Valhalla  
вернуться   Valhalla > Тематические форумы > Литература
Регистрация



Для отправления сообщений необходима Регистрация
 
опции темы
старый 22.03.2017, 21:44   #201
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 12.270
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 14
По умолчанию

Герберт Джордж Уэллс.


МОРСКИЕ ПИРАТЫ.





До необычайного происшествия в Сидмауте особый вид Haploteuthis ferox был описан в науке только в самых общих чертах, на основании полупереваренных щупалец, добытых близ Азорских островов, да изуродованного тела, исклеванного птицами и изъеденного рыбами, которое было найдено в начале 1896 года мистером Дженнингсом у мыса Лендсэнд. И действительно, ни в одной области зоологии мы не бродим в такой темноте, как в той, которая изучает глубоководных кефалоподов.


Только случайность, например, привела к открытию князя Монакского, нашедшего летом 1895 года около дюжины новых форм. Добыча включала и вышеупомянутые щупальца. Это произошло совершенно неожиданно. Китоловы убили за Тэрсейрой кашалота; в предсмертных судорогах он бросился прямо на яхту князя, но, не рассчитав сил, перекатился через нее и издох в двадцати ярдах от руля. Во время агонии он выбросил большое количество каких-то крупных предметов.


Князь, смутно разобрав, что это нечто ему незнакомое и, по-видимому, интересное, сумел благодаря своей находчивости вытащить их из воды, прежде чем они затонули. Он приказал привести в движение винты и заставил эти предметы вертеться в созданных таким образом водоворотах. Тем временем быстро спустили шлюпку. Так вот эти куски и оказались целыми кефалоподами и частями их. Некоторые экземпляры достигали гигантских размеров, и почти все были совершенно неизвестны науке!


По-видимому, эти большие и проворные твари, населяющие средние глубины моря, навсегда останутся неизвестными нам; держась под водой, они неуловимы для сетей и могут попасть к нам в руки только в результате какого-нибудь редкого, непредвиденного происшествия вроде вышеуказанного.


Что касается Haploteuthis ferox, например, мы до сих пор ничего не знаем о них, так же как о местах рождения сельдей или морских путях лосося. Зоологи так и не могут объяснить их неожиданное появление у наших берегов. Возможно, что голод поднял их из глубины. Но, может быть, лучше не вдаваться в разные гадательные расс


Первым человеческим существом, увидевшим своими глазами живого Haploteuthis ferox, точнее, первым человеческим существом, оставшимся в живых, увидев его, — так как теперь едва ли можно сомневаться, что волна несчастных случаев с купальщиками и катающимися в лодках, пронесшаяся вдоль побережья Корнуэллса и Дэвона в начале мая, была вызвана именно этой причиной, — был удалившийся от дел чайный торговец по фамилии Физон, проживавший в пансионе в Сидмауте.


Это произошло днем, когда он гулял по тропинке вдоль скал между Сидмаутом и бухтой Ладрам. Скалы здесь очень обрывистые, но в одном месте в их красной поверхности вырублен ступенчатый спуск. Мистер Физон находился как раз возле этого места, когда внимание его привлекла шевелившаяся масса, которую он сначала принял за стаю птиц, дерущихся из-за какой-то добычи, казавшейся на солнце розовато-белой. Было время отлива, и масса эта, находившаяся довольно далеко, отделялась еще широкой полосой скалистых рифов, покрытых темными морскими водорослями и местами перерезанных серебристыми лужами.


Нужно добавить, что мистера Физона ослеплял блеск расстилавшегося вдали моря. Посмотрев через минуту еще раз в ту сторону, он заметил, что ошибся: над грудой кружилось множество птиц, главным образом галок и чаек; белые крылья чаек сверкали в солнечных лучах, и птицы казались крошечными по сравнению с лежавшей внизу массой. Любопытство мистера Физона, конечно, еще более возросло именно потому, что его первое впечатление оказалось ошибочным. Так как мистер Физон гулял лишь для собственного удовольствия, вполне естественно, что он вместо того, чтобы идти к бухте Ладрам, решил посмотреть на загадочную массу. Он подумал, что это, может быть, какая-нибудь большая рыба, случайно выброшенная на берег и бьющаяся на песке.


И вот он стал поспешно спускаться по крутой, длинной лестнице, останавливаясь приблизительно через каждые тридцать футов, чтобы перевести дыхание и взглянуть на таинственный предмет. Спустившись к подножию скалы, Физон оказался, конечно, ближе к заинтересовавшему его предмету; но теперь, на фоне пылающего неба, эта масса казалась темной и неясной. То, что выглядело розоватым, заслонили груды покрытых водорослями валунов. Все-таки мистер Физон рассмотрел, что масса состоит из семи округленных тел — не то отдельных, не то соединенных в одно целое, — и заметил, что птицы все время кричат, облетая массу, но, видимо, боятся приблизиться к ней.

Мистер Физон, увлекаемый любопытством, начал пробираться по источенным волнами скалам. Убедившись, что они очень скользкие от густого слоя морских водорослей, он остановился, снял ботинки и засучил брюки выше колен. Он сделал это, конечно, для того, чтобы не поскользнуться и не упасть в лужу; кроме того, он, может быть, просто воспользовался предлогом хоть на минуту вернуться к ощущениям детства, так поступили бы на его месте многие. Во всяком случае, несомненно, что это спасло ему жизнь.


Он приблизился к своей цели с той уверенностью, которую полная безопасность здешних мест внушает их обитателям. Круглые тела двигались взад и вперед. Только поднявшись на груду валунов, о которых я упоминал, он понял страшный смысл своего открытия.





Это застигло его врасплох. Когда он показался на гребне, округлые тела распались, и стал виден розовый предмет: оказалось, что это наполовину съеденное человеческое тело, мужчины или женщины, он не мог определить. А округлые тела были неведомыми, чудовищными тварями, по форме немного напоминающими осьминога с очень гибкими и длинными щупальцами, извивающимися на песке. Шкура их неприятно блестела, как лакированная кожа. Изгиб окруженного щупальцами рта, странный нарост надо ртом и большие осмысленные глаза придавали этим существам какое-то уродливое сходство с лицом человека. Туловища их по величине напоминали крупную свинью; щупальца, как ему показалось, были длиной в несколько футов.


Он полагает, что чудовищ было по меньшей мере семь или восемь. В двенадцати ярдах позади них, в пене прилива, из моря выползали еще два.Они лежали, распластавшись на камнях, и глаза их уставились на Физона со злобным любопытством. Но, по-видимому, мистер Физон не испугался и даже не понял, что он подвергается опасности. Он не был испуган, по-видимому, потому, что движения чудовищ были вялыми. Но, конечно, он был потрясен и вознегодовал, увидев, что эти отвратительные твари пожирают человеческое тело. Он подумал, что им попался утопленник.


Чтобы отогнать их, мистер Физон закричал. Увидев, что это на них не действует, он поднял большой камень и запустил им в одно из чудовищ. И вот эти чудовища, расправляя щупальца, медленно двинулись к нему. Они осторожно ползли, обмениваясь друг с другом тихими, мурлыкающими звуками.


Тут только мистер Физон понял, что ему угрожает, и побежал назад. Пробежав двадцать ярдов, он остановился и оглянулся. Он был уверен, что чудовища очень неповоротливы. Но — увы! — щупальца переднего уже цеплялись за скалистый гребень, на котором он только что стоял!

Увидев это, он опять закричал — теперь уже от страха — и пустился бежать. Он перескакивал через камни, скользил, перебирался вброд по пересеченному водой пространству, отделяющему его от берега. Высокие красные утесы вдруг отодвинулись страшно далеко, и двое рабочих, занятых исправлением ступенек спуска и не подозревавших о беге, в котором ставкой была человеческая жизнь, казались ему существами из другого мира. Он слышал, как чудовища плескались в луже чуть ли не в десяти шагах от него. Один раз он поскользнулся и упал.


Чудовища преследовали Физона до самого подножия скал и отступили тогда, когда у их основания к нему присоединились рабочие. Втроем они забросали чудовищ камнями, а потом поспешили в Сидмаут, чтобы заручиться помощью и лодками и вырвать оскверненное тело из щупалец этих гнусных тварей.


Не удовольствовавшись своим первым опытом, мистер Физон тоже отправился в лодке, чтобы точно указать место приключения. Прилив уже начался, и пришлось сделать довольно большой круг, чтобы добраться до места.


Когда они наконец добрались, истерзанное тело уже исчезло. Вода прибывала, затопляя одну за другой груды тинистых камней. И четверо в лодке — рабочие, лодочник и мистер Физон — стали смотреть уже не на берег, а на воду под килем.


Сначала им удалось различить в воде только очень немногое: темную и густую чащу водорослей ламинария, в которой изредка мелькала рыба. Они искали приключений и поэтому громко выражали свое разочарование. Но вскоре они увидели одно из чудовищ. Оно уплывало в открытое море, передвигаясь странным круговым движением, которое чем-то напоминало мистеру Физону качание привязанного аэростата. Колеблющиеся ленты водорослей заволновались, разделились, и три новых чудовища показались в темноте, отчаянно борясь друг с другом из-за чего-то: может быть, из-за утопленника. Через минуту бесчисленные зеленовато-оливковые ленты водорослей снова сомкнулись над барахтающейся грудой.


Увидев это, все четверо в волнении начали бить веслами по воде и кричать. Тотчас же они заметили суетливое движение в водорослях и отъехали немного, чтобы лучше разглядеть, что это такое. Как только волнение улеглось, они увидели, что все дно между водорослями словно усеяно глазами.


— Уроды проклятые! — крикнул один из рабочих. — Да их тут целые дюжины!





Тотчас же чудовища начали подниматься на поверхность. Мистер Физон впоследствии описал автору этих строк поразительную картину появления чудовищ из колеблющейся заросли ламинарий. Ему казалось тогда, что это длилось довольно долго, но, вероятно, на самом деле все произошло в несколько секунд. Сперва появились одни глаза, потом показались щупальца, которые вытягивались то там, то здесь, раздвигая чащу водорослей. Потом странные существа начали увеличиваться в размере, пока наконец дна не стало видно за их переплетающимися телами и концы щупалец не показались над волнующейся поверхностью воды.


Одна из тварей дерзко всплыла у самой лодки и, цепляясь за нее тремя из своих заканчивающихся присосами щупалец, перебросила четыре остальные через борт, как будто намереваясь не то перевернуть лодку, не то забраться в нее. Мистер Физон тотчас же схватил багор и, яростно колотя им по мягким щупальцам твари, заставил ее опустить их. Тут он получил удар в спину, чуть не сваливший его за борт: дело в том, что лодочнику пришлось пустить в ход весло, чтобы отразить такое же нападение с другой стороны лодки. Твари отступили и погрузились в воду...


— Лучше уберемся отсюда, — сказал мистер Физон, дрожа всем телом. Он сел у руля, а лодочник и один из рабочих взялись за весла. Второй рабочий стоял на носу с багром, готовый отразить новое нападение щупалец. Все молчали. Мистер Физон выразил общее желание. Притихшие и испуганные, побледневшие, они теперь думали только о том, как бы выбраться из ужасной ловушки, в которую так легкомысленно забрались.


Но только весла погрузились в воду, как темные, гибкие, извивающиеся канаты связали их движения и обвились вокруг руля, а у бортов лодки, поднимаясь петлеобразными движениями, снова показались присосы. Люди налегли на весла и рванули изо всех сил, но без результата: так застревает лодка в плавучих массах водорослей.


— Помогите! — крикнул лодочник, и мистер Физон со вторым рабочим бросились к нему, чтобы помочь ему вытащить весло.В это время человек с багром — его звали, кажется, Ивэн — с проклятием вскочил и, нагнувшись над бортом, стал, насколько это ему удавалось, наносить удары по кольцу щупалец, которые сомкнулись вокруг подводной части лодки. Оба гребца тоже вскочили, чтобы найти лучшую точку опоры и вытащить весла. Лодочник передал свое весло мистеру Физону, и тот изо всех сил принялся тащить его. А сам лодочник, открыв большой складной нож и тоже наклонившись над бортом, начал рубить обвившиеся вокруг весла скользкие присосы.


Мистер Физон, шатаясь от судорожных толчков лодки, стиснув зубы, задыхаясь, с надувшимися от напряжения жилами на руках, вдруг посмотрел на море. Неподалеку от них по мощным валам надвигающегося прилива прямо к ним плыла большая лодка. Мистер Физон заметил трех женщин и ребенка; лодочник был на веслах, а малыш в соломенной шляпе с розовой лентой стоял на корме и весело их приветствовал.


Сначала мистер Физон думал, конечно, только о том, чтобы позвать на помощь; потом он подумал о ребенке. Он тотчас же опустил весло, отчаянным движением вскинул руки и крикнул сидящим в лодке, чтобы они скорей отъезжали «ради бога».


Мистер Физон даже не подозревал, что поступок его при подобных обстоятельствах был не чужд героизма и свидетельствует о его скромности и мужестве. Весло, которое он отпустил, сразу скрылось под водой и вскоре всплыло в двадцати ярдах от них. В ту минуту мистер Физон почувствовал, что лодка сильно закачалась, и хриплый вопль лодочника Хилла заставил его забыть о другой лодке.





