время бури. И все-таки они
позвали на всякий случай соседку, которая знала все о том и об этом свете, и
ей хватило одного взгляда, чтобы опровергнуть их предположения.
-- Это ангел,-- сказала она им.-- Наверняка его прислали за ребенком,
но бедняга так стар, что не выдержал такого ливня да и свалился на землю.
Вскоре все уже знали, что Пелайо поймал настоящего ангела. Ни у кого не
поднялась рука убить его, хотя всезнающая соседка утверждала, что
современные ангелы не кто иные, как участники давнего заговора против Бога,
которым удалось избежать небесной кары и укрыться на земле. Остаток дня
Пелайо присматривал за ним из окна кухни, держа на всякий случай в руке
веревку, а вечером вытащил ангела из грязи и запер в курятнике вместе с
курами. В полночь, когда дождь кончился, Пелайо и Элисенда все еще
продолжали бороться с крабами. Чуть погодя проснулся ребенок и попросил есть
-- жар совсем прошел. Тогда они почувствовали прилив великодушия и решили
между собой, что сколотят для ангела плот, дадут ему пресной воды и
продуктов на три дня и отпустят на волю волн. Но когда на рассвете они вышли
в патио, то увидели там почти всех жителей поселка: столпившись перед
курятником, они глазели на ангела без всякого душевного трепета и
просовывали в отверстия проволочной сетки кусочки хлеба, словно это было
животное из зоопарка, а не небесное создание.
К семи часам пришел падре Гонсага, встревоженный необычной новостью. В
это время у курятника появилась более почтенная публика -- теперь все
толковали о том, какое будущее ожидает пленника. Простаки считали, что его
назначат алькальдом мира. Более рассудительные предполагали, что ему выпало
счастье стать генералом, который выиграет все войны. Некоторые фантазеры
советовали оставить его как производителя, чтобы вывести новую породу
крылатых и мудрых людей, которые навели бы порядок во вселенной. Падре
Гонсага, прежде чем стать священником, был дровосеком. Подойдя к проволочной
сетке, он поспешно припомнил все, что знал из катехизиса, и затем попросил
открыть дверцу курятника, чтобы разглядеть вблизи этого тщедушного самца,
который в окружении остолбеневших кур и сам походил на огромную беспомощную
птицу. Он сидел в углу, подставив солнцу раскинутые крылья, среди помета и
остатков завтрака, которым его угощали на рассвете. Безразличный к
происходящему, он едва поднял свои глаза, словно покрытые паутиной, и
пробормотал что-то на своем диалекте, когда падре Гонсага вошел в курятник и
приветствовал его по-латыни. Приходский священник заподозрил неладное,
увидев, что эта тварь не понимает язык Господа Бога и не обучена чтить его
слуг. Приглядевшись внимательно, он обнаружил, что уж слишком похож на
человека этот мнимый ангел: от него исходил невыносимый запах
бродяжничества, в крыльях его кишели паразиты, крупные перья были истрепаны
земными ветрами, и вообще ничто в его нищенском облике не соответствовало
высокому ангельскому сану. Падре Гонсага покинул курятник и обратился к
прихожанам с краткой проповедью об опасностях, которые таит в себе
легковерие. Он напоминал им, что дьявол имеет дурной обычай надевать маски,
чтобы попутать простодушных. В заключение падре справедливо заметил, что
если крылья не являются существенным элементом для определения разницы между
ястребом и самолетом, тем в меньшей степени они могут служить для
распознания ангелов. И все же он пообещал написать письмо епископу, чтобы
тот написал письмо примасу, а тот в свою очередь -- папе римскому, дабы
окончательный вердикт поступил из самой высокой инстанции.
Его призыв к осторожности пал на бесплодную почву. Новость о пленном
ангеле распространилась с такой быстротой, что через несколько часов патио
превратился в рыночную площадь, и пришлось вызвать войска, чтобы штыками
разогнать толпу, которая каждую минуту могла разнести дом. У Элисенды
заболела спина от бесконечной уборки мусора, и ей пришла в голову хорошая
мысль: огородить патио забором и за вход брать пять сентаво с каждого, кто
хочет посмотреть на ангела.
Люди приходили аж с самой Мартиники. Приехал как-то бродячий цирк с
летающим акробатом, который несколько раз пролетал, жужжа, над толпой, но на
него никто не обратил внимания, потому что у него были крылья звездной
летучей мыши, а не ангела. Отчаявшиеся больные прибывали со всего Карибского
побережья в поисках исцеления: несчастная женщина, с детства считавшая удары
своего сердца и уже сбившаяся со счета; мученик с Ямайки, который никак не
мог заснуть, потому что его мучил шум звезд; лунатик, каждую ночь
встававший, чтобы разрушить то, что делал днем, и другие с менее опасными
болезнями. Посреди этого столпотворения, от которого дрожала земля, Пелайо и
Элисенда хотя и бесконечно устали, но были счастливы -- меньше чем за неделю
они набили деньгами матрасы, а вереница паломников, ожидавшая своей очереди
посмотреть на ангела, все тянулась, пропадая за горизонтом.
Ангел был всем этим очень недоволен. Доведенный до отчаяния адским
жаром лампадок и свечей, что оставляли паломники у входа в его пристанище,
он только тем и занимался, что искал в курятнике места, где бы устроиться
поудобнее. Сначала его пытались кормить кристаллами камфары, которые, если
верить ученой соседке, были основной пищей ангелов. Но он от них отказался,
как отказывался и впредь от аппетитных завтраков, что приносили ему
паломники,-- никто не знал, то ли потому, что действительно был ангел, то ли
просто от старости. Ел он только баклажанную икру. Казалось, единственным
его сверхъестественным качеством было терпение, особенно в первые дни, когда
его клевали куры, охотясь за звездными паразитами, расплодившимися в его
крыльях, и когда калеки выдергивали его перья, чтобы приложить их к ранам, а
менее благочестивые бросали в него камни, чтобы он поднялся и можно было бы
получше его разглядеть. Один только раз его вывели из себя -- прижгли ему
бок каленой железякой, которой клеймят телят; он так долго лежал неподвижно,
что люди решили проверить, не умер ли. Он встрепенулся, вскочил, крича
что-то на своем непонятном языке, с глазами, полными слез, несколько раз
ударил крыльями, подняв тучи куриного помета и лунной пыли, и внезапный
холодящий душу порыв ветра показался дыханием того света. Хотя многие
считали, что была то обычная реакция боли, а не гнева, после этого случая,
старались его не волновать, ибо все поняли, что его спокойствие было
спокойствием затихшего урагана, а не пассивностью серафима на пенсии. В
ожидании высочайшего истолкования природы пленника падре Гонсага безуспешно
пытался на месте вразумить свою ветреную паству. Но, по-видимому, в Риме
понятия не имеют о том, что значит срочность. Время уходило на то, чтобы
установить, имеется ли у пришельца пуп, обнаружилось ли в его языке что-либо
сходное с арамейским, сколько таких, как он, могут поместиться на острие
булавки и не есть ли это просто-напросто норвежец с крыльями. Обстоятельные
письма так и шли бы, наверно, взад и вперед до скончания века, если бы
однажды провидение не положило конец терзаниям приходского священника.
Случилось так, что в те дни в местечко прибыл один из многих ярмарочных
аттракционов, блуждающих по Карибскому побережью. Грустное зрелище --
женщина, превращенная в паука за то, что однажды ослушалась родителей.
Посмотреть женщину-паука стоило дешевле, чем посмотреть ангела, кроме того,
разрешалось задавать ей любые вопросы о ее странном обличье, рассматривать
ее и так и эдак, чтобы ни у кого не оставалось никаких сомнений в отношении
истинности свершившейся священной кары. Это был отвратительный тарантул
размером с барашка и с головой печальной девы. Люди поражались не столько
внешнему виду этого исчадия ада, сколько той скорбной правдивости, с которой
женщина-паук рассказывала подробности своего несчастья. Девчонкой она
сбежала однажды из дому на танцы вопреки воле родителей, и когда,
протанцевав всю ночь, она возвращалась домой по лесной тропе, страшный удар
грома расколол небо надвое, в открывшуюся расщелину метну-лась из бездны
ослепительная молния и превратила девушку в паука. Ее единственной пищей
были комочки мясного фарша, что добрые люди бросали иногда ей в рот.
Подобное чудо -- воплощение земной правды и суда Божьего,-- естественно,
должно было затмить высокомерного ангела, который почти не удостаивал
взглядом простых смертных. Кроме того, те несколько чудес, что приписывала
ему людская молва, выдавали его некоторую умственную неполноценность: слепой
старик, пришедший издалека в поисках исцеления, зрения не обрел, зато у него
выросли три новых зуба, паралитик так и не встал на ноги, но чуть было не
выиграл в лотерею, а у прокаженного проросли из язв подсолнухи. Все это
скорее выглядело насмешками, нежели святыми деяниями, и основательно
подмочило репутацию ангела, а женщина-паук своим появлением и вовсе
зачеркнула ее. Вот тогда-то падре Гонсага навсегда избавился от мучившей его
бессонницы и в патио у Пелайо снова стало так же пустынно, как в те времена,
когда три дня подряд шел дождь и крабы разгуливали по комнатам.
Хозяева дома на судьбу не жаловались. На вырученные деньги они
построили просторный двухэтажный дом с балконом и садом, на высоком цоколе,
чтобы зимой не заползали крабы, и с железными решетками на окнах, чтобы не
залетали ангелы. Неподалеку от городка Пелайо завел кроличий питомник и
навсегда отказался от должности альгвасила, а Элисенда купила себе лаковые
туфли на высоком каблуке и много платьев из переливающегося на солнце шелка,
которые в те времена носили по воскресеньям самые знатные сеньоры. Курятник
был единственным местом в хозяйстве, которому не уделяли внимания. Если его
иной раз и мыли или жгли внутри мирру, то делалось это отнюдь не в угоду
ангелу, а чтобы как-то бороться с исходившей оттуда вонью, которая, как злой
дух, проникала во все уголки нового дома. Вначале, когда ребенок научился
ходить, они следили, чтобы он не подходил слишком близко к курятнику. Но
постепенно они привыкли к этому запаху, и все их страхи прошли. Так что еще
до того, как у мальчика начали выпадать молочные зубы, он стал
беспрепятственно забираться в курятник через дыры в прохудившейся
проволочной сетке. Ангел был с ним так же неприветлив, как и с другими
смертными, но переносил с собачьей покорностью все жестокие ребячьи
проделки. Ветрянкой они заболели одновременно. Врач, лечивший ребенка, не
устоял перед соблазном осмотреть ангела и обнаружил, что у него совсем
плохое сердце, да и почки никуда не годятся -- удивительно, как он еще был
жив. Однако больше всего врача поразило строение его крыльев. Они так
естественно воспринимались в этом абсолютно человеческом организме, что
оставалось загадкой, почему у других людей не было таких же крыльев.
К тому времени, как мальчик пошел в школу, солнце и дождь окончательно
разрушили курятник. Освобожденный ангел бродил взад-вперед, как обессилевший
лунатик. Не успевали его веником выгнать из спальни, как он уже путался под
ногами в кухне. Казалось, он мог одновременно находиться в нескольких
местах, хозяева подозревали, что он раздваивается, повторяя самого себя в
разных уголках дома, и отчаявшаяся Элисенда кричала, что это настоящая пытка
-- жить в этом аду, набитом ангелами. Ангел так ослаб, что есть почти не
мог. Глаза, затянутые патиной, уже ничего не различали, и он еле ковылял,
натыкаясь на предметы; на его крыльях оставалось всего несколько куцых
перьев. Пелайо, жалея его, закутал в одеяло и отнес спать под навес, и
только тогда они заметили, что по ночам у него был жар и он бредил, как тот
старый норвежец, которого когда-то подобрали на берегу моря местные рыбаки.
Пелайо и Элисенда не на шутку встревожились -- ведь даже мудрая соседка не
могла сказать им, что следует делать с мертвыми ангелами.
Но ангел и не думал умирать: он пережил эту самую свою тяжелую зиму и с
первым солнцем стал поправляться. Несколько дней он просидел неподвижно в
патио, скрываясь от посторонних глаз, и в начале декабря глаза его
посветлели, обретая былую стеклянную прозрачность. На крыльях стали
вырастать большие упругие перья -- перья старой птицы, которая словно бы
задумала надеть новый саван. Сам-то ангел, видно, знал причину всех этих
перемен, но тщательно скрывал их от посторонних. Иной раз, думая, что его
никто не слышит, он тихонько напевал под звездами песни моряков.
Однажды утром Элисенда резала лук для завтрака, и вдруг в кухню
ворвался ветер, какой дует с моря. Женщина выглянула в окно и застала
последние минуты ангела на земле. Он готовился к полету как-то неловко,
неумело: передвигаясь неуклюжими прыжками, он острыми своими когтями
перепахал весь огород и едва не развалил навес ударами крыльев, тускло
блестевших на солнце. Наконец ему удалось набрать высоту. Элисенда вздохнула
с облегчением за себя и за него, увидев, как он пролетел над последними
домами поселка, едва не задевая крыши и рьяно размахивая своими огромными,
как у старого ястреба, крыльями. Элисенда следила за ним, пока не закончила
резать лук и пока ангел совсем не скрылся из виду, и он был уже не помехой в
ее жизни, а просто воображаемой точкой над морским горизонтом.
Klerkon и Aliena сказали спасибо.
старый 03.09.2016, 20:31   #191
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 11.863
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 13
По умолчанию

НЕВЗРАЧНЫЙ МУЖИЧОНКА.