Мистер Физон обернулся и увидел, что Хилл с искаженным от ужаса лицом корчится у передней уключины, правая рука его погружена в воду за бортом и кто-то тянет ее вниз. Он издавал только резкие короткие крики: «О-о-о!» Мистер Физон думает, что Хилл был захвачен щупальцами, когда рубил их под водой. Теперь, конечно, совершенно невозможно установить, как было на самом деле. Лодка до того накренилась, что борт почти касался воды.


Ивэн и второй рабочий багром и веслом били по воде справа и слева от погруженной руки Хилла. Физон инстинктивно стал так, чтобы выровнять лодку. Тогда Хилл, дюжий, здоровый человек, сделал отчаянное усилие и почти встал на ноги. Он вытащил руку из воды. Она была опутана сложным сплетением коричневых канатов. Глаза ухватившего его чудовища, глядя прямо и решительно, на мгновение показались на поверхности.


Лодка кренилась все больше и больше, и вдруг коричневато-зеленая вода хлынула через борт. Хилл поскользнулся и упал на борт; рука его с вцепившимися в нее щупальцами опять погрузилась в воду. Падая, Хилл перевернулся и ударил сапогом по колену мистера Физона, который бросился, чтобы удержать его.


В следующее же мгновение вокруг пояса и шеи Хилла обвились новые щупальца, и после короткой и судорожной борьбы, во время которой лодка чуть не опрокинулась, Хилл был перетянут через борт, а лодка выпрямилась от сильного толчка; мистер Физон чуть не перелетел через другой борт, но уже не видел борьбы, продолжавшейся в воде.


Мистер Физон выпрямился, напрасно стараясь найти равновесие, как вдруг заметил, что, пока они боролись с чудовищами, начавшийся прилив снова отнес их лодку к покрытым водорослями камням. В каких-нибудь четырех ярдах плоский камень возвышался над омывающим его приливом. В одно мгновение мистер Физон вырвал у Ивэна весло, изо всех сил погрузил его в воду, потом бросил его, подбежал к носу лодки и прыгнул. Он почувствовал, что ноги его скользят по камням. Отчаянным усилием он заставил себя перепрыгнуть на соседний камень. Он споткнулся, упал на колени и снова поднялся.


— Берегись! — крикнул кто-то, и большое тело ударило его сзади. Сбитый с ног одним из рабочих, он растянулся плашмя в луже, оставленной приливом; падая, он услышал придушенные, отрывистые крики, как он думал тогда, Хилла. Мистер Физон удивился, что у Хилла такой пронзительный голос и что в нем столько оттенков. Кто-то перепрыгнул через него, поток пенистой воды обдал его и прокатился дальше. Он поднялся на ноги и, не оглядываясь на море, промокший до костей, со всей быстротой, на какую только был способен от страха, побежал к берегу. Перед ним по отмели, между камнями, на небольшом расстоянии друг от друга, спотыкаясь, бежали оба рабочих.


Наконец мистер Физон оглянулся и, увидев, что погони нет, посмотрел по сторонам. Он был ошеломлен. С самого момента появления кефалоподов из воды он действовал так стремительно, что не успевал отдавать себе отчет в своих поступках. Теперь ему казалось, будто он очнулся от страшного сна. Над ним сияло безоблачное послеполуденное небо, и море колыхалось, ослепительно сверкая; пена, нежная, как взбитые сливки, разбивалась о низкие, темные гряды скал. Лодка лежала в дрейфе, мягко покачиваясь на волнах ярдах в двенадцати от берега. Хилл и чудовища, напряжение и ярость смертельной борьбы исчезли, как будто их вовсе не было.


Сердце мистера Физона неистово колотилось. Он дрожал всем телом и тяжело дышал. Однако чего-то не хватало. Несколько мгновений он не мог сообразить, чего именно. Солнце; море, небо, скалы — чего же нет?


Потом он вспомнил о лодке с катающимися. Она исчезла. Уж не выдумал ли он ее? Он обернулся и увидел двух рабочих. Они стояли рядом под нависшей массой высоких розовых скал. Он спросил себя, не следует ли ему сделать еще одну, последнюю, попытку спасти Хилла. Но его нервное напряжение улеглось, он чувствовал себя беспомощным и вялым. Он повернул к берегу и направился, спотыкаясь и шлепая по воде, к своим спутникам. Оглянувшись еще раз, он увидел в море две лодки; та, которая была дальше, неуклюже качалась, опрокинутая кверху килем...





Вот каково было появление Haploteuthis ferox на девонширском побережье. Это было самое опасное нападение чудовищ вплоть до настоящего времени. Если сопоставить рассказ мистера Физона с несчастными случаями при катании на лодках и купании, о которых я уже упоминал, с отсутствием в этом году рыбы у корнуэльских берегов, нам станет ясно, что стаи этих прожорливых выходцев из морских глубин пробирались за добычей вдоль заливаемой приливом береговой линии.


Высказывалось предположение, будто голод заставил их подняться на поверхность и побудил к переселению. Но я лично склоняюсь к теории, выдвинутой Хемсли. Хемсли утверждает, что стая этих тварей приохотилась к человеческому мясу, доставшемуся ей после крушения какого-нибудь корабля, погрузившегося в ее владения, и вышла из своей привычной зоны в поисках этого лакомства. Подстерегая и преследуя суда, чудовища добрались до наших берегов по следам трансатлантических пароходов.


Но обсуждать здесь убедительные, прекрасно обоснованные доводы Хемсли, пожалуй, неуместно. Может быть, аппетиты стаи удовлетворились добычей в одиннадцать человек, потому что, насколько удалось выяснить, во второй лодке было десять. Во всяком случае, в этот день чудовища ничем не обнаружили своего присутствия у Сидмаута. Весь вечер и всю ночь после происшествия берег между Ситоном и Бадли-Солтертоном находился под надзором четырех лодок таможенной стражи, вооруженной гарпунами и кортиками. С вечера к ним присоединилось множество так или иначе вооруженных экспедиций, организованных частными лицами.


Мистер Физон, однако, не принял участия ни в одной из них. Около полуночи с одной из лодок, находившейся в море приблизительно в двух милях от берега к юго-востоку от Сидмаута, донеслись взволнованные крики и показались странные сигналы фонарем: в обе стороны и сверху вниз. Ближайшие лодки тотчас же поспешили на тревогу. Храбрецы в лодке — моряк, священник и два школьника — действительно увидели чудовищ, которые прошли под их лодкой. Как и все живущие в глубине существа, животные фосфоресцировали.


Они проплыли приблизительно на глубине пяти-шести ярдов, подобные отблескам лунного света в черной воде. Втянув щупальца, словно погруженные в спячку, медленно перекатываясь и подвигаясь клинообразной стаей, они плыли на юго-восток. Сидевшие в лодке передавали свои впечатления восклицаниями, отчаянно жестикулируя. Сначала к ним подошла одна лодка, потом другая; под конец вокруг них образовалась маленькая флотилия из восьми или девяти лодок, и в тишине ночи поднялся шум, словно на рынке.


Желающих преследовать стаю оказалось очень мало или даже вовсе не оказалось: у людей не было ни оружия, ни опыта для такой рискованной охоты, и скоро — может быть, даже с чувством некоторого облегчения — все повернули назад, к берегу.


А теперь я перейду к тому, что является, пожалуй, самым поразительным фактом во всей этой поразительной истории. У нас нет никаких сведений о дальнейшем движении стаи, хотя весь юго-западный берег был настороже.


Можно, пожалуй, считать показательным тот факт, что третьего июня в Сарке на берег был выброшен кашалот. А через две недели и три дня после сидмаутского приключения на песчаный берег в Кале выплыл Haploteuthis. Он был еще живой. Несколько свидетелей видели, как его щупальца судорожно двигались, но, по-видимому, он уже подыхал. Некий господин Пуше достал ружье и застрелил его.





Это был последний живой Haploteuthis. Их больше не видели и на французском берегу. Пятнадцатого июня почти не поврежденный труп чудовища был выброшен на берег близ Торкэ, а через несколько дней судно биологической морской станции, производящее исследование близ Плимута, выловило гниющее туловище чудовища с глубокой рубленой раной, нанесенной кортиком.


В последний день июня мистер Экберт Кэйн, художник, купаясь вблизи Ньюлина, вдруг вскинул руки, закричал и пошел ко дну. Его друг, купавшийся вместе с ним, не сделал попытки спасти его и сейчас же поплыл к берегу.


Вот последнее происшествие, которое еще раз напомнило об этом необыкновенном набеге из морской глубины. Сейчас еще преждевременно утверждать, что набег не повторится, но будем надеяться, что чудовища теперь ушли, — ушли навсегда в непроницаемые для солнечного света океанские глубины, из которых они так странно и неожиданно выплывали.



1897 г.


КОММЕНТАРИЙ.

Впервые опубликован в 1896 г. в журнале The Weekly Sun Literary Supplement, затем включен в сборник «Истории Платнера и другие» (The Plattner Story and Others, 1897). Большинством критиков относится к «неудачным» произведениям Г. Уэллса.

Современные морские биологи полагают, что даже наиболее крупные из головоногих — не только не питаются человечиной, но и вообще не употребляют в пищу млекопитающих.

Устройство клюва этих моллюсков, в котором куски пищи перемалываются ороговевшим и снабженным шипами языком — радулой — вообще не позволяет поедать крупную добычу, и основной пищей им служат или ракообразные, или рыбы, или... себе подобные (меньших размеров). То есть, буквально выражаясь, гигантские кальмары (доказанные экземпляры — не длиннее 17 м вместе со щупальцами) или осьминоги (раза в 2 меньше) — являются каннибалами, но не являются, при этом, «людоедами».

Скорее можно предположить, что головоногие, обладающие довольно высоким интеллектом, способны намеренно утаскивать и топить в воде людей и пр. животных, с тем чтобы разводить на их останках ракообразных, многие из которых являются трупоедами. Как это красочно описано в романе Виктора Гюго «Труженики моря», где устройство тела самого осьминога, однако, изложено ошибочно...

Вместе с тем, не исключено, что в неисследованных океанских глубинах действительно встречаются неизученные агрессивные виды головоногих, представляющие угрозу для людей...
ONDERMAN и Aliena сказали спасибо.
__________________
Кот — животное священное, а люди — животные не священные!
Сегодня
Реклама

Ссылки от спонсора

старый 23.04.2017, 19:10   #202
Old
Administrator
 
аватар для Old
 
Регистрация: 06.2006
Сообщений: 7.126
Записей в дневнике: 1
Репутация: 25 | 10
По умолчанию