Конец 1980-х. Город Львов.

Сидели мы большой компанией студентов и одна девушка рассказала о недавно произошедшем с ней трагическом и в тоже время невероятно счастливом случае:

— Я с подругой ехала в электричке, народу не очень много, но свободных мест почти не было.

Заходит на остановке озверелая толпа здоровых мужиков — человек десять, не меньше. Нагло, пинками согнали с мест кучу народа, уселись к нам и тут же без разговоров стали лапать за все места.

Я заорала:

— Люди, помогите кто-нибудь!

И тут же получила сильнейший удар ладонью по лицу, аж синие звездочки перед глазами...

Несмотря ни на что, продолжаю кричать:

— Чего же вы смотрите, тут есть мужчины!? Помогите!

Но пассажиры вокруг, прикрывались от меня ладошками как от яркого солнца...

Второй удар был сильнее первого...

По их разговорам, понимаю, что нас сейчас потащат в тамбур.

Вдруг рядом с толпой этих отморозков появился невзрачный такой мужичонка и неожиданно без разговоров скосил троих сидящих около него ублюдков. Да так быстро, что никто ничего понять не успел, их как будто машина сбила, один орет как свиноматка, а двое других молча повалились набок.

В следующую секунду, этот мужичок бросился бежать в сторону тамбура. Путь ему преградил верзила из той же компании (он охранял от пассажиров кнопку связи с машинистом).

Мужичок, ни на секунду не сбавляя скорости, сходу пробежал по верзиле, как по пустой картонной коробке. Как же громко этот бугай орал лежа на полу... ну просто как пожарная машина.

Оставшиеся пришли в себя и бросились за мужичком, но тот как-то забаррикадировался в тамбуре между вагонами. Они так и не смогли его выцарапать, минут пять корячились, кричали жутко, а на остановке наш спаситель выбежал на улицу и толпа погналась за ним...

Мы с подружкой пришли в себя, переступили, через покалеченных: один держался за глаз, другой за горло, а третий сидел и скулил. Его указательный палец лежал на тыльной стороне кисти, как пластилиновый, а когда мы проходили мимо четвертого — в конце вагона, нас чуть не стошнило: его нога была вывернута в другую сторону, как у кузнечика... Мы выскочили с подружкой на платформу и поехали обратно домой. Ни на какую дачу уже не хотелось.

Бывают же на свете настоящие мужчины, дай Бог ему здоровья. Очень надеюсь, что толпа недобитков, его так и не догнала...

Эта история запала мне в мозг и не выходила оттуда, было в ней что-то до боли знакомое.

Во-первых: кто в здравом уме, один полезет на десять здоровых рыл? Во-вторых: если кто и полезет, то будет вначале возмущаться и призывать к порядку и уж тем более не каждый скосит троих за секунду, как будто машина сбила...

Конечно же я вспомнил про своего друга детства Эдика, который служил в спецназе ГРУ. Он ведь каждые выходные тоже ездит к родителям поработать на даче и тоже на этой электричке, да и почерк очень даже похож...(один раз видел его в «деле» — на красивую драку из боевиков — это было совсем непохоже...)

Эдик как-то рассказывал, как к ним в часть приезжал министр обороны и устроил соревнования между ними и своими любимчиками — десантниками. Спецназ выиграл с сокрушительным счетом по всем дисциплинам, кроме рукопашного боя...

Просто потому, что бой проходил не между соперниками, а был показушно-отработанным. Десантники порадовали: высокими прыжками, кувырками и маханиями ногами выше головы, а спецназовцы такой фигней не занимались и просто стояли в парах, тупо имитируя друг на друге то чему их учили: выламывание пальцев, вырывание кадыков, отрывание мошонки и выкалывание глаз... Скажем прямо — со стороны не особо зрелищно...

Через пару дней, наконец выбираюсь в гости к Эдику и с порога подробно пересказываю ему всю эту историю о чудесном спасении.

Эдик улыбаясь дослушал до конца и сказал:

— Та ты шо!? Как мир тесен, я в шоке! А что та девчонка так и сказала: «невзрачный мужичонка»!? Вот ведь коза! Весь прикол в том, что этих студенток те уроды уже тянули куда-то, девки орут: «Помогите! Есть среди вас мужчины!?», а я про себя думаю: есть, есть, подождите чуть-чуть, а сам дожираю беляш. Только что купил, не выбрасывать же в окно и с беляшом к ним не пойдешь: подержите мой беляш, уродцы, я пришел вас атаковать!

Чуть не подавился, пока в себя запихнул...

Я:

— А как ты забаррикадировал дверь в тамбуре?

— Так я сразу как забежал между вагонами, захлопнул дверь, упал спиной на пол и снизу подпер ногой дверную ручку. Нога выдерживает 300 кг, так что, сколько бы их там не было — на ручку нажать нереально. Лежу себе спокойно, прикрылся руками от стекол (на случай если бы дверное окно разбили) и жду остановку.

— Ни хрена себе! Круто, догадался же, молодец!

— Догадался не я, а инструктор в армии догадался нас этому научить.

А если не знаешь как, то никогда не додумаешься — целая наука...

— Ну ты надеюсь, от них оторвался?

— Обижаешь. У них были бы шансы меня догнать, только если бы я бежал со стиральной машиной в руках...

Кстати, если вдруг встретишь ту девчонку, то передавай ей привет от ее таинственного спасителя.

Тут в наш разговор резко вмешалась жена Эдика — Дина:

— Гриша, не вздумай передавать никаких приветов, обойдется! Ей видите ли приветы от спасителя, а мне этому «таинственному спасителю» отстирывать брюки и рубашку от мазута!

Да-а-а... Непросто быть женой Брюса Уиллиса...



Источник: http://timeallnews.ru/index.php?newsid=22328
ONDERMAN и Aliena сказали спасибо.
старый 03.09.2016, 21:19   #192
Senior Member
 
аватар для ONDERMAN
 
Регистрация: 01.2009
Сообщений: 8.463
Репутация: 45 | 10
По умолчанию

Рассказ из журнала \Техники молодежи №11 1970г\...Роберт. Альтер.МИРАЖ .... Шестеро наших рабочих-африканцев уныло ковыряли лопатами твердую, серую от зноя землю, спекшуюся на ровных, плотно уложенных камнях. Вероятно, раскопали пол древнего жилища или, может, крышу осевшей постройки? Наверняка что-то скрывалось под этой каменной кладкой.

Я устроился на обломке стены как раз над землекопами и наблюдал за работой. Тэннер, мой компаньон, лежал поодаль в палатке, страдая от очередного приступа лихорадки.

Наступили сумерки. Повеяло свежестью, и наконец первые крупные капли дождя оросили иссохшую землю. Сначала они падали редко, словно крошечные серебристые плоды с волшебного дерева.

Рабочие расчистили почти всю площадку. Сумерки быстро сгущались, и мне пришлось присесть на корточки, чтобы лучше рассмотреть кладку. Сомнений не оставалось — это была крыша, сложенная из плотно пригнанных камней правильной формы.

— Хелло, — обратился я к старшему из рабочих Хассину, — отодвиньте-ка один из угловых камней.

Хассин перевел мои слова, и рабочие начали орудовать ломами. С трудом одну из угловых плит удалось сдвинуть в сторону. Глазам открылся черный зияющий прямоугольник.

— Принесите лестницу и фонарь, — мой голос чуть дрогнул на последнем слове.

Сгорая от нетерпения, я выудил из кармана огрызок свечи и зажег его. Затхлым, нездоровым запахом подземелья тянуло из разверстой каменной кладки. Сунув свечу в дыру, чтобы убедиться в отсутствии ядовитых газов, я тщетно пытался разглядеть что-нибудь внизу. Вскоре подошли африканцы и опустили в яму лестницу. Хассин подал мне фонарь. Я начал спускаться.

Как ни странно, здесь было сухо. Только холод и темнота создавали ощущение сырости. Тяжелые капли дождя падали сверху и стекали по ступенькам лестницы. Поднятый над головой фонарь осветил мрачные стены, здесь и там виднелся беловатый налет плесени.

Неожиданно в зыбком мраке мне почудилось видение, словно сотканное из бликов от фонаря. Это была фигура обнаженной женщины. Изумленный, я чуть не пробормотал «простите, мадам». Мраморная скульптура в полный человеческий рост как будто светилась изнутри холодным белым светом. Я подошел к ней поближе.

Это была, бесспорно, самая замечательная скульптура, какую мне когда-либо приходилось видеть. Мельчайшие детали — волосы, ресницы, ногти — поражали своей достоверностью. Она стояла как живая, слегка расставив ноги, туловище чуть повернуто над великолепными бедрами, взгляд обращен в сторону, через плечо. Непередаваемое впечатление производило лицо, вернее, его выражение. Нечто странное и загадочное виделось в нем. Было ли это удивление, ужас или восторг? Что же так поразило ее? Я, как во сне, топтался вокруг статуи и даже посматривал в ту сторону, куда смотрела она… Кто создал этот шедевр? Как он попал сюда? И когда? У меня не было никаких сомнений: мы сделали необычайное, быть может, великое археологическое открытие!

Я вернулся к лестнице и отпустил рабочих домой. Хассин снова многозначительно ухмыльнулся, прежде чем пошел прочь. Неужели он увидел? Подходил ли он к дыре, пока я был внизу?

Едва дождавшись, когда рабочие исчезнут из виду, я бросился через кучи щебня к палатке, где лежал Тэннер. Дождь лил как из ведра.

— Ты никогда не мог и мечтать о такой находке! — мой голос тонул в шуме дождя. — Она… она бесподобна! Нет, это не то слово! Ты только взгляни на ее лицо!

Тэннер приподнялся на своем ложе, проворчал что-то и бросил таблетку хинина в рот. Это был приземистый и грузный человек, совершенно лысый. Раскопщик, не связанный никакими обязательствами с археологическими партиями. Впрочем, ни один уважающий себя археолог не хотел иметь с ним дело. Своеобразные методы Тэннера не пользовались популярностью. Мексиканское правительство преследовало его за контрабанду юкатанских сокровищ. Из Камбоджи он был изгнан за те же делишки. Греки при одном упоминании его имени приходили в ужас. Я не одобрял приемов Тэннера и пустился с ним в приключения только потому, что восхищался его эрудицией и археологическим чутьем.

— Уверен, что ты не предполагал найти здесь такое сокровище, — продолжал я.

Тэннер попытался подавить свою дрожь и криво усмехнулся.

— Судя по тому, как ты отзываешься о нем, действительно не предполагал. Впрочем, нет ничего удивительного, что оно спрятано именно здесь. Пойдем-ка поглядим.

Накинув дождевики, мы двинулись в темноту сквозь сплошную стену воды.

Тэннер, лишь только увидел скульптуру, чуть не задохнулся.

— М-мой бог! Эт-то ф-фантастично, М-миллер! Зажги еще фонарь!

Я зажег второй фонарь. Тэннер крался вокруг скульптуры, цепко оглядывая ее.

— Что-то невероятное! Ты только посмотри, как проработаны детали! Она древняя, древняя, древняя, мой мальчик, ты даже не можешь себе представить, какая она древняя! Это, конечно, не греческая и не римская скульптура. Черт возьми! Даже самые великие мастера древности не смогли бы так оживить мрамор!

Лицо мадонны вновь приковало мой взгляд. Что там она увидела, там, неизвестно где?

— Миллер! Ты знаешь, сколько она стоит?

Я покачал головой… Так и знал, что он заговорит об этом.

— Ее стоимость — это тридцать лет моих скитаний по миру, тридцать лет опасностей и лишений. Несколько раз я обогнул земной шар в поисках этой женщины, но никогда не мог представить себе, что она так прекрасна. Невероятная удача! — Тэннер замолчал и перевел дыхание.

— Ты все сказал? — спросил я.

— Что ты, что ты, конечно, нет, дорогой мой, ведь это золотое дно! Это же тысячи, сотни тысяч долларов! Я знаю надежных людей. Двое из них живут в Париже. Они не зададут никаких вопросов, даже не спросят наших имен. Никаких расспросов. И никаких налогов! Все пополам, мой мальчик, фифти-фифти, если…

— Если я помогу тебе, вывезти ее отсюда!

— Иначе ничего не будет. Ты прекрасно это знаешь. У местных чиновников липкие руки. Мы должны быть довольны, если увезем отсюда какие-нибудь черепки или бусы. Как думаешь, Хассин и эти парни видели ее?

— Вряд ли. Я спустился сюда один. Черт его знает, этого Хассина! Может, он подкрался и заглянул вниз, когда я отвернулся?

— Если он узнал, то уже сообщил властям. В этом можно не сомневаться. Миллер! Мы должны увезти ее сегодня ночью! Сейчас!

Я начал отговаривать его, но уже через минуту сам стал колебаться. Слишком уж велик был соблазн разбогатеть или хоть стать знаменитым. Прежде чем окончательно решиться, я спросил Тэннера:

— Ты уверен, что это шедевр? Она действительно очень древняя?

— Я знаю свое дело. Она не упоминается ни в одном из существующих каталогов. Это точно… Ее уникальность подтвердит любой специалист. Но в этом ты вполне можешь положиться на меня. Все, что ты должен сделать, — это помочь мне вывезти ее отсюда.

— Куда? И как? — спросил я.

— Дай подумать… Нам надо найти какое-нибудь суденышко, чтобы переплыть реку. Правда, в пути нас могут перехватить морские патрули. Нет, так не пойдет. Мы должны довезти ее на нашем грузовике берегом до границы. Идет?

Я поразмыслил и согласился.

Мы опутали скульптуру веревкой, перекинули свободный конец через блок, кое-как закрепив его над дырой, и осторожно начали приподнимать драгоценный груз. Как ни странно, но мне показалось, что мрамор должен быть тяжелее.

— Как ты думаешь, она из халцедона? — спросил я, когда мы остановились на минуту, тяжело дыша. Сплошной поток воды продолжал лить на нас сверху. — Почему она так поблескивала при свете фонаря?

— Это, должно быть, влага, — отозвался Тэннер, — за сотни лет она могла скопиться в погребе.

Может быть. Но ведь погреб был запечатан не хуже, чем гробница Тутанхамона…

Наконец мы вытащили статую в дождь и темень, и Тэннер заторопил меня. «Скорее грузовик! Ради бога, скорее!»

Наша старая развалина с высокими металлическими бортами и открытым верхом стояла рядом. Я подал машину к яме, затем выскочил из кабины и начал опускать задний борт. Тэннер, обхватив качающуюся статую, со страхом следил за моими движениями. Борт со скрежетом опустился, и холодная черная вода схлынула из кузова. Тэннер трясся так, что слышно было, как он стучал зубами.

— В-все хорошо. В-возьми ее з-за плеч-чи, н-не д-за голову, парень! P-ради всего святого, ос-ст-сторожней

Чертыхаясь и толкаясь, раскачивая и подпирая статую то с одного бока, то с другого, мы наконец втащили ее в кузов. Тэннер шипел, как бразильский боа:

— Т-теперь лег-че! Тих-хо! Не с-стукни ее о б-борт!

Слава богу, наша мадонна была в кузове. Она лежала на спине, щедро орошаемая дождем, лицо, слегка повернутое к левому плечу, хранило застывшее, поразившее нас странное выражение. Чем она удивлена?

— Я с-сяду з-за руль, — сказал Тэннер, оттолкнув меня в сторону.

Нахмурившись от смутного предчувствия, я поднял задний борт и, обойдя машину, влез в кабину. Тэннер захлопнул дверцу, нажал на стартер, и мы двинулись. Сначала медленно, пока вылезали из грязи, затем, как только выехали на дорогу, понеслись зигзагами.

— Легче! — пронзительно крикнул я.

— 3-заткнись! — югрызнулся Тэннер.

А дождь все лил, лил. Вода капала с потолка кабины, сочилась через щели и даже через неплотно подогнанные края ветрового стекла. Грузовик буксовал, выкарабкивался из грязи, резко поворачивал и скользил юзом, затем вновь вырывался вперед. Тэннер, не переставая трястись, стучал зубами и корчился за рулем.

И вдруг все происходящее показалось мне безумием — эта сумасшедшая гонка ночью по раскисшей дороге, этот трясущийся в лихорадке, ослепленный навязчивой идеей неудачник, скрючившийся за рулем, эта мраморная женщина с загадочным лицом, слегка повернутым к левому плечу…

— Тэннер, — позвал я, — зря мы все затеяли…

— Замолчи ты, черт возьми! Разве ты не понимаешь, что я везу в кузове? Это моя жизнь. Вся моя жизнь! Тридцать лет я лелеял мечту о таком сокровище, и вот оно в моих руках. Да разве я мог представить себе, что она будет такой? Она моя! Я нашел ее и вывезу отсюда — никакие силы на земле не остановят меня!

Настойчивый рефрен в его словах — я, моё, моя — неприятно поразил меня… Продолжает ли он считать нас равноправными партнерами «фифти-фифти»? Болезнь или наша находка помутила его разум?

Далеко впереди вдруг появился и исчез огонек. Вот он снова зажегся и медленно стал приближаться к нам. Потом замер. Около него зажегся огонек поменьше. Он то исчезал, то снова появлялся.

— Это мотоцикл, — прохрипел я. — Кто-то сигнализирует нам, видно, приказывает остановиться.

Тэннер не отозвался, и я почувствовал, что он гонит машину прямо на мотоциклиста. Мне ничего не оставалось делать, как резко ткнуть левой ногой в ступню Тэннера, лежащую на педали тормоза.

— Болван! Ведь ты убьешь его!

Машина с визгом затормозила и развернулась, подняв фонтан грязи.

— Проклятье!

— Черт бы тебя побрал!

Высокий детина в дождевике направился к нам, тяжело ступая по грязи. Это был один из береговых патрульных, На локтевом сгибе у него уютно лежал автомат довоенного образца. Он подошел к кабине с той стороны, где сидел Тэннер, и постучал дулом автомата в дверь. Тэниер молча опустил стекло.

— Кто такие? — спросил патрульный. — И куда направляетесь?

Мы вытащили свои бумажники с удостоверениями личности и подали ему.

— На раскопки, — безразличным тоном произнес Тэннер.

— Вы видите, мы археологи, — сказал я. — Переезжаем с места на место в поисках древних сокровищ.

— Да-а? — протянул патрульный. — Есть разрешения?

— Они у вас в руках, — сказал Тэннер.

Да? А что в кузове?

— Инструменты для раскопок.

— Ну-ка покажите!

Тэннер наклонился, словно нащупывая что-то около своих ног. Признаться, я не обратил на это внимания. Словно завороженный я смотрел, как патрульный подходит к кузову. Все-таки мне удалось сбросить оцепенение и выйти, из кабины.

— Открывай!


Кузов до краев был заполнен водой, хотя она непрерывно стекала вниз через множество щелей и отверстий в полу и бортах. Я взялся за правый откидной болт кузова и улыбнулся патрульному, словно говоря «пожалуйста, смотрите». Фигура Тэннера метнулась за его спиной. Тяжелый гаечный ключ, описав дугу, с силой опустился на голову патрульного. В тот же миг ночную тьму разорвали выстрелы: «Бах-бах-бах-бах!» Все-таки он успел нажать курок, прежде чем его безжизненное тело повалилось в грязь.

— Тэннер! Идиот! Зачем ты это сделал?

Тэннер ничего не ответил. Он бросил гаечный ключ в сторону и, наклонившись, поднял с травы автомат. Затем сказал:

— Оттащи его в кусты. Живо!

Я подошел к распростертому телу, но из-за темноты и дождя не мог понять, оглушен или убит патрульный.

— Тэннер, наверняка он очень плох или даже мертв.

Холодное прикосновение металла к подбородку обожгло меня. Я поднял голову — Тэннер целился из автомата прямо мне в грудь.

— Тащи его в кусты! — повторил он.

— Тэннер, послушай меня. А если он жив?

— Тащи его в кусты…

Должно было последовать «или…», но я не стал ждать продолжения. Мне было ясно, что теперь мой компаньон не остановится ни перед чем.

— Дальше поведешь машину ты, — сказал Тэннер. Он втолкнул меня в кабину и следом влез сам. Я медленно повел грузовик вперед, объехав на обочине мотоцикл. Автомат упирался мне в правый бок.

— Мы могли уговорить его, — сказал я.

— Нет. Он знал о нас, чиновники подослали его.

— Не говори чепухи, он ничего не знал. Ты ударил его просто так, безо всякого повода.

— Заткнись и крути баранку! — Тэннер больно ткнул меня дулом под ребра.

Вот когда я всерьез испугался. В ушах все еще стоял звук выстрелов «бах-бах-бах-бах». Я замолчал и стал пристально всматриваться в набегающую темноту.

Тэннер что-то бубнил себе под нос. Я прислушался: «…ей тысячелетия… Честно говоря, даже не знаю, к какому периоду ее отнести… Немыслимо, но в то же время… в то же время…»

В то же время она лежала в трясущемся грузовике одна, пока мы неслись сквозь лавину воды и мрак. Ливень не переставал ни на минуту. Казалось, начался всемирный потоп.

Тэннер решил, что мы проехали приграничную полосу. «С-сейчас н-надо б-будет с-свернуть н-на зап-пад».

Может быть, мне следовало резко затормозить и броситься на него? И попытаться вырвать автомат? Но я этого не сделал. Не знаю почему. Я продолжал гнать машину в темноту.

Тэннер ошибся. Заграждение из колючей проволоки тянулось гораздо дольше. Вдруг мы увидели, что дорога упирается в пограничный пост. Поворачивать назад было поздно.

Красно-белый шлагбаум преградил нам путь, и вооруженный часовой уже махал фонарем, приказывая остановиться. Это был крупный пограничный пост. из кирпичного здания вышел офицер в форме цвета хаки и направился к дороге.

Я нажал на тормоз, машина с остановившимися колесами заскользила по густой грязи. Тэннер выругался и взмахнул автоматом. Я едва успел схватить его за руку.

— Ни в коем случае! Там целый гарнизон, смотри!

Тэннер заколебался, всматриваясь в фигуры часовых.

Заграждения из колючей проволоки плотно обступали дорогу. Впереди возвышался наблюдательный пункт, и стоял легкий пулемет, и трое солдат сидели на корточках около него.

— Они разнесут нас в клочья, — проговорил я с тоской.

Тэннер тяжело вздохнул. Вооруженный офицер с часовым приближались к машине. Выражение сильного утомления и полной безучастности появилось на лице моего компаньона, Я опустил стекло, крепко прижав локтем руку Тэннера с автоматом.

— Добрый день, — сказал я лейтенанту.

— Куда направляетесь?

— Мы американские археологи. Хотим добраться до ближайшего порта.

— Почему не поехали через таможню?

Резонный вопрос. Я попытался разыграть негодование.

— Мы нездоровы и утомлены бесконечными вымогательствами ваших патрулей. На южной дороге нам пришлось бы одаривать каждого пограничника, останавливающего машину.

Офицер захохотал.

— Вам так кажется?^ А что везете?

— Ничего.

Он повернулся к часовому, не сводя с меня глаз.

— Держи его на мушке, а я загляну в кузов.

Я уставился невидящим взглядом на часового. Все внутри у меня оборвалось. Я уже не думал о скульптуре — ведь на нашей совести было убийство. Только этим и объяснялось появление большого вооруженного отряда на границе. Я повернулся и взглянул на Тэннера. Его опять стало трясти, глаза на красном влажном лице бегали, как у пойманного хорька. Он все еще не мог нормально соображать.

— Нет, — прошептал я, — нам не уйти отсюда живыми…

Тэннер впился в меня болезненным взглядом.

— Она моя, они не смогут отнять ее, Я скорее умру, чем отдам! — С этими словами он взвился, пытаясь выскочить из кабины.

При появлении офицера мы прекратили возню.

— Все в порядке, — сказал он. — Можете ехать.

Я вытаращил глаза и машинально произнес: «Благодарю». Тэннер очумело уставился на лейтенанта. Я нажал на стартер, и машина сдвинулась с места. В темноте взвизгивал мотоциклетный мотор, который кто-то безуспешно пытался завести. Красно-белый шлагбаум медленно поднялся кверху.