Цитата:
- Мир все время меняется, доктор Будах, - сказал Румата. - Мы знаем время, когда королей не было...
- Мир не может меняться вечно, - возразил Будах, - ибо ничто не вечно, даже перемены... Мы не знаем законов совершенства, но совершенство рано или поздно достигается. Взгляните, например, как устроено наше общество. Как радует глаз эта четкая, геометрически правильная система! Внизу крестьяне и ремесленники, над ними дворянство, затем духовенство и, наконец, король. Как все продумано, какая устойчивость, какой гармонический порядок! Чему еще меняться в этом отточенном кристалле, вышедшем из рук небесного ювелира? Нет зданий прочнее пирамидальных, это вам скажет любой знающий архитектор. - Он поучающе поднял палец. - Зерно, высыпаемое из мешка, не ложится ровным слоем, но образует так называемую коническую пирамиду. Каждое зернышко цепляется за другое, стараясь не скатиться вниз. Так же и человечество. Если оно хочет быть неким целым, люди должны цепляться друг за друга, неизбежно образуя пирамиду.
- Неужели вы серьезно считаете этот мир совершенным? - удивился Румата. - После встречи с доном Рэбой, после тюрьмы...
- Мой молодой друг, ну конечно же! Мне многое не нравится в мире, многое я хотел бы видеть другим... Но что делать? В глазах высших сил совершенство выглядит иначе, чем в моих. Какой смысл дереву сетовать, что оно не может двигаться, хотя оно и радо было бы, наверное, бежать со всех ног от топора дровосека.
- А что, если бы можно было изменить высшие предначертания?
- На это способны только высшие силы...
- Но все-таки, представьте себе, что вы бог...
Будах засмеялся.
- Если бы я мог представить себя богом, я бы стал им!
- Ну, а если бы вы имели возможность посоветовать богу?
- У вас богатое воображение, - с удовольствием сказал Будах. - Это хорошо. Вы грамотны? Прекрасно! Я бы с удовольствием позанимался с вами...
- Вы мне льстите... Но что же вы все-таки посоветовали бы всемогущему? Что, по-вашему, следовало бы сделать всемогущему, чтобы вы сказали: вот теперь мир добр и хорош?..
Будах, одобрительно улыбаясь, откинулся на спинку кресла и сложил руки на животе. Кира жадно смотрела на него.
- Что ж, - сказал он, - извольте. Я сказал бы всемогущему: "Создатель, я не знаю твоих планов, может быть, ты и не собираешься делать людей добрыми и счастливыми. Захоти этого! Так просто этого достигнуть! Дай людям вволю хлеба, мяса и вина, дай им кров и одежду. Пусть исчезнут голод и нужда, а вместе с тем и все, что разделяет людей".
- И это все? - спросил Румата.
- Вам кажется, что этого мало?
Румата покачал головой.
- Бог ответил бы вам: "Не пойдет это на пользу людям. Ибо сильные вашего мира отберут у слабых то, что я дал им, и слабые по-прежнему останутся нищими".
- Я бы попросил бога оградить слабых, "Вразуми жестоких правителей", сказал бы я.
- Жестокость есть сила. Утратив жестокость, правители потеряют силу, и другие жестокие заменят их.
Будах перестал улыбаться.
- Накажи жестоких, - твердо сказал он, - чтобы неповадно было сильным проявлять жестокость к слабым.
- Человек рождается слабым. Сильным он становится, когда нет вокруг никого сильнее его. Когда будут наказаны жестокие из сильных, их место займут сильные из слабых. Тоже жестокие. Так придется карать всех, а я не хочу этого.
- Тебе виднее, всемогущий. Сделай тогда просто так, чтобы люди получили все и не отбирали друг у друга то, что ты дал им.
- И это не пойдет людям на пользу, - вздохнул Румата, - ибо когда получат они все даром, без трудов, из рук моих, то забудут труд, потеряют вкус к жизни и обратятся в моих домашних животных, которых я вынужден буду впредь кормить и одевать вечно.
Не давай им всего сразу! - горячо сказал Будах. - Давай понемногу, постепенно!
- Постепенно люди и сами возьмут все, что им понадобится.
Будах неловко засмеялся.
- Да, я вижу, это не так просто, - сказал он. - Я как-то не думал раньше о таких вещах... Кажется, мы с вами перебрали все. Впрочем, - он подался вперед, - есть еще одна возможность. Сделай так, чтобы больше всего люди любили труд и знание, чтобы труд и знание стали единственным смыслом их жизни!
Да, это мы тоже намеревались попробовать, подумал Румата. Массовая гипноиндукция, позитивная реморализация. Гипноизлучатели на трех экваториальных спутниках...
- Я мог бы сделать и это, - сказал он. - Но стоит ли лишать человечество его истории? Стоит ли подменять одно человечество другим? Не будет ли это то же самое, что стереть это человечество с лица земли и создать на его месте новое?
Будах, сморщив лоб, молчал обдумывая. Румата ждал. За окном снова тоскливо заскрипели подводы. Будах тихо проговорил:
- Тогда, господи, сотри нас с лица земли и создай заново более совершенными... или еще лучше, оставь нас и дай нам идти своей дорогой.
- Сердце мое полно жалости, - медленно сказал Румата. - Я не могу этого сделать.
И тут он увидел глаза Киры. Кира глядела на него с ужасом и надеждой.
Цитата:
Это был профессиональный бунтовщик, мститель божьей милостью, в средние века фигура довольно редкая. Таких щук рождает иногда историческая эволюция и запускает в социальные омуты, чтобы не дремали жирные караси, пожирающие придонный планктон... Арата был здесь единственным человеком, к которому Румата не испытывал ни ненависти, ни жалости, и в своих горячечных снах землянина, прожившего пять лет в крови и вони, он часто видел себя именно таким вот Аратой, прошедшим все ады вселенной и получившим за это высокое право убивать убийц, пытать палачей и предавать предателей...
- Иногда мне кажется, - сказал Арата, - что все мы бессильны. Я вечный главарь мятежников, и я знаю, что вся моя сила в необыкновенной живучести. Но эта сила не помогает моему бессилию. Мои победы волшебным образом оборачиваются поражениями. Мои боевые друзья становятся врагами, самые храбрые бегут, самые верные предают или умирают. И нет у меня ничего, кроме голых рук, а голыми руками не достанешь раззолоченных идолов, сидящих за крепостными стенами...
- Как вы очутились в Арканаре? - спросил Румата.
- Приплыл с монахами.
- Вы с ума сошли. Вас же так легко опознать...
- Только не в толпе монахов. Среди офицеров Ордена половина юродивых и увечных, как я. Калеки угодны богу. - Он усмехнулся, глядя Румате в лицо.
- И что вы намерены делать? - спросил Румата, опуская глаза.
- Как обычно. Я знаю, что такое Святой Орден: не пройдет и года, как арканарский люд полезет из своих щелей с топорами - драться на улицах. И поведу их я, чтобы они били тех, кого надо, а не друг друга и всех подряд.
- Вам понадобятся деньги? - спросил Румата.
- Да, как обычно. И оружие... - Он помолчал, затем сказал вкрадчиво: Дон Румата, вы помните, как я был огорчен, когда узнал, кто вы такой? Я ненавижу попов, и мне очень горько, что их лживые сказки оказались правдой. Но бедному мятежнику надлежит извлекать пользу из любых обстоятельств. Попы говорят, что боги владеют молниями... Дон Румата, мне очень нужны молнии, чтобы разбивать крепостные стены.
Румата глубоко вздохнул. После чудесного спасения на вертолете Арата настоятельно потребовал объяснений. Румата попытался рассказать о себе, он даже показал в ночном небе Солнце - крошечную, едва видную звездочку. Но мятежник понял только одно: проклятые попы правы, за небесной твердью действительно живут боги, всеблагие и всемогущие. И с тех пор каждый разговор с Руматой он сводил к одному: бог, раз уж ты существуешь, дай мне свою силу, ибо это лучшее, что ты можешь сделать.
И каждый раз Румата отмалчивался или переводил разговор на другое.
- Дон Румата, - сказал мятежник, - почему вы не хотите помочь нам?
- Одну минутку, - сказал Румата. - Прошу прощения, но я хотел бы знать, как вы проникли в дом?
- Это неважно. Никто, кроме меня, не знает этой дороги. Не уклоняйтесь, дон Румата. Почему вы не хотите дать нам вашу силу?
- Не будем говорить об этом.
- Нет, мы будем говорить об этом. Я не звал вас. Я никогда не молился. Вы пришли ко мне сами. Или вы просто решили позабавиться?
Трудно быть богом, подумал Румата. Он сказал терпеливо:
- Вы не поймете меня. Я вам двадцать раз пытался объяснить, что я не бог, - вы так и не поверили. И вы не поймете, почему я не могу помочь вам оружием...
- У вас есть молнии?
- Я не могу дать вам молнии.
- Я уже слышал это двадцать раз, - сказал Арата. - Теперь я хочу знать: почему?
- Я повторяю: вы не поймете.
- А вы попытайтесь.
- Что вы собираетесь делать с молниями?
- Я выжгу золоченую сволочь, как клопов, всех до одного, весь их проклятый род до двенадцатого потомка. Я сотру с лица земли их крепости. Я сожгу их армии и всех, кто будет защищать их и поддерживать. Можете не беспокоиться - ваши молнии будут служить только добру, и когда на земле останутся только освобожденные рабы и воцарится мир, я верну вам ваши молнии и никогда больше не попрошу их.
Арата замолчал, тяжело дыша. Лицо его потемнело от прилившей крови. Наверное, он уже видел охваченные пламенем герцогства и королевства, и груды обгорелых тел среди развалин, и огромные армии победителей, восторженно ревущих: "Свобода! Свобода!"
- Нет, - сказал Румата. - Я не дам вам молний. Это было бы ошибкой. Постарайтесь поверить мне, я вижу дальше вас... (Арата слушал, уронив голову на грудь.) - Румата стиснул пальцы. - Я приведу вам только один довод. Он ничтожен по сравнению с главным, но зато вы поймете его. Вы живучи, славный Арата, но вы тоже смертны; и если вы погибнете, если молнии перейдут в другие руки, уже не такие чистые, как ваши, тогда даже мне страшно подумать, чем это может кончиться...
Они долго молчали. Потом Румата достал из погребца кувшин эсторского и еду и поставил перед гостем. Арата, не поднимая глаз, стал ломать хлеб и запивать вином. Румата ощущал странное чувство болезненной раздвоенности. Он знал, что прав, и тем не менее эта правота странным образом унижала его перед Аратой. Арата явно превосходил его в чем-то, и не только его, а всех, кто незваным пришел на эту планету и полный бессильной жалости наблюдал страшное кипение ее жизни с разреженных высот бесстрастных гипотез и чужой здесь морали. И впервые Румата подумал: ничего нельзя приобрести, не утратив, - мы бесконечно сильнее Араты в нашем царстве добра и бесконечно слабее Араты в его царстве зла...
- Вам не следовало спускаться с неба, - сказал вдруг Арата. - Возвращайтесь к себе. Вы только вредите нам.
- Это не так, - мягко сказал Румата. - Во всяком случае, мы никому не вредим.
- Нет, вы вредите. Вы внушаете беспочвенные надежды...
- Кому?
- Мне. Вы ослабили мою волю, дон Румата. Раньше я надеялся только на себя, а теперь вы сделали так, что я чувствую вашу силу за своей спиной. Раньше я вел каждый бой так, словно это мой последний бой. А теперь я заметил, что берегу себя для других боев, которые будут решающими, потому что вы примете в них участие... Уходите отсюда, дон Румата, вернитесь к себе на небо и никогда больше не приходите. Либо дайте нам ваши молнии, или хотя бы вашу железную птицу, или хотя бы просто обнажите ваши мечи и встаньте во главе нас.
Арата замолчал и снова потянулся за хлебом. Румата глядел на его пальцы, лишенные ногтей. Ногти специальным приспособлением вырвал два года тому назад лично дон Рэба. Ты еще не знаешь, подумал Румата. Ты еще тешишь себя мыслью, что обречен на поражение только ты сам. Ты еще не знаешь, как безнадежно само твое дело. Ты еще не знаешь, что враг не столько вне твоих солдат, сколько внутри них. Ты еще, может быть, свалишь Орден, и волна крестьянского бунта забросит тебя на Арканарский трон, ты сравняешь с землей дворянские замки, утопишь баронов в проливе, и восставший народ воздаст тебе все почести, как великому освободителю, и ты будешь добр и мудр - единственный добрый и мудрый человек в твоем королевстве. И по доброте ты станешь раздавать земли своим сподвижникам, а _н_а _ч_т_о с_п_о_д_в_и_ж_н_и_к_а_м_ з_е_м_л_и_ б_е_з_ к_р_е_п_о_с_т_н_ы_х_? И завертится колесо в обратную сторону. И хорошо еще будет, если ты успеешь умереть своей смертью и не увидишь появления новых графов и баронов из твоих вчерашних верных бойцов. Так уже бывало, мой славный Арата, и на Земле и на твоей планете.
- Молчите? - сказал Арата. Он отодвинул от себя тарелку и смел рукавом рясы крошки со стола. - Когда-то у меня был друг, - сказал он. - Вы, наверное, слыхали - Вага Колесо. Мы начинали вместе. Потом он стал бандитом, ночным королем. Я не простил ему измены, и он знал это. Он много помогал мне - из страха и из корысти, - но так и не захотел никогда вернуться: у него были свои цели. Два года назад его люди выдали меня дону Рэбе... - Он посмотрел на свои пальцы и сжал их в кулак. - А сегодня утром я настиг его в Арканарском порту... В нашем деле не может быть друзей наполовину. Друг наполовину - это всегда наполовину враг. - Он поднялся и надвинул капюшон на глаза. - Золото на прежнем месте, дон Румата?
- Да, - сказал Румата медленно, - на прежнем.
- Тогда я пойду. Благодарю вас, дон Румата.
Он неслышно прошел по кабинету и скрылся за дверью. Внизу в прихожей слабо лязгнул засов.
(Стругацкие, "Трудно быть богом").
ONDERMAN, Haleygr и Aliena сказали спасибо.
старый 14.06.2017, 23:39   #203
Гость
 
Регистрация: 08.2011
Сообщений: 4.951
Репутация: 74 | 6
По умолчанию

Вейр Энди " Яйцо "

Ты умер по пути домой.

Попал в автомобильную аварию. Не особо примечательную, но всё же смертельную. Ты оставил жену и двух детей. Смерть была безболезненная. Скорая пыталась тебя спасти, но всё попусту. Твое тело было так изуродовано, что тебе лучше было уйти, поверь мне.

И тогда ты встретил меня.

— Что… Что произошло?- спросил ты.- Где я?

— Ты умер, - ответил я, как ни в чем не бывало. Не время жеманничать.

— Там был… грузовик, и его заносило…

— Ага,- сказал я.

— Я… я умер?

— Ага. Но не расстраивайся, все умирают,- подтвердил я.

Ты осмотрелся. Вокруг была пустота. Только ты и я.

— Что это за место?- спросил ты. – Это жизнь после смерти?

— Более или менее, - ответил я.

— А ты бог?

— Ага,- сказал я. – Я Бог.

— Моя жена… и дети – пробормотал ты.

— Что?

— С ними все нормально?

— Мне это нравится, - сказал я. – Ты только что погиб и так волнуешься о своей семье. Это очень хорошо.

Ты посмотрел на меня с благоговением. В твоих глазах я вовсе не выглядел как Бог. Я казался тебе обычным мужчиной. Или, может быть, женщиной. Каким-то влиятельным человеком с размытым лицом. Скорее учителем начальных классов, чем Господом Всемогущим.