Я надавил на акселератор, и мы с грохотом пересекли последнюю черту, отделявшую нас от обетованной свободы. Я ничего не мог понять. Правда, я не слышал, как опустился задний борт, но видел, что офицер заглянул в кузов. Конечно же, он встал на задний буфер и осветил кузов фонарем. Но почему он не заметил наше сокровище? Почему не задержал нас как контрабандистов?

— Останови машину, — сказал Тэннер.

— Зачем?

— Останови, говорю. Я хочу заглянуть в кузов. Здесь что-то не так.

— Нет, — сказал я, — нам осталось всего сто ярдов до цели.

— Но ты чувствуешь, что все это очень странно?

— Потерпи немного! Неужели трудно подождать, черт возьми! Видишь, впереди солдаты.

Вооруженные пограничники выходили на дорогу, преграждая нам путь. Я остановил машину. Белолицый лейтенант подошел к кабине.

— Кто вы и что привезли?

Не знаю почему, но я ответил:

— Ничего. Мы американские археологи.

— Я должен осмотреть ваш грузовик, — сказал лейтенант и отошел от кабины.

Тэннер уже был у кузова. Я выскочил вслед за ним. Лейтенант удивленно смотрел на нас.

— Что-нибудь случилось?

— Именно это мы и хотим узнать.

Тэннер и я с двух сторон сняли откидные болты, борт с грохотом упал вниз. Вода хлынула из кузова настоящим водопадом. Мы с ужасом всматривались в черноту кузова, но, кроме воды и какой-то бесформенной массы, не увидели ничего!

— Украли! — заорал Тэннер. — Мой бог! Они украли ее!

— Нет! — я схватил его за руки. — Они не могли украсть. Патрульный был у кузова всего несколько секунд. Он не мог ее вытащить один, у него не хватило бы сил.

— Но тогда где же она? — взвыл Тэннер. — Куда она делась?

Я запрыгнул в кузов и принес Тэннеру щепотку того бесформенного ничего, что лежало на полу. Мой компаньон понюхал это, растер в пальцах, лизнул.

— О боже мой! Я понял! Она растворилась! Дождь! Проклятый дождь!

Он зашагал прочь, дико озираясь. Окончательно сбитый с толку лейтенант смотрел ему вслед широко раскрытыми глазами. Тэннер вдруг начал хохотать. Кажется, он рехнулся. Он плюхнулся задом в грязь и залился тонким икающим смехом, который через несколько секунд сменился истерическими рыданиями.

— Очень хорошо, — сказал лейтенант, — очень хорошо, что вы приехали сюда. Нам только психов не хватало. Давайте-ка свяжем его и отведем к доктору.

Мы доставили Тэннера в лазарет и вышли покурить. Дождь постепенно шел на убыль. Я молчал. Правда, меня мучил один вопрос, но лейтенант на него не смог бы ответить.

Откуда она появилась? И куда исчезла? Неужели обратилась в эту бесформенную массу?

Доктор вышел и попросил сигарету.

— Я дал ему глоток успокоительного, — сказал он Затем посмотрел на меня и, ткнув пальцем в дверь, спросил: — Давно он свихнулся?

— Да нет! Почему вы так решили?

— Все бредит какой-то статуей, какой-то историей о скульпторе и легендой о жене какого-то Лота. — сказал доктор, — все бормочет, как она оглянулась на эти… как их… на Содом и Гоморру, несмотря на запрет. И обратилась в соляной столб.
Klerkon сказал(а) спасибо.
старый 28.10.2016, 18:45   #193
Гость
 
Регистрация: 08.2011
Сообщений: 4.857
Изображений: 83
Репутация: 74 | 6
По умолчанию

Цитата:
... А вообще с этими детскими мечтами, и вообще с мечтами - странное дело.
Вот смотрите (берет в руку деревянный игрушечный меч) - вот у меня был точно
такой же в детстве, мне его папа делал, и мне он нравился. Этот я сделал
сам, для наглядности. (Смотрит на меч.) Получился не очень хорошо. Но
неважно. Папин меч мне нравился, но я-то хотел иметь настоящий, и вообще
хотел быть настоящим рыцарем. Но с другой стороны, я же ведь не хотел этим
настоящим мечом по-настоящему рубить людей... По-настоящему рубить! Чтоб
получались вот такие люди. (Показывает на анатомическую схему.) То есть,
видите, я сам не понимал, чего я хотел. (Убирает меч.)
Или кто-нибудь сидит у себя дома на диване, а у него в жизни такой
период плохой. Ничего не успевает, или понаделал долгов, или в семье
проблемы, или нет семьи - и это проблема. Ну, в общем, все плохо. И он
смотрит телевизор, а там какая-нибудь передача про моряков, как они плывут,
эти моряки, где-нибудь в Индийском океане или открывают какую-нибудь
очередную впадину. Ну, в общем, моряки. И он думает: "Как бы я хотел быть
моряком".
А на самом деле он не хочет быть никаким моряком, потому что в глубине
души он догадывается, что моряки - они не просто так - моряки. Что у них
тоже там все не просто так. И не хочет он быть конкретным моряком. Потому
что это же значит, надо все менять. Это значит, надо учиться на моряка,
потом искать работу моряком, уходить в рейс на полгода, минимум. Жить с
двумя-тремя людьми в одной каюте, которых через две недели захочется всех
поубивать. Стоять на дурацких вахтах..., и капитан может оказаться дураком,
и будет мучить. Или сам, не дай Бог, будешь капитаном, и самому придется
всех мучить.
То есть конкретным моряком быть не хочется. На самом деле просто
хочется, чтобы было хорошо. Было бы здесь хорошо, здесь, на диване, у
телевизора, в этой жизни, а не в той... в которой можно было бы быть
моряком...
Или те люди, которые мечтали стать летчиками... И стали этими тыщщами
летчиков. То есть - их мечта сбылась......
И вот мы едем кого-нибудь провожать в аэропорт. И тот, кого мы
провожаем, улетает надолго и далеко. А может быть - навсегда. И мы смотрим
вслед улетающему самолету и понимаем - навсегда... А на самом деле
самолет-то и летчик скоро вернутся, но мы этого уже не увидим. А они,
летчики, так же как железнодорожники... туда-сюда. Только что - летают.
А с другой стороны - они хотели быть летчиками - и пожалуйста - летают.
И форма у них... Ну, то есть, настоящие летчики, ...настоящие. Не такие, как
я - Элвис.
Не такие.........
Евгений Гришковец."ОдноврЕмЕнно"
Old, ONDERMAN и Klerkon сказали спасибо.
старый 30.10.2016, 00:20   #194
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 11.863
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 13
По умолчанию

История о мальчике, рисовавшем кошек.


Из сборника Лафкадио Хирна «Волшебные истории и таинственном и ужасном»
(японские легенды в жанре кайдан).




В англоязычном мире известного филолога-япониста Лафкадио Хирна
(Patricio Lafcadio Tessima Carlos Hearn, 1850 — 1904), сына ирландца
и гречанки, значительную часть своей жизни проведшего в Японии,
женившегося на дочери самурая и принявшего имя Якумо Коидзуми,
считают подлинным «открывателем японской души» для европейцев.



«Много лет тому назад жили в маленькой деревушке в Японии крестьянин с женой — очень хорошие, но бедные люди. Им было трудно прокормить детей. Старшему их сыну исполнилось четырнадцать, он был крепкий юноша и во всем помогал отцу. А дочери крестьянина начинали помогать матери, едва научившись ходить.


А вот их младший сын — явно не годился для тяжелого труда. Он был очень смышленый, намного способнее, чем его братья и сестры, но маленький и слабый, и люди говорили, что он таким и останется.


В конце концов, родители решили, что будет лучше, если он станет не крестьянином, а священником. Поэтому однажды они пришли с ни в деревенский храм и попросили доброго старого священника, который там жил, взять их маленького сына к себе прислужником и научить всему, что следует знать священнику.


Старик ласково поговорил с мальчиком и задал ему несколько трудных вопросов. Ответы ему понравились, и священник согласился взять сына крестьянина к себе прислужником и обучить тому, что требуется знать будущему духовному лицу.


Мальчик легко усваивал все уроки старого священника и был очень послушным. Но у него был один небольшой недостаток. Он любил рисовать кошек — и во время занятий, и вообще тогда, когда этого вовсе не следовало делать.





Стоило ему остаться одному, как он немедленно начинал рисовать кошек. На полях священных книг, и на всех ширмах в храме, и на стенах, и на столбах. Священник не раз строго отчитывал его за это, но мальчик просто ничего не мог с собой поделать. Он был, что называется, «художественная натура», и именно по этой причине не годился в прислужники: хороший прислужник изучает книги, а не рисует на них.


Однажды, после того как сын крестьянина в очередной раз нарисовал на бумажной ширме несколько превосходных кошек, старый священник сурово сказал ему: «Мой мальчик, ты должен немедленно уйти отсюда. Может быть, ты станешь великим художником, но хорошим священником — не будешь никогда. Однако прежде чем ты покинешь меня, я дам тебе последний совет — и можешь быть уверен, ты его еще вспомнишь. Избегай по ночам больших помещений!»


Сын крестьянина не понял, что имел в виду священник. Он думал и думал над этим, пока не пришло время собирать одежду в узелок и уходить, но так ни до чего и не додумался. Конечно, он мог бы спросить у старика, но мальчик боялся даже заговорить с ним — разве что сказал «До свидания!»


В глубокой печали он оставил храм и стал всерьез размышлять о том, что ему теперь делать. Мальчик был уверен, что если он сразу вернется к своей семье, то отец накажет его. Поэтому идти домой он боялся. Наконец, сын крестьянина вспомнил, что в соседней деревне, в двенадцати милях, есть большой храм с несколькими священниками, и решил отправиться туда и попросить, чтобы его взяли прислужником.





Большой храм был давно закрыт, но мальчик об этом не знал. А закрыт он был потому, что там поселился черт, так напугавший священников, что все они разбежались. Несколько смельчаков пошли ночью в храм, чтобы убить черта, но ни один из них не вернулся. Рассказать все это мальчику никто не мог, и он, ни о чем не подозревая, зашагал по дороге в соседнюю деревню с надеждой, что тамошние священники обойдутся с ним хорошо.


Когда он добрался до места, уже стемнело и все жители деревни давно лежали в своих постелях. Но в дальнем конце главной улицы мальчик увидел большой храм и заметил, что окна в нем освещены. Люди, которые потом рассказывали эту историю, говорили, что огонь в храме зажигал черт, чтобы заманивать одиноких путников, искавших приюта. Мальчик подошел к двери и постучал. Но не услышал в ответ ни звука. Он постучал еще и еще раз, но никто к нему не вышел. Тогда мальчик осторожно толкнул дверь и очень обрадовался: она была не заперта. Он вошел внутрь. Там горел фонарь, но никого не было видно.


Мальчик решил, что священник вышел и скоро вернется. Он сел и стал ждать. Затем он заметил, что все в храме покрыто толстым слоем пыли и подернуто густой паутиной. Мальчик подумал, что здешние священники наверняка должны были бы иметь прислужников, которые следят за чистотой, и удивился, почему эти прислужники позволяют храму быть таким пыльным. Тем временем внимание его привлекли большие белые ширмы, куда более приятные его взору и как нельзя лучше пригодные для того, чтобы изобразить на них кошек. И хотя мальчик очень устал, он поискал коробки с письменными принадлежностями, нашел одну, приготовил немного чернил и начал рисовать.





Он нарисовал великое множество замечательных кошек, после чего ужасно захотел спать. Он уже был на волосок от того, чтобы свалиться между ширмами и заснуть, как вдруг вспомнил напутствие старого учителя: «Избегай по ночам больших помещений!».


Храм был очень большой, и мальчик чувствовал себя в нем совершенно одиноким. Как только он вспомнил слова священника — хотя по-прежнему их не понимал — он впервые испугался и решил поискать укромное местечко, где бы можно было поспать. В одной из стен он обнаружил скользящую дверцу, за которой была маленькая комнатка. Он вошел внутрь и закрыл за собой дверь. Затем мальчик лег и заснул крепким сном.


Была уже глубокая ночь, когда его разбудил шум за дверью. Это были звуки ужасной драки: рычание, и рев, и визг. Мальчику было так страшно, что он боялся даже посмотреть в щелку, чтобы узнать что происходит, и лежал в своей каморке затаив дыхание. Свет, горевший в храме, померк, но драка не затихла — наоборот, шум становился еще громче и ужаснее, все здание дрожало и тряслось. Тишина наступила нескоро. Но и теперь мальчик боялся шевельнуться. Он не двинулся с места, пока в комнату сквозь щелки в двери не проникли лучи утреннего солнца.


Затем он осторожно выбрался из своего убежища и огляделся. И со страхом увидел, что весь пол в храме залит кровью, а посередине лежит чудовищная — больше коровы величиной — мертвая крыса, крыса-оборотень!