— Не волнуйся, - сказал я. – Они в порядке. Твои дети всегда будут помнить о тебе только лучшее. Они не накопили к тебе неуважение. Твоя жена будет плакать, но в душе будет чувствовать облегчение. Честно говоря, твой брак разваливался. Если тебя это утешит, то могу сказать, что жена твоя будет чувствовать себя очень виноватой за это тайное чувство облегчения.

— Ооо…- протянул ты. – Ну а что теперь? Ты пошлешь меня в рай или в ад, или что-то вроде того?

— Ни то, ни другое – ответил я. – Твоя душа переселится в иное тело.

— Ааа, значит, Индуисты были правы….

— Все религии правы по-своему – сказал я. – Пойдем со мной.

И ты пошел рядом со мной сквозь пустоту.

— Куда мы идем?

— Конкретно - никуда. Просто приятно гулять во время разговора.

— Тогда в чем смысл? – спросил ты. – Когда я буду рожден вновь, я же буду вновь пустым, как стеклышко? Всего лишь дитя. Значит, весь мой опыт и все, чего я добился в той жизни, не будет иметь значения.

— Вовсе нет! – заверил я. – У тебя внутри уже заложены опыт и мудрость прошлых твоих жизней. Ты просто их в данный момент не помнишь.

Я остановился и обнял тебя за плечи.

— Твоя душа намного огромней, изумительней и прекрасней, чем ты можешь себе представить. Человеческое сознание может воспринимать лишь крошечную долю того, что на самом деле существует. Это словно окунуть палец в стакан воды, чтобы проверить, холодная она или горячая. Ты впускаешь часть себя в этот мир, а когда выходишь из него, то весь накопленный опыт и знания остаются у тебя.

Ты был в человеке все предыдущие 48 лет, поэтому ты еще не чувствуешь оставшуюся часть своего огромного сознания. Если бы мы с тобой еще здесь походили, ты бы начал постепенно вспоминать все, что было с тобой в прошлых жизнях. Но нет смысла это делать между жизнями.

—  Сколько же раз я пережил реинкарнацию?

— О, много. Очень, очень много. Ты пережил множество разных жизней, - ответил я. – На этот раз ты будешь китайской крестьянкой в 540 году до нашей эры.

— Подожди, как так? – поперхнулся ты. – Ты посылаешь меня назад во времени?

— Ну, можно сказать и так. Время в той форме, в которой ты его знаешь, существует только в твоей вселенной. Там, откуда я родом, все происходит по-другому.

— Откуда ты родом?.. – удивился ты.

— Ну да, - объяснил я. – Я тоже откуда-то родом. Но совершенно из другого измерения. И там есть еще такие же, как я. Ты, конечно, хочешь знать, каково это там, но, честно говоря, ты не поймешь.

— Ааа, — разочарованно протянул ты. – Но послушай, если я перевоплощаюсь в людей из разного времени, я, наверное, когда-нибудь могу пересечься с самим собой?..

— Конечно. Такое очень часто происходит. Из-за того, что каждая жизнь осознает лишь себя, ты даже не понимаешь, что встреча произошла.

— Тогда в чем смысл всего того?

— Ты серьезно? – удивился я. – Ты спрашиваешь меня, в чем смысл жизни? Немного клише, тебе не кажется?

— Но это закономерный вопрос, - настойчиво сказал ты.

Я посмотрел тебе в глаза.

— Смысл жизни, то, ради чего я создал эту вселенную, это чтобы ты развивался.

— Имеешь в виду человечество? Ты хочешь, чтобы человечество развивалось?
— Нет-нет, только ты. Я создал всю эту вселенную для тебя. С каждой новой жизнью ты растешь и развиваешься, превращаешься во всеобъемлющий интеллект.

— Только я? А как же остальные?

— Остальных не существует. В этой вселенной больше никого нет. Есть только ты и я.

Ты уставился на меня.

— Но все люди на Земле…

— Это все ты. Разные перевоплощения тебя.

— Я… Я – ВСЕ?

— Именно, - с удовлетворением заключил я и похлопал тебя по спине.

— Я - каждый человек, который когда-либо жил на Земле?

— И который когда-либо будет жить, да.

— Я Авраам Линкольн? – поразился ты.

— И ты Джон Вилкс Бут.

— Я Гитлер?

— И ты миллионы его жертв.

— Я Иисус?

— И ты каждый из его последователей.

Ты замолчал.

— Каждый раз, причиняя кому-то боль, ты причинял боль самому себе. Каждый раз, делая кому-то добро, ты делал добро себе. Каждый счастливый или грустный момент пребывания на Земле был испытан, или будет испытан только тобой.

Ты задумался.

— Зачем? – наконец спросил ты. – Для чего все это?

— Потому что однажды ты станешь таким, как я. Потому что ты и есть я. Ты часть меня. Ты дитя моё.

— Значит, я и есть Бог? – недоверчиво спросил ты.

— Нет, пока еще нет. Сейчас ты только зародыш. Ты растешь. Когда ты проживешь каждую человеческую жизнь на Земле во все времена, ты будешь готов родиться.

— Значит, вся вселенная, - изумленно сказал ты,- это всего лишь…

— Яйцо, - подтвердил я. – А теперь тебе пора в новую жизнь.

И я отправил тебя в путь.
ONDERMAN, Haleygr, Klerkon и ещё 1 пользователей сказали спасибо.
старый 28.06.2017, 00:07   #204
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 12.270
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 14
По умолчанию

Случай.


Лена жила со своей матерью в частном доме. Отца у нее не было, он умер, когда ей еще не было трех лет.

Была она обычной советской девушкой. В свои 16 лет хорошо училась в школе, помогала матери по дому. С сомнительными компаниями не гуляла, не курила, не пила. Милая, симпатичная. Словом, обычная…

Это случилось одним мартовским вечером 1974 года. Было воскресенье. Мама Лены дремала в большой комнате, а Лена читала книгу в своей. Около четырех вечера в дом постучались. «Кто это может быть? Наверное, Люська», — подумала тетя Оля (мама Лены).

Дело в том, что у них во дворе жила собака. Мимо нее никто не мог пройти спокойно. Всех облает! Только Гену и Люсю дворовой сторож воспринимал спокойно. Гена, брат тети Оли, сам и подарил пса племяннице, сам выдрессировал. Лена тогда была маленькая, когда в их доме появилась собака, и они с подругой Люсей часто с ним играли. Так что, на кого только не лаял пес, то это на Гену и на Люсю.

И в тот день, когда в дверь постучали, а пес не залаял, мать подумала о том, что Гена не должен был зайти, а вот Люся могла, если договорилась с Леной.

— Я открою, — крикнула Лена из своей комнаты.

Мать услышала, как Лена вышла за дверь, а потом заснула…

Проснулась тетя Оля около восьми часов. В доме темно, тихо. Она прошла в комнату к дочери, но ее там не было. Не было ее и во дворе, хотя на вешалке в сенцах висели ее пальто и шапка. Не было ее и в туалете, и в сарае. Только выйдя за калитку, тетя Оля нашла аккуратно поставленные тапочки Лены. Прям на снегу!

Конечно, вызвали милицию. Конечно, были розыски. Но все соседи говорили о том, что зайти в их двор могли либо Гена, либо Люся, так как собака бы не пустила. Даже какие-то анализы у собаки брали, ну, чтобы убедиться, что ее не усыпляли и не били!

У Гены и Люси алиби было — стопроцентное! В то время, когда Лена вышла на стук, Люся была у подруги, а Гена был на рыбалке в окружении четырех рыбаков. Короче, Лена пропала. И все тут…

Многие поговаривали, что Лена завела любовника, забеременела от него и убежала от матери. Другие говорили, что Лена познакомилась с кем-то из другого города, и он ее выманил из дома, изнасиловал и убил. Многие версии гуляли...

Со временем все забылось, только на тетю Олю страшно было смотреть. Почернела, похудела. Она избрала для себя свою версию, что Лена убежала из дома из-за нее. Вроде она как-то запретила дочери идти в клуб, как-то заругала за тройку по физике. «Она вернется, — приговаривала тетя Оля знакомым и соседям, — вернется!»

Время прошло, всем уже стало все равно на Лену и ее маму. Виновных — не найти…

Так прошло два года. И тут — присылают тете Оле письмо, в котором написано, что за 2000 километров от их города найдена ее дочь Лена. Мол, приезжайте.

Оля, никому ничего не сказав, поехала туда. Это была психбольница. Попав к главврачу, она услышала от него следующее: «Лена перенесла очень сильную психологическую травму, и поэтому ее мозг выдал вот такие воспоминания, сейчас она несет полный бред. Она не буйная. Можем ее отдать на поруки вам, только, пожалуйста, лечитесь. Нет. Ее не изнасиловали, она девственница, никогда не рожала и беременна не была. Мы не знаем, в чем причина. Наверное, шизофрения».

Мать перевезла Лену домой. Как она была счастлива — словами не описать! Оберегала ее, как зеницу ока. Только могла допустить до разговора с Леной Люсю и Гену.

Люся пришла к ней и увидела не ту — свою подругу, а человека, который был изможден трудом. Худая излишне, но жилистая, мышцы так и гуляли на ее руках. Загорелая, впалые щеки, взгляд серьезный, да и речь ее отличалась.


Вот что она рассказала Люсе:


«В тот вечер в дом постучались. Я подумала, что это ты. Вышла, но тебя не было. Вышла за калитку, подумав, что ты забежала мне что-то быстро сказать. И потом — темнота…

Ничего не помню. Ведь был март... снег... а проснулась я в лесу. Лето, жара, комары, утро. Я в одном халате. Как и где — я даже не знала. Три дня бродила по лесу. Чуть не умерла от жажды и голода. Уже из болота могла бы воду попить, но его не было. Жевала листья с деревьев, кору. На третий день упала, лежу, думаю — все.

Ну и закрыла глаза, а открыла их уже в доме. И дом — такой страшный! Печь старая да черная, дети орут, воняет гарью, земля под ногами. Я на лавке лежу. — На голой лавке, деревянной. Встала, тут хозяин ко мне подходит, что-то говорит. Слов я вообще не разобрала, смесь украинского и старорусского языков. Или это был старорусский?!

Позже я узнала, что хозяин дома нашел меня в лесу и принес к себе в дом. Он решил, что я убежала из барского дома, поэтому жаловаться я не могла. Сбежала я, вроде как служанка, ведь мой халат был по качеству — не чета их одеждам.

Приняли они меня к себе. Стала я там работать. Жена его — лет 20-ти женщина — выглядела на все 40, имела она уже шестерых детишек. У троих из них, младших, даже имен не было. Денег не было у них, чтобы окрестить, да и имя дать.

Люди в 40 лет выглядели как в 60. Особо не общались друг с другом. Так если, мол, как хозяин? Как урожай? Когда дождей ждешь? — И все!

Замуж меня никто не брал. Старая я была да худая. Тогда жен не так выбирали. Тогда хотели, чтобы жена была полная. Пришел раз парень к нам в дом, выбрал десятилетнюю дочь хозяев, что вроде в полноту идет, сказал, что придет через два года, а потом ушел. Вот и все! Вся свадьба.

Бабы трудились много и сильно. Я их коромысло научилась носить и косой работать. Вставали с рассветом, ложились с закатом. Дети — смирные все. Только один заболеет — и все. Не лечили! Говорили — «не жилец». И все… Зато других много.

Варили каши в печи. Наварят котел на три дня, а большую часть урожая — хозяину. Это не обсуждается. Не мылись, а в баню — раз в три месяца.

Это был 1789 год…»



Лена умерла через полгода после возвращения. Сердце!

Еще через полгода умерла ее мать… Сказать больше нечего.



P.S.

[Добавлено автором после обсуждения]


История несколько недосказанная. Пишу то, что знаю. Так вот, историю мне поведала не сама Люся — подруга Лены, а ее дочь. И некоторые детали я опустила. Так что продолжу. Лену нашли в лесу, вернее она вышла из леса к водителю уазика, который ехал в город. Она выглядела безумной и толком не могла ответить на вопросы кто она и что с ней. Он ее отвез в милицию, а оттуда в больницу. Одета она была в рубаху до колен на голое тело и юбку (кусок ткани с завязочками). Босая. Когда, ее привезли домой, то тетя Оля очень боялась что бы люди не стали смеяться над Леной и поэтому ни сама не говорила другим что с ней случилось, и просила Гену с Люсей молчать. Но, слух быстро распространился по знакомым и друзьям и Лену за ее рассказы стали называть «Ленка-дурочка». Думали, ну сошла с ума и всего делов. Как говорила Лена: «Когда я чуть освоилась у тех людей, к которым попала, я стала интересоваться, какой сейчас год и где эта деревня, в которую меня занесло. Они не сильно были разговорчивые. Я узнала только то, что прадед хозяина был рожден в год, когда Петр Первый стал императором — 1721. Ну и подсчитав, что мужчины в большинстве своем женятся около 20 лет, беря в жены девочек 13-14 лет, я определила, что на дворе 1789 год. Что еще? Лена знала много старинных колыбельных, песен. Часто рассказывала о том времени матери, что тогда было очень трудно, но люди были честнее, что ли. Короче, стали ее сторониться. Они с матерью вели очень закрытый образ жизни. Ну, а потом у Лены случился этот сердечный приступ. Дочь этой самой Люси, говорит, что, конечно в те года ни кто не задумывался о перемещениях во времени, попала в психушку — значит «псих». Других вариантов не было, и очень сама Люся жалеет, что не записывала за Леной ее рассказы, песни, колыбельные. Да и сама Люся побаивалась тогда Лену, считала ее сумасшедшей. А, может так оно и было?


Автор: Ольга Ф.


Источник: https://4stor.ru/histori-for-life/100303-sluchay.html

Последний раз редактировалось Klerkon: 28.06.2017 в 00:07.
старый 25.08.2017, 21:59   #205
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 12.270
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 14
По умолчанию

«Наше вам…»


Уже не помню как, но приобщил меня мой дед к охоте. И с раннего детства моими любимыми игрушками стали гильзы, шомпола, пыжи. К 10-ти годам я уже прекрасно разбирался в номерах дроби, порохах, мог спокойно собрать патрон; я точно знал, какая дробь на перепела, какая — на утку, какая — на зайца, какая — на лисицу. Знал, в чем отличие дроби от картечи, пули «СПУТНИК» от пули «Полева», как собирать патроны с разной кучностью и так далее.

Но теория — теорией, а практика — практикой. И где-то с 12 лет я на правах подмастерья принимал участие в этой старинной народной забаве. В мои обязанности входило: номерование патронов, закладка патронташей, чистка оружия, — в общем, все то, чем в быту обычно опытному старому охотнику, имеющему подмастерье, заниматься не с руки.

Когда мне исполнилось восемнадцать лет, то, соблюдя все юридические формальности, я стал законным обладателем лицензии на приобретение оружия, а дед мой этот процесс ускорил и подарил мне одну из своих, не новую, но крайне добротную двустволочку советского выпуска, которая служит мне верой и правдой и по сей день. Не описать тех ощущений, которые я испытал в тот день, когда на открытие сезона прибыл уже не мальчиком на побегушках, а полноценным членом охотничьего коллектива.

Шло время, один сезон сменялся другим, знания и опыт приобретались на ходу, стопка журналов про охоту росла, а в охотничьем коллективе с моим мнением начинали считаться. В те времена это была сугубо народная забава; наш коллектив состоял в основном из отставных офицеров, пенсионеров и членов их семей.

Все были людьми простыми, небогатыми, прямыми. Расходные материалы в виде гильз, пыжей, капсулей, порохов и дроби стоили относительно недорого, взносы в охотничье общество были символическими, лицензии на отстрел дичи — крайне бюджетными. Помню, с каким нетерпением ждали открытия сезона… Для нас, охотников, это был праздник. Некоторые из нас, особенно люди преклонного возраста, жили просто этими днями: забывали про болезни, ограниченность нагрузок, таблетки и выезжали в поле. Шли они наравне с молодыми, и при разделе добычи им, как ветеранам, доставалась большая доля. Иногда по слабости зрения они уже и добыть толком ничего не могли, но без трофея их никогда не оставляли.

Лето и первая половина осени 1994 года на Кубани выдались жаркими, сухими. Открытие сезона на степную птицу по непонятным причинам задержали и вместо третьей субботы августа открыли в первую субботу сентября. Все пересохло, добычи практически не было. И все охотники ждали первой половины ноября, когда по всем правилам должен быть открыт сезон на пушного зверя, а это в нашем регионе: заяц, лиса, шакал да енотовидная собака; последняя, правда, встречалась так редко, что даже «ветераны» не помнили, когда видели ее в последний раз.

Как сейчас помню, что перед самым открытием сезона погода «играла» у нас на нервах: в начале недели собирался дождь. В среду небо разродилось холодным, колючим ноябрьским дождем и ветром, который оборвал последние листья. В четверг-пятницу дождь сменялся ветром; к вечеру, уже на самом закате, показалось солнце.

Долго шли споры: ехать или не ехать. В конечном итоге за «ехать!» проголосовало всего 10 человек из планируемых четырех десятков. Не буду вдаваться в подробности приготовления и сборов. Но, как и положено, около шести часов утра мы с дедом на его стареньком «Москвиче» отправились в направлении охотхозяйства.

По дороге нам необходимо было подобрать еще двоих наших товарищей, но один из них задержался минут на 20, что послужило причиной нашей задержки к месту прибытия. В назначенном месте нас уже ожидали чета Кудряшовых: Василий Михайлович, его сын Андрей Васильевич и внук Костя, а еще трое сослуживцев с дедушкиной прежней работы. Все были уже собраны и подготовлены.

— Степаныч! Где тебя носит! Мы уже тут час как вас ждем! — сказал Василий Михайлович вместо приветствия.

— А, это не ко мне, это вон, к Паше, мы его минут сорок дожидались! — буркнул мой дед.

— Хватит вам, мужики, собачиться… собирайтесь быстрей и на номера, — вставил кто-то.

Мы быстро надели патронташи, расчехлили ружья и двинулись к полузаброшенным яблоневым садам. Костя Кудряшов всегда сопровождал своих родственников на охотах. Несмотря на то, что был он на год меня старше, ружья у него не было; с его слов, он копил на него деньги.

Был он на голову выше меня, крайне худой и постоянно какой-то всклокоченный; его походка была крайне забавная и чем-то напоминала походку жирафа; а еще он очень забавно здоровался: сначала поднимал руку вверх, затем опускал вниз по некоторой дуге, при этом приговаривал: «Наше Вам!». Парень он был безобидный, простой, и мы с ним строили планы на будущие сезоны, когда он наконец-таки обзаведется ружьем и у нас появится возможность отпочковаться от пенсионеров и охотится самостоятельно.

Дорога к полузаброшенным садам вела через поле, сплошь поросшее высоким бурьяном. Когда-то это все — и поля, и сады, и каналы, и дороги — было землей крепкого колхоза, но новая эпоха распорядилась иначе: колхоз умер, земли не обрабатывались несколько лет подряд, сады дичали, зарастали порослью, а наверху решалось, в чью собственность они попадут. Но пока они были ничьи…

Шли, как и положено, молча. Трава, мокрая от прошедших дождей, не хрустела и сильно не шевелилась.

— Так, Степаныч, Николай, вы давайте вот туда, ближе к каналу; Михалыч, Андрюша, Костя, вы берите центр; Алексеич, Паша, вы слева, а мы на тот край, — шепотом стал командовать, расставляя нас, один из бывших сослуживцев моего деда.

— Нас опять в центр! — возмутился Андрей Васильевич. — Сейчас как все пойдем, заяц поднимется и кинется на края, нам опять только заячьи хвосты и достанутся! — не унимался он.

— Ладно тебе, мы по центру станем, — приглушенно сказал мой дед. — Костя! С нами пойдешь! А, кстати, где Костя? — дед посмотрел по сторонам. — Николай, бери Костю… Да где он? — продолжал командовать дед.

При этих словах все оглянулись. Кости нигде не было…

— Где Костя? Он с тобой шел? — обратился ко мне Андрей Васильевич.

— Да нет, дядь Андрей, я впереди шел, Костя вроде с вами со всеми был. Я его крайний раз у машин видел.

— Да срет где-то под кустом ваш Костя, пять минут назад я ему рюкзак поправлял, — прошептал Алексеич, — догонит, никуда не денется, пойдемте уже!

— Нет, ну что это значит без Кости? Вдруг с этого сада нам придется идти в следующий, он нас потеряет, что ему тогда делать — сидеть до вечера и машины сторожить? — не успокаивался Андрей Васильевич. — Да и одному оставаться тут негоже.

— Так, молодой, — дед указал на меня, — быстро пробегись и найди его и быстро обратно, если он срет, бери его за шкирку и тащи сюда — на ходу свои дела доделает! Солнце встанет, начнет подпекать, и зверя нам тогда не видать. На все про все тебе пять минут!

Делать нечего. Хоть и не хотелось бежать в обратном направлении, но на охоте порядок такой: старший сказал — младший исполнил! Я снял рюкзак, отдал деду ружье и быстрым шагом двинулся в обратном направлении, в душе ругая Костю. Я дошел до машин, но его нигде не было. Осмотрелся по сторонам — никого. Куда же он мог подеваться, ведь от машин до сада полем каких-то метров триста, не более того? Несколько раз его окликнул — тишина. Медленно, вглядываясь в каждый куст, пошел обратно. Когда до охотников осталось метров пятьдесят, я подал знак, что его нигде нет. Охотники стали переглядываться, кто-то снял рюкзак, кто-то закурил.

— Ну что? — спросили меня.

— Его нигде нет, — ответил я, принимая у деда рюкзак с ружьем.

— Ну не мог же он сквозь землю провалиться.

— Инопланетяне похитили… — съязвил кто-то.

Тишину прервал Андрей Васильевич:

— Мужики! Вы идите, а мы с батей здесь его подождем. Как найдется, получит по шее и будет кашеварить до вечера.

Но на охоте отставших не бросают, поэтому все стали ждать Костю. Первыми не выдержали два дедовых сослуживца, они, что-то буркнув под нос, двинулись в обратном направлении, внимательно смотря под ноги и вглядываясь в отдаленные кусты. Затем и мы с дедом пошли по краю канала. Минут через двадцать всю группу уже охватило нескрываемое волнение, все искали Костю. Прошло полтора часа, поиски не дали никаких результатов. Всем стало ясно: с ним что-то случилось. Михалыч подозвал меня. Достав из кармана листок бумаги, он черканул записку: «Майор Ковалев А.И, зам. начальника по тылу».

— Вот, бери машину, тут военная часть, сам знаешь где, дуй на КПП, спроси дежурного офицера, попроси его связаться с Ковалевым, объясни ситуацию, может, он распорядится и даст людей; дело наше, похоже, дрянь… Парень пропал. И ментов не забудь вызвать!

Через двадцать минут я был на КПП. Дежурившие солдаты нехотя вызвали офицера. Пришел капитан, я представился, разъяснил ситуацию и попросил его связать меня с Ковалевым. Через какое-то время он подозвал меня к телефону. В трубке я услышал хриплый голос. Представившись, кто я и от кого, изложил всю ситуацию.

— Передай трубку дежурному, — скомандовал Ковалев. Затем в течение трех минут он дал дежурному какие-то разъяснения, на которые тот отвечал: «Есть!», «Так точно!», «Я вас понял!»

— Вызывай ментов и жди здесь! — скомандовал офицер, удаляясь.

— Опять охотники друг друга постреляли! — тупо пошутил один из дежуривших солдат. Я ничего не ответил.

Через пятнадцать минут к КПП шагал сержант и трое солдат. У одного на плече была армейская рация.

— Это у тебя кто-то потерялся? — спросил он. — Ментам сообщил?

— Так точно! — ответил я.

— Что они сказали?

— Да ничего хорошего! Приняли информацию, сказали, что, пока двое суток не пройдет, их можно не беспокоить, — пояснил я.

— Так, бойцы, в машину, — скомандовал он солдатам, указывая на «Москвич». — Поехали! Года не проходит, чтобы кто-нибудь не потерялся или не пострелялся. Что вы за народ такой! Не сидится вам дома в такую погоду! — не переставал возмущаться сержант.

До нашей стоянки доехали быстро. Там сидел мертвенно бледный Василий Михалыч, остальные охотники тем временем рассредоточились по полю и продолжали поиски, отсюда их хорошо было видно.

— Не нашелся? — спросил я у Василия Михайловича. Тот в ответ только покачал головой.

Сержант дал солдатам какие-то указания, и те без лишних слов приступили к осмотру поля, а сам подошел к кому-то из наших, поздоровался и, жестикулируя, начал что-то объяснять. За следующие два часа поле несколько раз было прочесано практически по миллиметру, но результата не было никакого. Часть из нашей бригады осмотрела окрестные территории, хотя делать это было необязательно, так как никаких пеших следов ни к нашей стоянке, ни от нее не было.

— Боец! — сержант обратился к радисту. — С дежуркой меня свяжи!

Затрещала рация, через какое-то время сержант излагал ситуацию дежурному по части, объясняя, что дело серьезное, просил его связаться с милицией, поднажать на них, чтобы те прислали наряд с собакой. А через час пошел дождь, холодный, колючий, ноябрьский дождь. Около полудня, в самый разгар дождя, приехал милицейский наряд на УАЗике.

— Ну и как вы прикажете нам тут работать? Вы все поле истоптали, а дождь все запахи смыл, — обратился к нам капитан милиции. — Ваш парень, скорее всего, дома сидит или у подруги своей, — продолжал он философствовать. — Вы же сами охотники и должны понимать, что в таких условиях ни одна собака след не возьмет. Пишите, как положено, заявление, и через сорок восемь часов мы начнем официально работать.

Из части к нам на помощь было прислано еще около десятка солдат, но поиски, продолжавшиеся до темноты, никаких результатов не принесли. Я отвез деда и Василия Михайловича домой, а сам уже по темноте вернулся в поле. Но ни следующий день, ни следующая неделя поисков никаких результатов не дали. Искали все, кто мог: к нам присоединились еще несколько охотников, солдаты прочесывали близлежащие перелески, сады и поля, высохшие каналы, милиция развесила фотопринты с портретом Кости на автостанции и магазинах. Костя просто «испарился». Через неделю после его исчезновения с каждым из нас беседовал следователь. Получив практически одинаковые показания, он пообещал, что с нами еще свяжутся.