Но кто или что смогло убить ее? Ведь вокруг не было ни одного живого существа! И тут мальчик заметил, что пасти кошек, которых он вчера нарисовал, красны и влажны от крови. Оборотня убили его кошки!


И мальчик наконец понял, что означали слова старого священника, советовавшего ему избегать по ночам больших помещений.


Спустя много лет сын крестьянина стал очень известным художником.


И до сих пор людям, которые путешествуют по Японии, показывают нарисованных им кошек.»
ONDERMAN сказал(а) спасибо.

Последний раз редактировалось Klerkon: 30.10.2016 в 00:44.
старый 31.10.2016, 00:27   #195
Old
Administrator
 
аватар для Old
 
Регистрация: 06.2006
Сообщений: 6.904
Записей в дневнике: 1
Репутация: 25 | 10
По умолчанию

Хм, наверное, у японцев слова "священник" и "чёрт" имеют иное значение, и переведены для нас, европейцев, так для простоты. .
Klerkon сказал(а) спасибо.
старый 04.11.2016, 15:46   #196
Senior Member
 
аватар для ONDERMAN
 
Регистрация: 01.2009
Сообщений: 8.463
Репутация: 45 | 10
По умолчанию

О маленьком рыболовецком судне, которое пропало у побережья Японии в 1926 году. В конце концов, оно было обнаружено в Канаде, в 1927 году. В Японии эта история известна под названием “Инцидент с Рё-е-мару”.
РЁ-Е-МАРУ

НЕСЧАСТНЫЙ КОРАБЛЬ

31 октября, 1927 года, американский сухогруз “Маргарет Доллар” возвращался в порт Сиэтл, в Вашингтоне, когда наткнулся на небольшое японское рыболовное судно, пропавшее ранее без вести. Название рыбацкой лодки было “Рё-е-мару”.

Рыболовное судно находилось в ужасном состоянии. Обшивка корабля изношена, и по палубе валялись мумифицированные останки скелетов и трупов без ног. В воздухе витал запах смерти и тлена.

В одной из кают был мумифицированный скелет с пробитым черепом. Стены каюты были покрыты кровью. На кухне были разбросаны перья чаек. Над печью стояли банки, и в одной из них находилась человеческая ладонь. На борту не было никакой еды и воды. Двигатель полностью вышел из строя и заржавел.

В каюте капитана были обнаружены три пожелтевших журнала, где содержались записи о том, что стряслось с Рё-е-мару. Это совершенно невероятный рассказ. Вот, что было записано в журналах:

ЖУРНАЛ СМЕРТИ

5 декабря 1926: Рё-е-мару отплыла из порта Мисаки в префектуре Канагава с экипажем, состоящим из 12 человек. Владелец судна Фуджи Санширо, капитан Мики Такизо и Хосои Денджиро, главный инженер. Судно одномачтовое и весит 9 тонн.

6 декабря: Мы отплыли в поисках тунца от побережья Чоши, в префектуре Тиба. Погодные условия были очень плохими, и двигатель начал издавать странные звуки. Мы пришвартовались в порту Чоши, чтобы проверить двигатель, но не нашли никаких неисправностей. Мы снова отплыли и наловили большое количество тунца у побережья Чоши, но нас застиг шторм, что привели к невозможности дальнейшей навигации. В течении следующих нескольких дней, нашу лодку отнесло более чем на 100 миль восточнее побережья Чоши.

15 декабря: Мы увидели на горизонте другой корабль. Под названием Кишу. Несмотря на то, что мы подавали сигналы и кричали, когда он проплывал мимо, нам не ответили. Капитан Мики решил плыть по течению. На борту достаточно пищи, чтобы продержаться 4 месяца.

16 декабря: Ещё одно судно под названием “Восточный Пароход” прошло мимо нас. Мы сигнализировали и кричали, но опять же, никакого ответа не последовало. Нами были предприняты попытки так или иначе вернуться в Японию, но, чтобы мы ни делали, нас несло в противоположное направление. Команда впала в отчаяние. Все, что нам остается делать,ждать, когда мимо проплывет ещё одно судно. Капитан решил пустить лодку по ветру Америку. Однако по его словам, на рыболовецком судне плыть на северо-восток гораздо сложнее, чем Христофору Колумбу, когда он открыл Америку.

27 декабря: Мы ловили тунца.

27 января: Мы выпустили ведра для сбора дождевой воды. Мы надеялись использовать её в качестве питьевой воды, но дождь шел очень недолго.

17 февраля: Наши продовольственные запасы на опасно низком уровне.

6 марта: Наши запасы продовольствия находятся на нуле. Только одна рыба. Смерть и ужасный голод постепенно наступают…

7 марта: Главный инженер, Хосои Денджиро, умер. Он скончался, простонав: “Я хочу коснуться японской земли… хочу снова увидеть её… хотя бы раз”. Мы похоронили его в море.

9 марта: Нам удалось поймать одну большую акулу, но у Наоэ Тсунетсуги не было сил есть. Он умер от истощения. Мы похоронили его в море.

15 марта: Идзава Сатсуги, который вел бортовой журнал корабля, умер от болезни. Мацумото Генносуке занял его место. Мы похоронили Идзаву в море. Когда мы все погибнем – это лишь вопрос времени. Мы все бледные, с длинными бородами, шатаясь бродим по судну, словно печальные призраки.

27 марта: Двое, Йокота Йошиносуке и Тэрада Хатсузо, вдруг начали бредить, выкрикивая: “Эй! Мы в Америке! Я вижу радугу!” Это безумие. Они начали кусать и грызть деревянные доски. Самое худшее дно преисподней, наконец, близко.

29 марта: Йошида Фуджиоши поймал большого тунца. Митани Toракачи неожиданно впал в исступление. Он схватил топор и ударил по голове Йошиду Фуджиоши. Это было ужасно, но ни у кого из нас не было сил, чтобы встать и остановить его. Мы просто смотрели на это в оцепенении. У тех, кто остался жив, цинга из-за недостатка овощей, и на наших зубах кровь. Мы выглядим, как монстры. О, Будда, помоги нам!

4 апреля: Капитан Мики поймал птицу, которая пролетала низко над палубой. Он схватил её на лету со скоростью змеи. Все столпились вокруг него, как муравьи-людоеды, срывая перья и пожираю птицу живьем. наши рты заполнились кровью и сырым мясом. Ничего нет вкуснее. Вот так люди превращаются в зверей.

6 апреля: Тсуджимон Риоджи умер. Он плевал и рвал кровью.

14 апреля: Савамура Канжуро вдруг сошел с ума и впал в ярость. Он начал рубить трупы и есть человеческое мясо. Это ли не ад?

19 апреля: Два человека, Казуо Тойяама и Савамура Канжуро подрались из-за человеческой плоти на кухне. Они были похожи на демонов из ада. Остальные просто хотят выжить, чтобы снова увидеть Японию. Тем же вечером оба они умерли, корчась на залитом кровью полу кухни.

6 мая: Капитан Мики, и я – два единственных человека, оставшихся в живых из 12, кто отправился в плавание. Мы оба больны бери-бери, и не можем сделать ни шагу. Мы настолько обезвожены, что даже не пописать.

11 мая: Могучий, не сильный ветер с северо-запада. Облачно. Запад и юг, лодка плывет по ветру. Гор не видно. Земли не видно. Никаких других кораблей. Есть только зловоние смерти и слащавого, гниения плоти и крови наших погибших друзей. От их тел остались только скелеты. Мы в конце мира…

На этом журнал обрывается
Klerkon сказал(а) спасибо.
старый 04.11.2016, 20:02   #197
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 11.863
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 13
По умолчанию

Рискну сделать несколько дополнений и привести ссылку на источник:

СТРАННЫЕ ФАКТЫ

При прочтении данных записей на свет всплывают некоторые странности. Например, не может быть правдой то, что судно не встречало в море других кораблей, а даже если встречало, то на их сигналы не реагировали. Кроме того, «Рё-е-мару» пересекло Тихий Океан, и, как утверждают записи журналов, им на пути не попалось ни одного острова. Это практически невозможно. Как такое могло быть?

Самое странное заявление было сделано капитаном американского сухогруза «Вест Эсон», Ричардом Хили:

«23 декабря, 1926 года, мы наткнулись в Тихом Океане на деревянную лодку, дрейфующую на волнах, примерно в 1000 км от Сиэтла. Несмотря на то, что мы проплыли близко, ответа на наши предупреждающие сигналы не последовало. Лодка называлась «Рё-е-мару». Около 10 моряков стояли на борту, смотря на нас, но никто из них не откликнулся на наши призывы».

Эта встреча не упоминается в записях «Рё-е-мару».


Японская рыболовецкая шхуна начала XX века «Нико Мару». Так, или
примерно так выглядело и описанное в страшном рассказе злосчастное
судно «Рё-е-мару».


ПРАВДА ИЛИ ВЫМЫСЕЛ

Тем не менее, нет ни единого свидетельства существования подобного журнала «Рё-е-мару». Так откуда же взялась эта история, и что же случилось на самом деле?

Некоторые японцы, вплотную занимались этим инцидентом, и выяснили, что оно действительно имело место. Единственное, в чем они не были уверены, что судно было обнаружено именно в Сиэтле.

Найденные на судне тела были кремированы и затем отправлены обратно в Японию. Самая спорная часть этой легенды касается самого журнала.

Некоторые считают, что это обыкновенный обман, легенда, основанная на слухах, вымысел, который не заслуживает доверия. Они считают, что кораблекрушение действительно было, но самого журнала никогда не существовало.

Другие считают, что это правда от начала и до конца.

Ссылка: http://otstraxa.su/2016/05/ryo-e-maru/#more-7268
ONDERMAN и Aliena сказали спасибо.
старый 26.11.2016, 04:10   #198
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 11.863
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 13
По умолчанию

Дорога в рай.


— Вы — кузнец?

Голос за спиной раздался так неожиданно, что Василий даже вздрогнул. К тому же он не слышал, чтобы дверь в мастерскую открывалась и кто-то заходил внутрь.

— А стучаться не пробовали? — грубо ответил он, слегка разозлившись и на себя, и на проворного клиента.

— Стучаться? Хм… Не пробовала, — ответил голос.

Василий схватил со стола ветошь и, вытирая натруженные руки, медленно обернулся, прокручивая в голове отповедь, которую он сейчас собирался выдать в лицо этого незнакомца. Но слова так и остались где-то в его голове, потому что перед ним стоял весьма необычный клиент.

— Вы не могли бы выправить мне косу? — женским, но слегка хрипловатым голосом спросила гостья.

— Всё, да? Конец? — отбросив тряпку куда-то в угол, вздохнул кузнец.

— Еще не всё, но гораздо хуже, чем раньше, — ответила Смерть.

— Логично, — согласился Василий, — не поспоришь. Что мне теперь нужно делать?

— Выправить косу, — терпеливо повторила Смерть.

— А потом?

— А потом наточить, если это возможно.

Василий бросил взгляд на косу. И действительно, на лезвии были заметны несколько выщербин, да и само лезвие уже пошло волной.

— Это понятно, — кивнул он, — а мне-то что делать? Молиться или вещи собирать? Я просто в первый раз, так сказать…

— А-а-а… Вы об этом, — плечи Смерти затряслись в беззвучном смехе, — нет, я не за вами. Мне просто косу нужно подправить. Сможете?

— Так я не умер? — незаметно ощупывая себя, спросил кузнец.

— Вам виднее. Как вы себя чувствуете?

— Да вроде нормально.

— Нет тошноты, головокружения, болей?

— Н-н-нет, — прислушиваясь к своим внутренним ощущениям, неуверенно произнес кузнец.

— В таком случае, вам не о чем беспокоиться, — ответила Смерть и протянула ему косу.

Взяв ее в, моментально одеревеневшие руки, Василий принялся осматривать ее с разных сторон. Дел там было на полчаса, но осознание того, кто будет сидеть за спиной и ждать окончания работы, автоматически продляло срок, как минимум, на пару часов.

Переступая ватными ногами, кузнец подошел к наковальне и взял в руки молоток.

— Вы это… Присаживайтесь. Не будете же вы стоять?! — вложив в свой голос все свое гостеприимство и доброжелательность, предложил Василий.

Смерть кивнула и уселась на скамейку, оперевшись спиной на стену.

* * *

Работа подходила к концу. Выпрямив лезвие, насколько это было возможно, кузнец, взяв в руку точило, посмотрел на свою гостью.

— Вы меня простите за откровенность, но я просто не могу поверить в то, что держу в руках предмет, с помощью которого было угроблено столько жизней! Ни одно оружие в мире не сможет сравниться с ним. Это поистине невероятно!

Смерть, сидевшая на скамейке в непринужденной позе, и разглядывавшая интерьер мастерской, как-то заметно напряглась. Темный овал капюшона медленно повернулся в сторону кузнеца.

— Что вы сказали? — тихо произнесла она.

— Я сказал, что мне не верится в то, что держу в руках оружие, которое…

— Оружие? Вы сказали оружие?

— Может я не так выразился, просто…

Василий не успел договорить. Смерть, молниеносным движением вскочив с места, через мгновение оказалась прямо перед лицом кузнеца. Края капюшона слегка подрагивали.

— Как ты думаешь, сколько человек я убила? — прошипела она сквозь зубы.

— Я… Я не знаю, — опустив глаза в пол, выдавил из себя Василий.

— Отвечай! — Смерть схватила его за подбородок и подняла голову вверх, — сколько?

— Н-не знаю…

— Сколько? — выкрикнула она прямо в лицо кузнецу.

— Да откуда я знаю сколько их было? — пытаясь отвести взгляд, не своим голосом пропищал кузнец.

Смерть отпустила подбородок и на несколько секунд замолчала. Затем, сгорбившись, она вернулась к скамейке и, тяжело вздохнув, села.

— Значит ты не знаешь, сколько их было? — тихо произнесла она и, не дождавшись ответа, продолжила, — А что, если я скажу тебе, что я никогда, слышишь? Никогда не убила ни одного человека. Что ты на это скажешь?

— Но… А как же?…

— Я никогда не убивала людей. Зачем мне это, если вы сами прекрасно справляетесь с этой миссией? Вы сами убиваете друг друга.

Вы! Вы можете убить ради бумажек, ради вашей злости и ненависти, вы даже можете убить просто так, ради развлечения. А когда вам становится этого мало, вы устраиваете войны и убиваете друг друга сотнями и тысячами. Вам просто это нравится. Вы зависимы от чужой крови. И знаешь, что самое противное во всем этом? Вы не можете себе в этом признаться! Вам проще обвинить во всем меня...

Она ненадолго замолчала...

— Ты знаешь, какой я была раньше? Я была красивой девушкой, я встречала души людей с цветами и провожала их до того места, где им суждено быть. Я улыбалась им и помогала забыть о том, что с ними произошло. Это было очень давно… Посмотри, что со мной стало!

Последние слова она выкрикнула и, вскочив со скамейки, сбросила с головы капюшон.

Перед глазами Василия предстало, испещренное морщинами, лицо глубокой старухи. Редкие седые волосы висели спутанными прядями, уголки потрескавшихся губ были неестественно опущены вниз, обнажая нижние зубы, кривыми осколками выглядывающие из-под губы. Но самыми страшными были глаза. Абсолютно выцветшие, ничего не выражающие глаза, уставились на кузнеца.

— Посмотри в кого я превратилась! А знаешь почему? — она сделала шаг в сторону Василия.

— Нет, — сжавшись под ее пристальным взглядом, мотнул он головой.

— Конечно не знаешь, — ухмыльнулась она, — Это вы сделали меня такой! Я видела как мать убивает своих детей, я видела как брат убивает брата, я видела как человек за один день может убить сто, двести, триста других человек!.. Я рыдала, смотря на это, я выла от непонимания, от невозможности происходящего, я кричала от ужаса…

Глаза Смерти заблестели.

— Я поменяла свое прекрасное платье на эти черные одежды, чтобы на нем не было видно крови людей, которых я провожала. Я надела капюшон, чтобы люди не видели моих слез. Я больше не дарю им цветы. Вы превратили меня в монстра. А потом обвинили меня во всех грехах. Конечно, это же так просто… — она уставилась на кузнеца немигающим взглядом, — я провожаю вас, я показываю дорогу, я не убиваю людей… Отдай мне мою косу, дурак!

Вырвав из рук кузнеца свое орудие, Смерть развернулась и направилась к выходу из мастерской.

— Можно один вопрос? — послышалось сзади.

— Ты хочешь спросить, зачем мне тогда нужна коса? — остановившись у открытой двери, но не оборачиваясь, спросила она.

— Да.

— Дорога в рай… Она уже давно заросла травой…


Предполагаемый автор:

Чеширский кот (cheshirrrko).



Источник: http://emosurf.com/post/4340
Haleygr сказал(а) спасибо.
старый 30.11.2016, 22:59   #199
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 11.863
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 13
По умолчанию




Хорхе Луис Борхес.


Сообщение Броуди.


В экземпляре первого тома «Тысячи и одной ночи» (Лондон, 1840) Лейна*, добытом для меня дорогим моим другом Паулино Кейнсом, мы обнаружили рукопись, которую я здесь переведу на испанский.

Судя по каллиграфическому почерку — искусству, от которого нас отучают пишущие машинки, — она относится ко времени издания книги. Как известно, Лейн не поскупился на пространные комментарии, но, кроме того, на полях изобилуют всяческие добавления, вопросительные знаки и кое-где поправки, написанные тем же почерком, что и рукопись. Похоже, читателя меньше интересовали сказки Шехерезады, чем мусульманские обычаи.

О Дэвиде Броуди, чья подпись с изящным росчерком стоит под рукописью, мне ничего не удалось разузнать, за исключением того, что он был шотландский миссионер родом из Абердина и проповедовал христианскую веру в центре Африки, а затем в дебрях Бразилии, страны, куда его, видимо, привело знание португальского языка. Даты его рождения и смерти мне неизвестны. Рукопись, насколько я знаю, никогда не публиковалась.

Я буду дословно переводить это сообщение, изложенное на бесцветном английском языке, не позволяя себе никаких пропусков, кроме нескольких стихов из Библии да одного занятного пассажа о сексуальных обычаях «йеху», которые почтенный пресвитерианин целомудренно доверил латыни. Первая страница отсутствует.


***

«…края, опустошаемого людьми-обезьянами (Apemen), находится обиталище «mlcm», которых я буду называть «йеху», дабы мои читатели не забывали об их скотской природе, а еще потому, что точная транскрипция тут невозможна из-за отсутствия гласных в их отрывистой речи.

Число особей в племени, как я полагаю, не превышает семи сотен, включая ветвь «nr», живущих южнее, в густых зарослях кустарника. Названная мною цифра приблизительна, поскольку, за исключением царя, царицы и колдунов, у «йеху» нет жилищ, и они спят там, где их застанет ночь, а не на определенном месте. Численность их сокращается из-за болотной лихорадки и непрестанных набегов людей-обезьян. Имена есть только у немногих. Желая кого-то позвать, они швыряют в него комьями грязи. Я также видел «йеху», которые, чтобы позвать друга, бросались наземь и кувыркались.

Физически они не отличаются от племени «кру», только лоб у них более низкий и медный оттенок кожи уменьшает ее черноту.

Питаются они плодами, корнями и пресмыкающимися, пьют молоко кошек** и летучих мышей, ловят рыбу руками. Когда едят, прячутся или закрывают глаза — все прочее совершают на виду у всех, подобно философам-киникам. Поедают сырыми трупы колдунов и царей, чтобы приобрести их достоинства. Я стал их укорять за этот обычай, в ответ они притронулись к своему рту, а потом к животу, желая, возможно, показать, что мертвецы это тоже пища или — но это, пожалуй, для них было бы слишком сложно, — чтобы я понял, что в конце концов все, чем мы питаемся, становится человеческой плотью.

В своих битвах они употребляют камни, кучи которых собирают про запас, и магические проклятия. Ходят голые, изготовление одежды и даже татуировка им неведомы.

Примечательно, что, располагая обширным, заросшим травою плоскогорьем, где имеются источники с чистой водой и тенистые деревья, они предпочитают копошиться внизу, в болотах, окружающих плоскогорье, словно испытывая удовольствие от жестоких лучей экваториального солнца и от грязи. Склоны плоскогорья отвесны и представляют некую защиту от людей-обезьян.

В горных местностях Шотландии кланы сооружали себе крепости на вершинах холмов — я рассказал об этом обычае колдунам, предлагая взять его за образец, но бесполезно. Тем не менее они разрешили мне соорудить хижину на плоскогорье, где ночью воздух более прохладен.

Племенем управляет царь, обладающий абсолютной властью, однако я подозреваю, что на самом деле правят четыре колдуна. окружающие царя и его избравшие. Каждого новорожденного подвергают тщательному осмотру и, если у него обнаруживают определенные приметы — какие, мне не хотели сказать, — его провозглашают царем «йеху». Тогда его увечат (he is gelded) — выжигают глаза, отрубают кисти рук и ступни, дабы мирская суета не отвлекала его от постижения мудрости.

Живет он в пещере, именуемой «дворцом» («qzr»), куда имеют доступ только четыре колдуна да несколько рабов, которые прислуживают царю и натирают его нечистотами. Если начинается война, колдуны вытаскивают царя из пещеры, показывают всему племени для возбуждения храбрости и несут его на плечах в самую гущу схватки, как знамя или талисман. В подобных случаях он обычно сразу же погибает под градом камней, которыми его забрасывают люди-обезьяны.

В другом «дворце» живет царица, которой не дозволено видеть ее царя. Она удостоила меня аудиенции — она улыбчива, молода и недурна собой, насколько это возможно для их расы. Ее наготу украшают браслеты из металла и слоновой кости и ожерелья из зубов. Она оглядела меня, обнюхала, потрогала и в заключение предложила мне себя на глазах у своих камеристок. Мой сан (my cloth) и мои правила не позволили мне принять эту честь, которую она обычно оказывает колдунам и охотникам за рабами, в основном мусульманам, чьи караваны проходят через их страну. Два-три раза она вонзила мне в тело золотую иглу — подобные уколы являются знаком царской милости, и некоторые «йеху» сами себе их наносят, чтобы похвалиться благосклонностью царицы.

Украшения, мной упомянутые, доставляются из других краев — «йеху» полагают их созданиями природы, ибо сами неспособны изготовить даже простейшую вещь. Мою хижину племя считало «деревом», хотя многие видели, как я ее строил, и сами мне помогали. Были у меня, среди прочих вещей, пробковый шлем, компас и Библия; «йеху» их разглядывали, взвешивали на ладони и спрашивали, где я их нашел. Мой походный нож они нередко хватали за лезвие — бесспорно, они в нем видели что-то другое. Не знаю, как бы они истолковали назначение стула. Дом с несколькими комнатами был бы для них настоящим лабиринтом, но, возможно, они бы в нем не заблудились, как не заблудится кошка, хотя она не может его вообразить. Всех их поражала моя борода, тогда еще рыжая, — они любили ее гладить.

«Йеху» не испытывают ни страданий, ни радостей, кроме удовольствия от сырого протухшего мяса и всяческих зловонных предметов. Отсутствие воображения делает их жестокими.

О царе и царице я уже рассказал, теперь перейду к колдунам. Я писал, что их четверо, — это самое большое число в арифметике «йеху». Считают они на пальцах: один, два, три, четыре, много — с большого пальца начинается бесконечность. То же самое, как меня уверяют, наблюдается у племен, бродящих в окрестностях Буэнос-Айреса. Несмотря на то что «четыре» последнее доступное им число, торгующие с ними арабы не обманывают их, потому что при обмене все делится на кучки в один, два, три, четыре предмета, которые каждый кладет на свою сторону. Обменные операции совершаются медленно, но в них никогда не бывает ни ошибок, ни обмана.

В народе «йеху» подлинный интерес вызвали у меня только колдуны. Им приписывают способность превращать, кого пожелают, в муравьев или в черепах; один «йеху», заметив на моем лице выражение недоверия, указал мне на муравейник, словно он мог служить доказательством. Памяти у «йеху» нет, вернее, почти нет; они говорят об ущербе, причиненном нашествием леопардов***, однако не знают, то ли сами видели его, то ли их предки, или же они рассказывают какой-то сон. У колдунов память есть, хотя и в минимальной степени: вечером они могут вспомнить то, что происходило утром или даже накануне вечером.

Отличаются они также даром предвидения: со спокойной уверенностью провозглашают, что произойдет через десять или пятнадцать минут. Например, заявляют: «Сейчас мне на затылок сядет муха», или «Скоро мы услышим крик птицы». Сотни раз я убеждался в этой их любопытной способности и немало над ней размышлял. Мы знаем, что прошлое, настоящее и будущее уже существуют, до мельчайшей мелочи, в пророческой памяти Бога, в Его вечности; странно, что люди могут бесконечно далеко видеть назад, но не вперед.

Если я со всей отчетливостью помню крупнотоннажный парусник, прибывший из Норвегии, когда мне было около четырех лет, чего ж удивляться, если кто-то способен предвидеть то, что-то вот-вот должно случиться? С философской точки зрения — память — не менее чудесная способность, чем угадывание будущего; завтрашний день ближе к нам, чем переход евреев через Чермное**** море, о котором мы, однако же, помним.