Прошло несколько месяцев, и где-то в марте следующего года Кудряшовы получили от милиции официальный документ: «Кудряшов Константин Андреевич, 1973 года рождения, пропал без вести». А устно их уверили, что парню захотелось романтики и он, как многие в этом возрасте, захотел самостоятельности, подался в бега. Это известие ударило по Василию Михайловичу инсультом, а Андрей Васильевич, до этого стойко переносивший сложившуюся ситуацию, как-то осунулся, сгорбился в один момент, стал неразговорчивым, у него изменилась походка, полностью пропал интерес ко всему, дома и на работе у него начались конфликты.

Костю нашли через четыре года на том же поле. Как я и говорил ранее, поле в течение нескольких лет не обрабатывалось вообще. Под воздействием погодных условий, подвижек почвы, воды и времени из простой трещины в земле образовывался провал, края которого год от года зарастали все новыми и новыми слоями растений, которые полностью маскировали его от взгляда обывателя.

Как такое называется на научном языке, я не знаю, а в народе — «Лешачьи или Лешаковы норы»; характерны они в основном для средней полосы России. В диаметре они редко бывают около метра, а в глубину могут доходить и до двадцати.

Тамошние пастухи и земледельцы знают про них и всегда осторожны на незнакомых лугах и полях. В таких провалах нередко гибнет скот, а уж если человек попадет, то может изрядно покалечиться, без посторонней помощи ему оттуда ну никак не выбраться. Наступил на такое место — и тихо ушел под землю…

Про такое явление в предгорьях Кавказа мало кто слышал и мало кто сталкивался — уж больно оно нехарактерно для этих мест. Какой-то местный крестьянин на мотоблоке поехал по осени через это злосчастное поле собирать падалицу в брошенные сады для своей живности. Когда ехал обратно, то колесо попало в яму, да не просто попало, а полностью повредилось. Он бросил мотоблок и пошел звать на помощь местных мужиков. Когда те пришли и начали ремонт, то яма привлекла внимание селян тем, что с земли она вообще незаметна, а в глубину уходит далеко под землю.

Не знаю точно как, но в ней они и обнаружили Костю, а точнее то, что от него осталось. А далее все по известной схеме: вызвали милицию, останки изъяли, провели судебно-медицинское исследование, при котором была выявлена травма шейного отдела позвоночника, которая, по всей видимости, и послужила причиной смерти…

Вот только с того времени, как нашли Костю, среди охотников и грибников пошли истории про высокого худого человека, который то и дело появляется в полях и в перелесках во время охоты. Вот станут стрелки цепью и идут по полю: одно поле пройдут — нет добычи, второе, третье — результат тот же; а тут еще невесть откуда впереди них человек какой-то появляется и начинает маячить перед цепью. Они ему машут руками, мол, уходи, мужик, уходи, на выстрел попадешь; а он идет и ни на кого не реагирует. Разозлятся охотники. Ускорят шаг, расстояние между ними и силуэтом сократится. Потом свистеть начинают, руками машут, кулаками грозят: «Что же ты, сволочь, нам охоту поганишь, чего перед стволами маячишь!». А человек как и шел, так и идет себе: то чуть вперед оторвется, то притормозит, то в овраге скроется, то в перелесок зайдет.

Найдется самый наглый из охотников, скинет ружье и побежит к этому человеку «поговорить по душам». Но вот как бы быстро он не бежал, а догнать незнакомца не может, а как только тот поравняется с более или менее высоким кустом, дойдет до перелеска или оврага, так его и след простывает, как будто никого и не было. Да и лица его никто никогда не видел, только со спины. Следы его, конечно, остаются, но как-то быстро и расходятся. И собаки на него никак не реагируют, будто никого и нет впереди, бредут себе спокойно, что-то вынюхивают, шуршат по кустам и траве, а незнакомца не видят... А он вот — в метрах двадцати-тридцати впереди них!

«Делать нечего, охота испорчена!» — подумают и побредут стрелки той же цепью обратно, но уже нехотя, без энтузиазма. А тут начинается: то зайцы невесть откуда почти под ноги кидаются, то птицы начинают вспархивать — только целься да перезаряжай. И получается, что весь день охотники проходили впустую и уже отчаялись, а после встречи с незнакомцем их ягдаши и рюкзаки набиваются дичью. И местные пастухи его иногда видят.

Было дело, что один селянин потерял корову, два дня с кумом по лесам и полям искали, но так и не нашли. А когда уже отчаялись, то увидели — какой-то высокий худой мужик ведет ее на веревке; подвел к дереву, привязал, позвал их жестом и скрылся в перелеске. Хозяин подбегает, не нарадуется, а мужика нигде нет и поблагодарить некого. И среди грибников ходят про этого худого истории: то кого-то из леса на дорогу вывел, то кому-то путь к грибным местам указал. Кто его из наших видел, утверждают, что по фигуре — вылитый Костя!

Не помню, кто-то из наших охотников окрестил этого незнакомца «Костиком». Встретить его считается хорошей приметой — только идти надо всегда за ним, он, когда нужно, исчезнет.

И пошла добрая традиция — на привале, когда обедаем, первую рюмку всегда выливаем на землю и говорим: «Костик, угощайся!», а когда уходим, то обязательно оставим какой-нибудь еды, водочки да сигарет: «Это для Костика. Про Костика не забудьте!». А когда закрывается сезон, так на последней охоте всегда в одно и то же место кладем банку тушенки, чекушку водочки, хлеб и пачку сигарет, и, что самое удивительное, на следующий год, когда приходим туда же поблагодарить Костика за охоту, то прошлогоднего гостинца там не находим.

Часто вспоминаю Костю. Как мало ему нужно было для счастья, он хотел стать охотником. Может, и сейчас с края поля или перелеска высокая фигура доброго лесного духа смотрит на нас и посылает нам свое: «Наше Вам!».

И это «Наше Вам!» ведет нас нужным путем к трофеям в обход опасностей, которые поджидают охотника даже в знакомых, исхоженных вдоль и поперек местах…


Автор: Доктор Ник.


Источник: https://4stor.ru/legendi/100872-nashe-vam.html
ONDERMAN и Aliena сказали спасибо.
старый 03.09.2017, 11:20   #206
Senior Member
 
аватар для ONDERMAN
 
Регистрация: 01.2009
Сообщений: 8.984
Репутация: 45 | 10
По умолчанию

"Что любит мишка"

Рассказы для детей - автор В.Ю. Драгунский

Один раз мы с Мишкой вошли в зал, где у нас бывают уроки пения. Борис Сергеевич сидел за своим роялем и что-то играл потихоньку. Мы с Мишкой сели на подоконник и не стали ему мешать, да он нас и не заметил вовсе, а продолжал себе играть, и из-под пальцев у него очень быстро выскакивали разные звуки. Они разбрызгивались, и получалось что-то очень приветливое и радостное. Мне очень понравилось, и я бы мог долго так сидеть и слушать, но Борис Сергеевич скоро перестал играть. Он закрыл крышку рояля, и увидел нас, и весело сказал:

- О! Какие люди! Сидят, как два воробья на веточке! Ну, так что скажете?
Я спросил:

- Это вы что играли, Борис Сергеевич?
Он ответил:

- Это Шопен. Я его очень люблю.
Я сказал:

- Конечно, раз вы учитель пения, вот вы и любите разные песенки.
Он сказал:

- Это не песенка. Хотя я и песенки люблю, но это не песенка. То, что я играл, называется гораздо большим словом, чем просто "песенка".
Я сказал:

- Каким же? Словом-то?
Он серьезно и ясно ответил:

- Му-зы-ка. Шопен - великий композ Он сочинил чудесную музыку. А я люблю музыку больше всего на свете.
Тут он посмотрел на меня внимательно и сказал:

- Ну, а ты что любишь? Больше всего на свете?
Я ответил:

- Я много чего люблю.

И я рассказал ему, что я люблю. И про собаку, и про строганье, и про слоненка, и про красных кавалеристов, и про маленькую лань на розовых копытцах, и про древних воинов, и про прохладные звезды, и про лошадиные лица, все, все...

Он выслушал меня внимательно, у него было задумчивое лицо, когда он слушал, а потом он сказал:

- Ишь! А я и не знал. Честно говоря, ты ведь еще маленький, ты не обижайся, а смотри-ка - любишь как много!
Тут в разговор вмешался Мишка. Он надулся и сказал:

- А я еще больше Дениски люблю разных разностей! Подумаешь!
Борис Сергеевич рассмеялся:

- Очень интересно! Ну-ка, поведай тайну своей души. Теперь твоя очередь, принимай эстафету! Итак, начинай! Что же ты любишь?
Мишка поерзал на подоконнике, потом откашлялся и сказал:

- Я люблю булки, плюшки, батоны и кекс! Я люблю хлеб, и торт, и пирожные, и пряники, хоть тульские, хоть медовые, хоть глазурованные. Сушки люблю тоже, и баранки, бублики, пирожки с мясом, повидлом, капустой и с рисом.

Я горячо люблю пельмени, и особенно ватрушки, если они свежие, но черствые тоже ничего. Можно овсяное печенье и ванильные сухари.

А еще я люблю кильки, сайру, судака в маринаде, бычки в томате, частик в собственном соку,икру баклажанную, кабачки ломтиками и жареную картошку.

Вареную колбасу люблю прямо безумно, если докторская, - на спор, что съем целое кило! И столовую люблю, и чайную, и зельц, и копченую, и полукопченую, и сырокопченую! Эту вообще я люблю больше всех. Очень люблю макароны с маслом, вермишель с маслом, рожки с маслом, сыр с дырочками и без дырочек, с красной коркой или с белой - все равно.

Люблю вареники с творогом, творог соленый, сладкий, кислый; люблю яблоки, тертые с сахаром, а то яблоки одни самостоятельно, а если яблоки очищенные, то люблю сначала съесть яблочко, а уж потом, на закуску - кожуру!

Люблю печенку, котлеты, селедку, фасолевый суп, зеленый горошек, вареное мясо, ириски, сахар, чай, джем, боржом, газировку с сиропом, яйца всмятку, вкрутую, в мешочке, могу и сырые. Бутерброды люблю прямо с чем попало, особенно если толсто намазать картофельным пюре или пшенной кашей. Так... Ну, про халву говорить не буду - какой дурак не любит халвы? А еще я люблю утятину, гусятину и индятину. Ах, да! Я всей душой люблю мороженое.За семь,за девять. За тринадцать, за пятнадцать, за девятнадцать. За двадцать две и за двадцать восемь.

Мишка обвел глазами потолок и перевел дыхание. Видно, он уже здорово устал. Но Борис Сергеевич пристально смотрел на него, и Мишка поехал дальше.
Он бормотал:

- Крыжовник, морковку, кету, горбушу, репу, борщ, пельмени, хотя пельмени я уже говорил, бульон, бананы, хурму, компот, сосиски, колбасу, хотя колбасу тоже говорил...

Мишка выдохся и замолчал. По его глазам было видно, что он ждет, когда Борис Сергеевич его похвалит. Но тот смотрел на Мишку немного недовольно и даже как будто строго. Он тоже словно ждал чего-то от Мишки: что, мол, Мишка еще скажет. Но Мишка молчал. У них получилось, что они оба друг от друга чего-то ждали и молчали.
Первый не выдержал Борис Сергеевич.

- Что ж, Миша, - сказал он, - ты многое любишь, спору нет, но все, что ты любишь,оно какое-то одинаковое,чересчур съедобное,что ли. Получается, что ты любишь целый продуктовый магазин. И только... А люди? Кого ты любишь? Или из животных?
Тут Мишка весь встрепенулся и покраснел.

- Ой, - сказал он смущенно, - чуть не забыл! Еще - котят! И бабушку!
Klerkon и Aliena сказали спасибо.
старый 20.09.2017, 04:14   #207
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 12.270
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 14
По умолчанию

Владимир Германович Богораз-Тан (1865-1936). Русский революционер-народник и ученый-этнограф еврейского происхождения, автор фундаментального труда «Чукчи» (1904), один из основателей Комитета Севера при ВЦИК РСФСР (1924), был также талантливым писателем.





На мертвом стойбище.


«Уже третий месяц грозный Дух Заразы кочует по большой тундре, собирая с оленных людей человеческие головы в ясак. Никто не видел его лицом к лицу, но, говорят, что ночью, когда последняя сноха, суетившаяся у костра, влезет внутрь полога, он проезжает мимо стойбищ на своих длинноногих красношёрстных оленях, ведя бесконечный обоз, нагруженный рухлядью.

Полозья его саней — из красной меди; женщины едут вместе с ним, следя за упряжными оленями, захваченные пастухи гонят сзади бесчисленные красные стада с рогами, похожими на светлое пламя; он похищает молодых девушек, чтобы они выколачивали снег из его пологов, он уводит молодых крепких мужчин, чтобы сделать их своими рабами, он подкрадывается ночью неслышно, как песец, и шатры жителей оставляет на ночлеге пустыми и вечно лишёнными движения, а беспризорное стадо уводит вместе со своими стадами.