Простым людям племени запрещается смотреть на звезды, этой привилегией пользуются только колдуны. У каждого колдуна есть ученик, которого он с детских лет наставляет в тайных науках и который после его смерти сменяет его. Таким образом, их всегда четыре, число это у них имеет магический смысл как последнее доступное уму человеческому. Они на свой лад придерживаются учения об аде и рае. И тот и другой находятся под землей. В аду, где светло и сухо, обитают, по их мнению, больные, старики, презираемые, люди-обезьяны, арабы и леопарды; в раю, который им представляется болотистым, погруженным во тьму местом, обретаются царь, царица, колдуны, все те, кто на земле был счастлив, жесток и кровожаден.

Почитают они также некоего бога, которого величают Кал*****, придуманного, возможно, по образу и подобию их царя: он существо увечное, слепое, хилое и обладающее неограниченной властью. Обычно он принимает облик муравья или змеи.

После вышесказанного, думаю, никого не удивит, что за все время пребывания у них мне не удалось по-настоящему побеседовать ни с одним «йеху». Словосочетание «Отче наш» приводило их в замешательство, ибо они лишены понятия отцовства. Они не представляют себе, что некий акт, совершенный девять месяцев тому назад, может быть связан с рождением ребенка, — столь отдаленная и неправдоподобная связь им непонятна. Что ж до прочего, то все их женщины вступают в плотские сношения, но не все становятся матерями...

................................................................................................................

Язык у них сложный. Он непохож ни на один из языков мне известных. Здесь невозможно выделить члены предложения, поскольку нет предложений. Каждое односложное слово соответствует некой общей идее, уточняемой контекстом или ужимками говорящего. Например, слово «nrz» содержит идею разбросанности или пятнистости; оно может обозначать звездное небо, леопарда, стаю птиц, рябое лицо, что-то разбрызганное, действие разливания или бегство врассыпную с поля боя. Слово «hrl», напротив, указывает на что-то объединенное или плотное; оно может обозначать племя, ствол, кучу камней, собирание камней, четырех колдунов, соитие и лесную чащу. Произнесенное другим тоном или с другой гримасой, каждое слово может иметь противоположный смысл. Не будем чересчур удивляться: в нашем английском языке глагол to cleave тоже означает и «прилипать» и «разрезать». Таким образом, они обходятся без предложений, даже усеченных.

Подобный язык предполагает способность к абстрактному мышлению, почему я думаю, что «йеху», несмотря на их дикость, следует отнести не к первобытным народам, но к народам выродившимся.

Эту гипотезу подтверждают надписи, обнаруженные мною на вершине плоскогорья, их знаки напоминают руны, которые высекали на камнях наши предки, и нынешние «йеху» уже не могут их расшифровать. Похоже, будто они забыли письменный язык и у них остался только устный.

Развлечения племени состоят из боев выдрессированных для этой цели котов** и из казней. Например, кого-нибудь обвинили в покушении на честь царицы или в том, что он ел на глазах у других; ни свидетельских показаний, ни признания обвиняемого не требуется — царь тут же выносит смертный приговор. Осужденный подвергается пыткам, о которых я предпочитаю умолчать, затем его побивают камнями. Царица имеет право бросить первый и последний камень, обычно уже излишний. Толпа восхваляет ее ловкость и все ее прелести и неистово ее приветствует, забрасывая розами и всякой вонючей пакостью. Царица не произносит ни слова, только улыбается.

Другой любопытный обычай связан с поэтами. Кому-то из «йеху» приходит в голову связать подряд шесть-семь слов, как правило, загадочных. Не в силах сдержаться, он выкрикивает их, стоя в центре круга, образованного сидящими на земле колдунами и плебсом. Если его стихи никого не тронут, то ничего не происходит; если же слова поэта вызвали страх, все молча отдаляются от него, охваченные священным ужасом (under a holy dread). Они чувствуют, что его «посетил дух». — Теперь никто с ним не заговорит и на него не взглянет, даже родная мать. Отныне он уже не человек, а «бог», и всякий имеет право его убить. Поэт же, если ему удается, ищет спасения в песчаных местностях Севера.

Выше я уже описывал, как очутился у «йеху». Читатель, наверно. помнит, что они меня окружили, что я выстрелил воздух из ружья и что они приняли звук выстрела за какой-то «волшебный гром». Дабы поддерживать в них этот страх, я неизменно ходил без оружия.

В одно весеннее утро, на рассвете, на нас внезапно напали люди-обезьяны; я бегом спустился вниз с ружьем и убил двоих из этих скотов. Остальные в панике убежали. Пулю, как известно, увидеть невозможно. Впервые в жизни мне довелось услышать хвалебные возгласы. Кажется, именно тогда царица изволила меня принять.

Но память «йеху» коротка, и в тот же день я от них ушел. Мои блуждания в лесах не представляют интереса. В конце концов я набрел на селение чернокожих, умевших пахать, сеять и молиться, с которыми я мог объясниться на португальском языке. Миссионер, знавший романские языки, падре Фернандес, приютил меня в своей хижине и заботился обо мне, пока я не смог продолжить свой нелегкий путь. Сперва меня мутило при виде того, как он, не таясь, разевает рот и закладывает туда куски пищи. Я закрывал глаза рукой или отводил взгляд, но через несколько дней привык. С удовольствием вспоминаю наши богословские споры. Мне так и не удалось возвратить его в лоно истинной веры Христовой.

Пишу я это в Глазго.

Я рассказал о своем пребывании среди «йеху», но не упомянул о внушенном ими ужасе, который никогда меня не покидает вполне и посещает в сновиденьях. На улице мне чудится, что они и поныне окружают меня.

Да, я знаю, что «йеху» — народ дикий, быть может, самый дикий из существующих на земле, и все же было бы несправедливо забывать, что им свойственны черты, позволяющие не судить их чересчур строго.

У них есть общественный строй, им даровано благо иметь царя, они пользуются языком, основанным на родовых понятиях, они, подобно евреям и грекам, верят в «божественный источник поэзии» и догадываются, что после смерти тела душа остается жить. Они подтверждают оправданность системы наград и наказаний.

В общем, они тоже представляют культуру, как представляем ее мы, несмотря на многие наши грехи. Я не раскаиваюсь, что вместе с ними отражал нападение людей-обезьян.

Наш долг — спасти их!

Надеюсь, что правительство Ее Величества****** не оставит без внимания идею, которую я дерзнул вложить в это сообщение».



1970 г.


_______________________________

*) Эдвард Уильям Лэйн (1801-1876) — британский путешественник, востоковед и переводчик, опубликовавший в 1840 г. в Лондоне новое издание сказок «Тысячи и одной ночи».

**) Возможно, имеются в виду дикие лесные кошки сельвы — марги или ягуарунди — на практике плохо приручаемые.

***) Так в первой пол. XIX в. часто называли южноамериканских ягуаров.

****) То есть Красное море.

*****) Ср. имя инд. богини Кали — «Черная».

******) Единственной «подходящей кандидатурой» является британская королева Виктория (1837-1901).

Последний раз редактировалось Klerkon: 30.11.2016 в 22:59.
старый 31.01.2017, 21:07   #200
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 11.863
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 13
По умолчанию

ГИГИЕНА.





Людмила Стефановна Петрушевская.


Однажды в квартире семейства Р. раздался звонок, и маленькая девочка побежала открывать. За дверью стоял молодой человек, который на свету оказался каким-то больным, с тонкой, блестящей розовой кожицей на лице. Он сказал, что пришел предупредить о грозящей опасности.

Что вроде бы в городе началась эпидемия вирусного заболевания, от которого смерть наступает за три дня, причем человека вздувает и так далее. Симптомом является появление отдельных волдырей или просто бугров. Есть надежда остаться в живых, если строго соблюдать правила личной гигиены, не выходить из квартиры и если нет мышей, поскольку мыши — главный источник заражения, как всегда.

Молодого человека слушали бабушка с дедушкой, маленькая девочка и ее отец. Мать была в ванной.

— Я переболел этой болезнью, — сказал молодой человек и снял шляпу, под которой был совершенно голый розовый череп, покрытый тончайшей, как пленка на закипающем молоке, кожицей. — Мне удалось спастись, я не боюсь повторного заболевания и хожу по домам, ношу хлеб и запасы, если у кого нет. У вас есть запасы? Давайте деньги, я схожу, и сумку побольше, если есть — на колесиках. В магазинах уже большие очереди, но я не боюсь заразы.

— Спасибо, — сказал дедушка, — нам не надо.

— В случае заболевания всех членов семьи оставьте двери открытыми. Я выбрал себе то, что по силам, четыре шестнадцатиэтажных дома. Тот из вас, кто спасется, может так же, как я, помогать людям, спускать трупы и так далее.

— Что значит спускать трупы? — спросил дедушка.

— Я разработал систему эвакуации трупов путем сбрасывания их в мусоропровод. Понадобятся полиэтиленовые мешки больших размеров, вот не знаю, где их взять. Промышленность выпускает двойную пленку, ее можно приспособить, но где взять деньги, все упирается в деньги. Эту пленку можно резать горячим ножом, автоматически сваривается мешок любой длины. Горячий нож и двойная пленка.

— Нет, спасибо, нам не надо, — сказал дедушка. Молодой человек пошел дальше по квартирам, как попрошайка, просить денег; как только захлопнули за ним дверь, он звонил уже у соседних дверей, и там ему открыли на цепочку, так, что он вынужден был рассказывать свою версию и снимать шляпу на лестнице, в то время как его наблюдали в щель. Слышно было, что ему кратко ответили что-то и захлопнули дверь, но он всё не уходил, не слышно было шагов. Потом дверь опять открылась на цепочку, кто-то еще желал послушать рассказ. Рассказ повторился. В ответ раздался голос соседа:

— Если есть деньги, сбегай, принеси десять поллитровок, деньги отдам.

Послышались шаги, и все утихло.

— Когда он придет, — сказала бабушка, — пусть уж нам принесет хлеба и сгущенки… и яиц. Потом надо капусты и картошки.

— Шарлатан, — сказал дедушка, — хотя не похож на обожженного, это что-то другое.

Наконец встрепенулся отец, взял маленькую девочку за руку и повел ее вон из прихожей — это были не его родители, а жены, и он не особенно поддерживал их во всем, что бы они ни говорили. Они тоже его не спрашивали. По его мнению, что-то действительно начиналось, не могло не начаться, он чувствовал это уже давно и ждал. Его охватила какая-то оторопь. Он взял девочку за руку и повел ее вон из прихожей, чтобы она не торчала там, когда таинственный гость постучит в следующую квартиру: надо было с ним как следует потолковать, как мужик с мужиком, — чем он лечился, какие были обстоятельства.

Бабушка с дедушкой, однако, остались в прихожей, потому что они слышали, что лифта никто не вызвал и, стало быть, тот человек пошел дальше по этажу; видимо, он собирал деньги и сумки сразу, чтобы не бесконечно бегать в магазин. Или ему еще никто не дал ни денег, ни сумок, иначе он уже бы давно уехал вниз на лифте, ибо к шестому этажу должно было набраться поручений. Или же он действительно был шарлатан и собирал деньги просто так, для себя, как уже однажды в своей жизни бабушка напоролась на женщину, которая вот там, сквозь щелочку, сказала ей, что она из второго подъезда, а там умерла женщина 69 лет, баба Нюра, и она по списку собирает ей на похороны, кто сколько даст, и предъявила бабушке список, где стояли росписи и суммы — тридцать копеек, рубль, два рубля.

Бабушка вынесла рубль, хотя тети Нюры так и не вспомнила, и немудрено, потому что пять минут спустя позвонила в дверь хорошая соседка и сказала, что это ходит неизвестная никому аферистка, а с ней двое мужиков, они ждали ее на втором этаже, и они только что с деньгами скрылись из подъезда, список бросили.

Бабушка с дедушкой стояли в прихожей и ждали, потом пришел отец девочки Николай и тоже стал прислушиваться, наконец вышла из ванной Елена, его жена, и громко стала спрашивать, что такое, но ее остановили.

Но звонков больше не раздавалось на лестнице. То есть ездил лифт туда-сюда, даже выходили из него на их этаже, но потом гремели ключами и хлопали дверьми. Но все это был не тот человек в шляпе. Он бы позвонил, а не открывал бы дверь своим ключом.

Николай включил телевизор, поужинали, причем Николай очень много ел, в том числе и хлеб, и дедушка не удержался и сделал ему замечание, что ужин отдай врагу, а Елена заступилась за мужа, а девочка сказала: «Что вы орете», и жизнь потекла своим чередом.