Никто не видел его лица, но люди называют его Хозяином страны. Все говорят, что он пришёл с запада.

Ещё с прошлого года Олений бог посылал своим детям дурные предвещания. Олени, убитые на жертву, падали раной вниз; на жжёной лопатке из-под нижнего края выходила зловещая черта, указывая путь Желающего похитить; по ночам кто-то с шумом пролетал над верхушками шатров, убивая душу огня, тлевшую под пеплом очага; подошвы шатровых столбов примерзали к земле, и их приходилось вырубать топором.

Но чары похитителя ослепили ум оленных жителей, и они не понимали предвещаний. На этой новой земле, которую заняли их отцы, перейдя великую реку навстречу ветру, дующему со стороны вечера, жилось так привольно.

Нетронутые моховища представляли довольно простора для самых многочисленных стад, олени множились, как комары в сырое лето. Пусть тунгусские соседи брали по двухлетку за каждый ножик, пусть русские убивали по молодой важенке — за четверть кирпича [чая], по два выборных быка — за бутылку спирта, стада всё-таки простирались по полям, как грязь, как будто из каждой линялой шерстинки вырастало по оленю.

Всего было много на тундре. Озёра кипели рыбой, берега речных заводей чернели от помёта ленных гусей, песцы приходили на стойбище собирать крохи, как собаки. Комары и оводы боялись прохладной тундры, в вечно влажной тине копыта оленей не знали гниения. Кочующие сани не перебирались через хребты по узким просекам, прорубленным тяжёлыми топорами; тундра была ровна, как стол, и открыта, как океан, приносивший к её окраине сплавной лес на топливо жителям.

Теперь нужно было отдать плату за всю эту щедрость. Недаром самые старые из тех, кто первый пришёл на эту землю, хмурились, глядя на котлы, не вмещавшие мяса, шатры, наполненные детьми; недаром удивлялись они, что Хозяин Пустынь так радушно принимает гостей. Его просто не было дома, он гостил целых двадцать лет на дальнем западе, в царской земле, а теперь вернулся назад, чтобы собрать выкуп.

Блюстительницы очагов совершали ему возлияние жертвенной похлёбкой, хранители стад убивали чёрных телят и белых важенок без одной отметины, но он презирал мясо оленя, он питался душами маленьких детей, похищенными во время сна, он упивался слёзами осиротевших старух, он забирал стоявших на месте и догонял убегавших, стремясь превратить эту землю по-прежнему в пустыню.

Уже десятки шатров стояли, лишённые людей, а он не чувствовал сытости. Шаманы бросали на его дорогу мясо, срезанное с трупов, чтобы заставить его перебраться к соседям, но ничто не помогало. Он кружился по тундре, как волк среди размётанного стада, возвращался назад, посещал каждое глухое озеро и везде собирал добычу.

На берегу озера, в одном из малолюдных углов тундры, лежало стойбище, поражённое заразой. Оно состояло из четырёх шатров, вытянувшихся в линию, и с первого взгляда не представляло ничего примечательного.

Сани, нагруженные рухлядью, стояли кругом шатров в обычном беспорядке; груды оленьих шкур лежали на земле; два оленя бродили между санями, раскапывая копытами слежавшийся снег. Однако, вглядевшись поближе, можно было различить следы бедствия, посетившего стойбище. Рухлядь на санях и шкуры были покрыты толстым слоем инея, перед дверьми шатра нигде не горел огонь, из отверстий вверху не выходило дыма, свидетельствующего о деятельности женщин, варящих пищу. Людей нигде не было видно, они были внутри, под завёрнутыми меховыми полами, столь же неподвижные и холодные, как мёрзлый кусок сырого дерева, валявшийся поперёк дороги.

Это было стойбище старого Рультувии, и только три недели тому назад на берегу реки Алазеи имелось более тридцати обитателей, вместе с женщинами и детьми. Оно состояло тогда из восьми шатров, но половина была растеряна на скорбном пути от Алазеи до Лебединого озера.

Рультувия был один из самых богатых владетелей стад, он имел двух жён, четырёх сыновей и столько же зятьев. Его старшей жене внучки помогали мять кожу, а младшая в первый раз понесла жизнь в утробе.

На голове его не было ни одного седого волоса, он брал призы на скачках и останавливал на аркане четырёхлетнего быка, гоняющегося за важенками.

Стада его истощали силу его пастухов и от зари до зари объедали моховище и уходили дальше. Злой дух настиг Рультувию ночью и взял у него старшего-внука. Тогда Рультувия покочевал на восток, намереваясь укрыться на тот берег Колымы.

Восемь раз кочевал он от Алазеи и восемь голов оставил по дороге. Дети его, заболевая с вечера, умирали к утру; он покидал их вместе с шатрами и уходил далее. Другие мучились по нескольку дней, и он увозил их на санях, под шкурами, которые покрывались инеем от дыхания больных, промерзали от пота и примерзали к перекладинам саней.

В отчаянии он свернул в сторону и покочевал наудачу, но через три дня должен был остановиться на берегу этого озера, так как большая часть его домочадцев уже не могла стоять на ногах. Два младших зятя сбежали вместе с жёнами. Остальные разделили общую судьбу.

Старая Рультына в ту ночь, когда умер её последний сын, повесилась над собственным очагом, чтобы осквернить его. Рультувия наутро только выглянул из полога, потом влез обратно, лёг к стене и не вставал больше.

Теперь шатры были наполнены трупами, стадо разбрелось бог знает куда, только несколько самых ручных оленей держались ещё у стойбища. Огни потухли, в жилищах не было жизни, а в сумах пищи, так как в последние дни ни у кого не было сил, чтобы поймать и заколоть оленя.

Ещё одна живая душа оставалась на стойбище. Из-под полы заднего шатра выползла женщина и поползла на четвереньках по направлению к оленям: то была Илинеут, младшая жена Рультувии, которой было всего восемнадцать лет и которая ходила в последнем месяце беременности. Она была взята стариком из бедной семьи подчинённых соседей по стойбищу для того, чтобы служить рабыней старой Рультыне, и вся её жизнь протекала в непрерывной работе, нередко отнимавшей даже сон ночью.

После того как она забеременела, жизнь её стала легче, и в последний месяц её уже не заставляли перетаскивать тяжёлые меховые шатры и нагруженные сани. Но на Лебедином озере, когда одна женщина за другой выбывали из числа живых, ей снова пришлось надеть прежнюю лямку. В последние три дня она до того измучилась, что после смерти Рультувии заползла в задний шатёр и легла на шкурах, слишком слабая для того, чтобы думать о бегстве.

Дух Заразы, пролетев мимо неё, по-видимому, всё-таки задел её мимоходом. Три дня она пролежала в шатре, подавленная сном, и за всё это время пробуждалась только дважды, чтобы утолить жажду осколками льда, сохранившимися в ледовом мешке. Несколько крох сушёного мяса, сохранившихся в одной из сум, служили ей пищей.

Сегодня она проснулась с утра, чувствуя себя немного лучше. Первая её мысль была о бегстве. Оставаться в этом царстве мёртвых было слишком страшно; кроме того, она чувствовала, что время родов близко и что если она не доберётся к людям, то неминуемо погибнет вместе с ребёнком.

Подняться на ноги, она не имела силы и ползла, как зашибленная собака, опираясь руками в землю и то и дело увязая в снегу. Она со страхом думала, удастся ли ей поймать хоть одного оленя. Если бы они оказались пугливыми, она была лишена средств покинуть стойбище. К счастью, ближайший олень не только не обнаружил пугливости, но даже остановился, разглядывая молодую женщину. Илинеут облегченно вздохнула.

Это был её собственный «приданный» бык — старый и смирный, как русская корова. Он был в недоуздке, и размотавшийся повод волочился по земле. Илинеут ухватилась за конец повода и подтянулась к оленю. Тем не менее прошло около получаса, пока она успела наложить на оленя немудрёную чукотскую упряжь; по временам она останавливалась и плакала от слабости и расстройства.

Наконец молодая женщина уселась на нарту и слабым голосом понукнула оленя; олень побежал крупной рысью по плотно утоптанной дороге, которая, по-видимому, должна была вести на чьё-нибудь стойбище. В это зловещее время соседи чуждались соседей, и люди на стойбище Рультувии не имели никакого понятия о том, кто живёт вблизи.

Через час олень вытянул голову и стал втягивать воздух. На него нанесло дымом от костра. Отдалённый лай собак, которым они обыкновенно приветствуют приближение чужих оленей, возвестил о стойбище. Илинеут передёрнула вожжами, желая заставить оленя бежать быстрее.

— Стой!
На повороте дороги стоял человек с ружьём в руках. Он выставил вперёд дуло и целился прямо в подъезжавшую женщину.

Илинеут онемела от изумления и страха, и не имела силы натянуть вожжи.

Олень продолжал бежать по-прежнему.
— Стой, или я убью тебя!

Женщина всё ещё не поднимала рук с надетыми на них петлями вожжей, но старый бык, видя направленное на него дуло, остановился сам.

— Кто ты? — закричал издали человек с ружьём.
— Илинеут, жена Рультувии.
— Что у вас?
— Смерть!
— А ты как живёшь? — спросил человек.
— Живу!.. — ответила Илинеут просто. Она сама изумилась теперь тому, что, она ещё живёт.

— Зачем ты лезешь к живым, ты, неубитая? — закричал человек. — Иди назад! Уйди к своим мертвецам, беглая тварь! Удавись, заколись! Не показывай своего лица живущим! Уйди, будь ты проклята!

Он кричал как в исступлении. На его стойбище ещё не было ни одного случая смерти, и в этой уединённой глуши, куда люди совсем перестали заглядывать, он рассчитывал отсидеться, как в крепости; эта зачумленная гостья выводила его из себя, и он несколько раз чувствовал искушение покончить переговоры, спустив курок. Ветер, на счастье, тянул от стойбища и не приносил к нему заражённого дыхания.

— Будь ты проклята, уйди! — крикнул он ещё раз, видя, что Илинеут не двигается, и угрожающе вскинул ружьё.
— Я беременна, — сказала женщина.

Человек остановился, как будто колеблясь. Забота о маленьких детях вошла в плоть и кровь жителей тундры.

— Не надо, — сказал он наконец. — Да будет выкупом за моих птенчиков!.. Уезжай!

Илинеут дёрнула левой вожжой и поворотила оленя. Ей не оставалось ничего более, как ехать назад к мертвецам. Страх её прошёл. Живые люди рассматривали её как добычу заразы, как беглую жертву Духа Болезни, и она сама стала рассматривать себя как отрешённую от жизни.

Голова её кружилась от голода и слабости. Временами она теряла сознание действительности, и ей казалось, что она едет по вечно туманной пустыне, окружающей загробное царство мёртвых. Тундра, подёрнутая серой дымкой, ничем не нарушала этого впечатления. Верхушки шатров Рультувии вынырнули из-под земли, как корабельные мачты среди моря, до ведь там было настоящее царство смерти.

Через час олень остановился у ближайшего шатра. Илинеут спустила ноги с нарты и сделала попытку подняться, но тотчас же со стоном повалилась на землю. Острая боль возвратила её к действительности. Время её пришло.

Она была одна среди мертвецов, без пищи, без дров, чтобы натаять воды, окружённая заразой, лицом к лицу с новою мучительною болью, возвещавшей о наступлении события, в котором она не имела никакой опытности и после которого должна была сделаться беспомощной, как новорождённый младенец.

Через минуту боль утихла. Мысль о младенце, который имел родиться, придала ей бодрости. Нужно было что-нибудь сделать, и как можно скорее. Она поднялась на колени и посмотрела кругом. Олень, смирно стоявший у входа в шатер, бросился ей в глаза. В нём заключалась пища и питьё одновременно. Она подобрала вожжи, лежавшие на земле, и привязала их к завязкам шатра, потом повернулась к саням и вынула большой нож из чехла, подвязанного к их спине.

Ходить всё-таки она не могла и поползла по-прежнему на коленях, добираясь кругом нарты к левому боку оленя, который с дружелюбным храпом повернул голову ей навстречу. Придерживаясь за его шерсть, она наконец поднялась на ноги и схватилась за его холку, чтобы не упасть; потом, продолжая придерживаться левой рукой, правой поставила нож на обычном месте против сердца. На минуту в её душе шевельнулось сожаление: этого оленя она выкормила телёнком и он прибегал на её зов и пил из руки.





Но через минуту она изо всей силы нажала нож и навалилась на него тяжестью своего тела. Олень судорожно вздрогнул и дёрнулся всеми четырьмя ногами, как будто собираясь бежать, потом как-то опустился книзу. Глаза его выкатились и приобрели дикое выражение, ноги его дрожали мелкой дрожью, раздвигаясь врозь. Через минуту он рухнулся на снег раной кверху и забился в агонии.

Илинеут немного подождала, потом с усилием прорезала оленю брюхо и вырезала кусок брюшины — достаточно широкий, чтобы прошла рука. Откинув меховой рукав, она просунула руку в отверстие и припала лицом к краям.