Ночью внизу, судя по звуку, разбили очень большое стекло.

— Витрина булочной, — сказал дедушка, выйдя на балкон. — Бегите, Коля, запасайтесь.

Стали собирать Николая, пока собирали, подъехала милицейская машина, кого-то взяли, поставили милиционера, отъехали. Николай пошел с рюкзаком и ножом, их там внизу оказалась целая группа людей, милиционера окружили, подмяли, через витрину стали впрыгивать и выпрыгивать люди, кто-то подрался с женщиной, отобрал у нее чемодан с хлебом, ей зажали рот и утащили в булочную.

Народу внизу прибывало. Наконец пришел Николай с очень богатым рюкзаком — тридцать килограммов сушек и десять буханок хлеба. Николай снял с себя все и кинул в мусоропровод, сам в прихожей протерся с головы до ног одеколоном, все ватки выкинул в пакете за окно. Дедушка, который был доволен всем происходящим, заметил только, что придется дорожить одеколоном и всеми медикаментами. Заснули.

Утром Николай за завтраком один съел полкило сушек за чаем и шутил по этому поводу: «Завтрак съешь сам». Дедушка был со вставными зубами и тосковал, размачивая сушки в чае. Бабушка замкнулась в себе, а Елена все уговаривала девочку есть побольше сушек. Бабушка наконец не выдержала и сказала, что надо установить норму, не каждую же ночь грабить, вон и булочную заколотили, все вывезли.

Подсчитали запасы, поделили все на пайки. Елена в обед отдала свой паек девочке, Николай был как черная туча и после обеда один съел буханку черного хлеба. Продовольствия должно было хватить на неделю, а потом наступала крышка. Николай и Елена позвонили на работу, но ни на работе Николая, ни у Елены никто не брал трубку.

Звонили знакомым — все сидели по домам. Все ожидали. Телевизор перестал работать, там свистела частотка. На следующий день телефон уже не соединял.

Внизу, на улице, ходили прохожие с рюкзаками и сумками, кто-то волок спиленное дерево небольшого размера. Возник вопрос, как быть с кошкой — зверек второй день ничего не получал и ужасно мяукал на балконе.

— Надо впустить и кормить, — сказал дедушка. — Кошка — ценное свежее витаминное мясо.

Николай впустил кошку, ее покормили супом, не особенно много, чтобы не перекормить после голодовки. Девочка не отходила от кошки, те два дня, когда кошка мяукала на балконе, девочка все рвалась к ней, а теперь ее кормила в свое удовольствие, даже мать вспылила: «Отдаешь ей то, что я отрываю от себя для тебя».

Кошку, таким образом, покормили, но продовольствия оставалось на пять дней. Все ждали, что что-нибудь будет, кто-нибудь объявит мобилизацию, но на третью ночь заревели моторы на улицах, и город покинула армия.

— Выйдут за пределы, оцепят карантин, — сказал дедушка. — Ни в город, ни из города. Самое страшное, что все оказалось правдой. Придется идти в город за продуктами.

— Одеколон дадите — пойду, — сказал Николай. — Мой почти весь.

— Все будет ваше, — сказал дедушка многозначительно, но и уклончиво. Он сильно похудел. — Счастье еще, что работают водопровод и канализация.

— Тьфу тебе, сглазишь, — сказала бабушка. Николай ушел ночью в гастроном, он взял с собой рюкзак и сумки, а также нож и фонарик. Он вернулся, когда было еще темно, разделся на лестнице, бросил в мусоропровод одежду и голый обтерся одеколоном. Вытерев подошву, он ступил в квартиру, затем вытер другую подошву, ватки бросил в бумажке вниз. Рюкзак он поставил кипятиться в баке, сумки тоже. Добыл он немного: мыло, спичек, соль, полуфабрикаты ячменной каши, кисель и ячменный кофе. Дедушка был очень рад, он пришел в полный восторг. Нож Николай обжигал на газовом пламени.

— Кровь — самая большая инфекция, — заметил дедушка, ложась под утро спать.

Продовольствия, как посчитали, должно было теперь хватить на десять дней, если питаться киселем, кашами и всего есть понемножку.

Николай стал каждую ночь ходить на промысел, и возник вопрос с одеждой. Николай, стал ее складывать еще на лестнице в полиэтиленовый мешок, нож все время прокаливал. Но ел он по-прежнему много, правда, теперь уже без замечаний со стороны дедушки.

Кошка худела день от дня, шкурка ее обтянула, обеды, ужины и завтраки проходили в мучениях, так как девочка все время старалась что-нибудь бросить на пол кошке. Елена начала просто бить по рукам. Все кричали. Кошку выводили, она бросалась об дверь.

Однажды это вылилось в страшнейшую сцену. Девочка пришла с кошкой на руках на кухню, где находились дедушка и бабушка. Рот у кошки и у девочки был измазан чем-то.

— Вот, — сказала девочка и поцеловала, наверное, не в первый раз, кошку в поганую морду.

— Что такое? — воскликнула бабушка.

— Она поймала мышку, — ответила девочка. — Она ее съела. — И девочка снова поцеловала кошку в рот.

— Какую мышку? — спросил дедушка, они с бабушкой оцепенели.

— Такую, серую мышку.

— Вздутую? Толстую?

— Да, толстую, большую. — Кошка на руках у девочки начала вырываться.

— Держи крепче! — сказал дедушка. — Иди в свою комнату, детка, иди. Иди с кошечкой. Ах ты, гадина, ах, сволочь. Доигралась с кошкой, дрянь такая. А? Доигралась?

— Не ори, — сказала девочка и быстро убежала к себе.

Следом за ней пошел дед и побрызгал все ее следы одеколоном из пульверизатора. Потом он запер дверь в детскую на стул, потом позвал Николая, тот спал после бессонной ночи, с ним спала и Елена. Они проснулись. Все было обсуждено. Елена начала плакать и рвать на себе волосы. Из комнаты девочки доносился стук.

— Пустите, откройте, мне в туалет, — со слезами кричала девочка.

— Слушай меня, — кричал Николай, — не ори!

— Пусти, пусти! Сам не ори! Пустите!

Николай и остальные ушли в кухню. Елену пришлось держать запертой в ванне. Она тоже стучала в дверь.

К вечеру девочка угомонилась. Николай спросил, сходила ли она в туалет. Девочка с трудом отвечала, что да, сходила в трусы, и попросила попить.

В комнате девочки находилась детская кровать, раскладушка, шифоньер с вещами всей семьи, запертый на ключ, ковер и полки с книгами. Уютная детская комната, которая теперь волей случая превратилась в карантин. Николай прорубил в двери что-то вроде оконца и велел девочке принять на первый случай бутылку на веревочке, где был суп с хлебными крошками, все вместе. В эту бутылку девочке велено было мочиться и выливать в окно.

Но окно было заперто на верхний шпингалет, девочка так до него и не дотянулась, да и с бутылкой было придумано плохо. Вопрос с экскрементами должен был решиться просто — выдирался лист или два из книги, на него испражнялись и выбрасывали в окно. Николай сделал из проволоки рогатку и пробил, выстрелив три раза, довольно большую дыру в окне.

Девочка, правда, показала все плоды своего воспитания и испражнялась неряшливо, не на бумагу, не успевала сама следить за своими желаниями. Ее по двадцать раз на дню спрашивала Елена, не хочет ли она ка-ка, она отвечала, что не хочет, и в результате оказывалась измаранной.

Кроме того, трудно было с питанием. Бутылок и веревок было ограниченное количество, веревка каждый раз отрезалась, и 9 бутылок валялось в комнате к тому моменту, когда девочка перестала подходить к двери, вставать и отвечать на вопросы. Кошка, видимо, не вставала с тела девочки, она, правда, не появлялась в поле зрения давно, с тех пор, как Николай стал охотиться на нее с рогаткой, поскольку девочка скармливала кошке почти половину того, что сама получала в бутылке, все это выливалось ей на пол. Девочка не отвечала на вопросы, кроватка ее стояла у стены и не попадала в поле зрения.

Трое предшествующих суток, борьба за устройство жизни девочки, все эти нововведения, попытки как-то научить девочку подтираться (до сих пор это делала за нее Елена), передача воды, чтобы она как-то умылась, все эти уговоры, чтобы девочка подошла под дверной глазок за бутылкой (один раз Николай хотел помыть девочку, вы лив на нее бидон горячей воды вместо подачи корма, и тогда она стала бояться подходить к двери), — все это настолько буквально стерло в порошок обитателей квартиры, что, когда девочка перестала отзываться, все легли и заснули очень надолго.

Но потом все завершилось очень скоро. Проснувшись, бабушка с дедушкой в своей постели обнаружили кошку со все той же окровавленной мордой — видимо, кошка ела девочку, но вылезла через отдушину — попить, что ли. Ай, ой, закричали, застонали бабушка с дедушкой, на что в ответ возник в дверях Николай и, выслушав все плачи, просто захлопнул дверь и завозился с той стороны, запирая дверь на стул. Дверь не только не стала открываться, но и отдушины Николай не сделал, отложили это. Елена кричала и хотела снять стул, но Николай запер ее в ванной — снова.

А Николай лег на кровать и начал вздуваться, вздуваться, вздуваться. Прошлой ночью он убил женщину с рюкзаком, а она, видимо, была уже больна, так что не помогла дезинфекция ножа над газом — кроме того, Николай тут же, на улице, над рюкзаком поел концентрата ячменной каши, хотел попробовать и, на тебе, все съел.

Николай все смекнул, но поздно, когда уже стал вздуваться. Вся квартира грохотала от стуков, мяукала кошка, в верхней квартире тоже дело дошло до стука, а Николай все тужился, пока, наконец, кровь не пошла из глаз, и он умер, ни о чем не думая, только все тужась и желая освободиться.

И дверь на лестницу никто не открыл, а напрасно, потому что, неся хлеб, шел по квартирам тот молодой человек, а в квартире Р. все стуки уже утихли, только Елена немного скреблась, исходя кровью из глаз, ничего не видя, да и что было видеть в абсолютно темной ванной, лежа на полу.

Почему молодой человек пришел так поздно? Да потому, что у него очень много было на участке квартир, четыре громадных дома. И второй раз молодой человек пришел в этот подъезд только вечером на исходе шестого дня, через три дня после того, как затихла девочка, через сутки после исхода Николая, через двенадцать часов после исхода Елениных родителей и через пять минут после Елены.

Однако кошка все мяукала, как в том знаменитом рассказе, где муж убил жену и заложил ее кирпичной стеной, а следствие пришло и по мяуканью в стене разобралось, в чем дело, поскольку вместе с трупом в стене был замурован любимый кот хозяйки и жил там. питаясь ее мясом.

Кот мяукал, и молодой человек, услышав единственный живой голос в целом подъезде, где уже утихли, кстати, все стуки и крики, решил бороться хотя бы за одну жизнь, принес железный ломик, которым дворники скалывают зимой лед, — а теперь он валялся во дворе весь в крови, — и взломал дверь.

А что же он увидел? Черная знакомая гора в ванной, черная гора в проходной комнате, две черные горы за дверью, запертой на стул, оттуда и выскользнула кошка. Кошка ловко прыгнула в отдушину, грубо выбитую еще в одной двери, и там послышался человеческий голос.

Молодой человек снял и этот стул, и вошел в комнату, усеянную стеклом, сором, экскрементами, вырванными из книг страницами, безголовыми мышами, бутылками и веревками. На кроватке лежала девочка с лысым черепом ярко-красного цвета, точно таким же, как у молодого человека, только краснее. Девочка смотрела на молодого человека, а на подушке ее сидела кошка и тоже пристально смотрела.


Источник: http://modernlib.ru/books/petrushevs...a/gigiena/read
Sponsored Links
Для отправления сообщений необходима Регистрация

опции темы

Похожие темы для: Любимые рассказы (не самые известные и не самые большие)
Тема Автор Разделы & Форумы Ответов Последнее сообщение
Любимые стихи Erichka Литература 962 06.11.2016 01:45
Любимые животные Jormundgand Избушка 143 03.08.2010 15:08
Исторические или фэнтези рассказы о викингах (собственного сочинения) volkov_vs Литература 55 05.08.2009 11:17
Весёлые рассказы с картинками - Сколько стоит квартира в Москве? Nik Общие статьи 4 13.06.2008 21:39
Почему все мои рассказы полное дерьмо? Miol Архив 2004 14 20.05.2004 16:10


На правах рекламы:
реклама

Часовой пояс в формате GMT +4. Сейчас: 01:21


valhalla.ulver.com RSS2 sitemap
При перепечатке материалов активная ссылка на ulver.com обязательна.
vBulletin® Copyright ©2000 - 2017, Jelsoft Enterprises Ltd.