Сделав два или три глотка, она остановилась, опасаясь пить дальше, так как чукчи говорили, что человек, напившись тёплой крови вволю, может умереть. Она опять просунула руку внутрь оленя и, вырвав одну за другой обе почки вместе с жиром, спрятала их за пазуху, потом оттянула нижнюю челюсть книзу и вырезала часть языка.

Свежевать оленя она не имела силы и запаслась по крайней мере пищей на день или два после родов. Кроме пищи, ей нужна была также лампа, а топлёное сало оставалось только в пологе, где лежал Рультувия. Она оставила оленя и поползла ко входу в шатёр.

Шатёр был полон грустного уныния, холодный пепел на очаге был покрыт снегом, нападавшим сверху. Опрокинутый котёл лежал на боку, с замёрзшими остатками зелёной моховой каши. Слева от очага лежали два женских трупа сj страшными открытыми лицами, покрытыми пятнами застывшего гноя...

Впрочем, Илинеут не стала на них смотреть и пролезла в полог. В пологе было темно, и, обшаривая лампу, она несколько раз наткнулась на голову старика, холодную и твёрдую, как камень. Отыскав наконец сало, она выбралась из шатра тем же порядком и поползла к заднему шатру, где она недавно пролежала три дня. В этом шатре мертвецов не было на виду, но у левой стены лежала груда, похожая на сложенные вместе туши, покрытые шкурами.

Илинеут, отворачивая голову от этой груды, пробралась в полог, где мертвецов не было. В пологе было страшно холодно, но он был так мал, что даже дыхание одного человека могло несколько согреть его мёрзлые стены.

Подняв наружную полу, чтобы пропустить немного света, она высекла огня и зажгла моховую светильню в каменной чаше, потом закрыла вход, тщательно подоткнула все стенки и, сняв с себя обыкновенное платье, надела широкий балахон и поверх него завернулась в толстое меховое одеяло. Зубы её стучали от холода. Надежды на спасение и жизнь не было никакой, тем не менее, по примеру чукотских рожениц, она стала молиться Богу милосердного бытия.

— Ты, взирающий с высоты на каждый шаг оленного племени, — выговаривала она вслух среди одинокого полога, — ты видишь мою беду и мой страх! Если ты жалостлив, пожалей малое, ещё не рождённое, внушающее жалость зверям и людям. Дай ему выйти из моей утробы благополучно. Дай ему питаться молоком моих грудей благополучно, отведи духов болезни и смерти, сделай лежащего сидящим, сидящего ходящим, ходящего бегающим, быстроногим, охранителем стад ночью!..

Схватки возобновились ещё до конца молитвы. Но, верная завету своей матери и бабушки, она не желала навлечь на себя бесчестия криками и только грызла зубами мохнатый край одеяла, чтобы заглушить боль. Она разметалась на шкурах, сбила в сторону одеяло, тело её извивалось, как тело пришибленной ящерицы. Наконец слабый крик возвестил, что на стойбище смерти прибавился новый живой человек. Необычайным усилием Илинеут приподнялась с места и принялась убирать ребёнка. Она перевязала пуповину прядью своих волос, заранее выдернутых из головы, и, завернув ребёнка в свою одежду, переползла в другую сторону полога. После этого наступило забытье, длившееся несколько долгих часов.

Наконец Илинеут очнулась. Голова её была так тяжела, что она едва могла отделить её от мешка с рухлядью, лежавшего в изголовье. Ей хотелось пить, но за неимением воды она достала из котелка, стоящего перед лампой, несколько кусочков льду и принялась их сосать. Почки, взятые в запас, выкатились на постель; одна из них лежала как раз под рукой, она подняла её ко рту и принялась сосать полузастывший жир.

Однако всё это мало её удовлетворяло; у чукч родильницу через несколько часов после родов поят крепким мясным бульоном, для того чтобы он превратился в молоко грудей, а здесь не было глотка талой воды, чтобы утолить жажду. Ребёнок молчал, он, вероятно, спал, она хотела повернуться, чтобы придвинуть его к себе, и почувствовала, что вся нижняя часть ей не повинуется. Тело её от пояса было приковано к ложу.

Ноги казались совсем чужими, и она не ощущала их положения на постели.

Полное отчаяние овладело её душой. Бог милосердного бытия, очевидно, был глух к её мольбам. Ребёнок пискнул. Она упёрлась ладонями в шкуры и стала, напрягаясь, переворачивать своё тяжёлое тело на бок. Ноги ей мешали, заплетаясь одна за другую, но наконец ей удалось принять желанное положение.

Распутав ребёнка, она приложила его к груди, но в её тощей груди не было ни капли молока. Она положила ребёнка на шкуры и перекинулась обратно на спину, потом отчаянным движением локтей выпрямила свой окостенелый стан и села, опираясь на стену полога; глаза её горели, губы запеклись от сухости. К горлу подкатывалось что-то большое, колючее, как клуб мышиной шерсти, отрыгнутый отравленной лисицей.

— Злой дух, — заговорила она хриплым шёпотом, — ты, подползающий сзади, как трусливая росомаха, зачем не убиваешь сразу? Приди и возьми меня и ребёнка, всех людей, всех оленей, чтобы никто не мог хвастаться безнаказанностью...

Ребёнок, которому было холодно, кричал не умолкая.
— Плачь громче! — сказала Илинеут. — Моего голоса не слышит, моё тело - плохая добыча... Любит свежее, мягкое зубам, скользкое горлу.

Ребёнок как будто послушал и заплакал громче. На дворе вдруг раздался скрип чьих-то шагов по снегу.

«Олень!» — сказала себе Илинеут, чувствуя, что весь пыл её внезапно проходит. Но шаги приблизились к шатру. Чья-то рука осторожно отодвинула входную полу шатра.

Илинеут почувствовала, что её волосы подымаются дыбом на голове.

«Идёт!» — подумала она и замерла, сдерживая дыхание и стараясь не шевелить ни одним пальцем. Но ребёнок кричал по-прежнему.

— Кто живой? — спросил снаружи голос, показавшимся ей грозным, как вой ветра.
Илинеут молчала…
— Кто живой? — повторил голос.

Илинеут решила ответить, но из горла её вырвался хриплый стон. Ребёнок надрывался от плача. Кто-то снаружи стал на колени и потянул к себе стенку полога. Больше несчастная родильница ничего не слышала и не чувствовала…





Когда она снова открыла глаза, они были ослеплены ярким светом лампы, горевшей полным пламенем. На краю каменной чаши лежали белые пласты свежевытопленного жира. В пологе было тепло, даже жарко. Перед лампой стояли рядом чайник с горячим чаем, выпускавший белые клубы пара, и котёл с дымящимся варевом. Ребёнок лежал у лампы, покрытый мягкой телячьей шкурой, и крепко спал. Какой-то человек возился у котла, выкладывая мясо на чисто выскобленное деревянное корыто.

Илинеут с недоумением смотрела на незнакомца; она не могла решить, на том или на этом свете она находится.
— Кто ты? — наконец спросила она шёпотом.

Незнакомец вместо ответа зачерпнул чашку горячего бульона и, бросив туда комок снега из ковша, стоявшего сбоку корыта, подал ей. Она припала с жадностью к краю чашки и выпила её всю небольшими, но частыми глотками; за первой чашкой последовала другая.

— Что за мясо? — вдруг спросила Илинеут, со страхом поглядывая на корыто. Ей пришло в голову, что мясо может быть человечьим.

— Твой олень, — сказал незнакомец, делая жест по направлению к входу. - Оленя освежевал, дрова принёс, огонь развёл, мясо сварил, чай вскипятил, ребёнка вытер, полог убрал, — перечислял он не без самодовольства, но внезапно лицо его омрачилось. — И тех вытащил вон, — сказал он морщась, указывая вновь на дверь и подразумевая, конечно, мертвецов, недавно лежавших в шатре, под шкурами.

Увидев на его лице выражение страха, Илинеут, напротив, ободрилась. Очевидно, это был не дух, если он боялся мертвецов. Она стала пристально всматриваться в лицо незнакомца. Он был высок и плечист, но совсем молодой.

Щёки его горели румянцем, и даже на лбу и на подбородке были здоровые загорело-румяные блики. Несмотря на ужасную обстановку, глаза его смотрели довольно бойко, и чуть заметные брови были забавно подняты кверху, как будто в знак постоянного удивления.

— Кто ты? — спросила Илинеут более твёрдым тоном. Бульон тёплой струёй разливался по её жилам, она ощущала давно неведомое чувство благосостояния и покоя. Ей пришло в голову, что Бог милосердного бытия послал-таки ей спасение.

— Я — Кытлеп, — начал незнакомец, — сын Канена из стойбища на реке Новой. Ни отца, ни матери не зная, жил сиротою на чужом стойбище.

Здесь он остановился как бы для того, чтобы перевести дух.
— Дух забрался на стойбище, истребил людей. Бр-р-р! — замотал он головой. — Никого не осталось! Я лежал шесть ночей, как гнилая колода, рядом с мертвецами; потом уполз оттуда, как подбитая куропатка.

Илинеут молча слушала. Судьба Кытлепа имела большое сходство с её собственной судьбой. Впрочем, в это время и гибель и спасение выливались в одинаковую форму на всех концах тундры.

— Как твоё имя? — спросил Кытлеп в свою очередь.
Женщина ответила.
— Ты тоже одна?

Илинеут молча показала рукой на ребёнка.
— Знаю! — кивнул головой Кытлеп. — Это хорошо.
Он вдруг улыбнулся, как будто припомнив что-то забавное.

— Слышишь! — сказал он. — Пришёл к Лалену, а он выходит с ружьём, как будто на дикого оленя. «Удавись, — говорит, — или заколись!» Что я за дурак, чтобы колоться, если сам Дух Смерти не мог меня заколоть?..

Илинеут смотрела на него с удивлением: он мог говорить с улыбкой о подобных вещах.
— Ты знаешь? — заговорил снова Кытлеп. — Старики говорят, что Дух Болезни никогда не нападает дважды. Как рысь: если промахнётся, уходит в сторону.

Слова его прозвучали для Илинеут как пение Детей Рультеннина [созвездия Ориона].

— Где ваши олени? — спросил Кытлеп деловым тоном.
Илинеут покачала головой.
— А много? — спросил Кытлеп не без любопытства.
— Много, — повторила женщина. — Выше счёта!..
— Пойду искать? — сказал Кытлеп полувопросительно.
— Не ходи! — поспешно заговорила Илинеут. — Боюсь одна...
— А чьи будут олени? — спросил Кытлеп с прежним любопытством.
— Этого, — указала Илинеут на ребёнка. — Дай его сюда! Посмотрю, мальчик или девочка.
— Мальчик! — сказал Кытлеп, отдавая ей ребёнка. — Здоровый.

Илинеут сделала усилие, чтобы повернуться на бок.
— Постой! — поспешно сказал Кытлеп. — Я помогу!
И своими огромными руками он повернул её так ловко и легко, как будто бы весь свой век провёл в ухаживании за роженицами.
— Вот! — прибавил он, подкладывая к её груди голенького ребёнка.

Теперь в груди Илинеут было немного больше молока, и ребёнок принялся сосать, причиняя ей сильную боль, но она была счастлива и не обращала на это внимания. Через несколько минут кормление было окончено, и Илинеут опять повернулась на спину, не выпуская ребёнка из рук. Но через минуту она подняла его вверх и протянула Кытлепу.

— Возьми его, — сказала она с заминкой; потом прибавила с внезапным порывом:
— Будь ему отцом, будь мне мужем, будь хозяином дому и стаду, если Бог Вселенной послал тебя для нашего спасения.
— Хорошо! — просто сказал Кытлеп. — А теперь я буду есть, ибо я голоден...

Через три дня на стойбище мёртвых двое «недобитков» Духа Смерти справили вместе Кровопомазание брака и родов. Кытлеп трижды обвёз молодую мать вместе с ребёнком вокруг шатра в закрытой кибитке, запряжённой жертвенным быком.

Паралич Илинеут прошёл уже на другой день, но в течение двух недель она не могла ходить, и эти две недели новоявленная семья провела среди шатров, наполненных мертвецами, правду сказать, мало обращая на них внимания и занимаясь своей собственной жизнью. Наконец Илинеут поднялась на ноги, и они покинули стойбище мёртвых.

Значительную часть стада Кытлепу удалось собрать, и на будущий год молодая чета считалась в числе богатых стадовладельцев и имела бедных соседей, кочевавших вослед её шатра и пасших её оленей.

Злой дух покинул тундру и перебрался к востоку, но он увёл больше половины жителей, а у уцелевших олени перестали множиться по-прежнему. Оленное счастье покинуло западные стада и переселилось к юго-востоку, на верховья реки Олоя.

Кытлеп и Илинеут, впрочем, до сих пор живут зажиточно. У них много сыновей, но самый удалый — Рультэт, родившийся среди дыхания заразы, рядом с мёртвыми. Полное его имя — Пёстрый Рультэт, так как его лицо и плечи усеяны маленькими красноватыми пятнышками, похожими на оспенные: эти знаки наложил на него Дух Заразы, пролетая над тундрой…»


1899 г.





См. также рассказ В. Г. Тан-Богораза «Кривоногий» (1896), который так велик, что больше напоминает маленькую повесть (50 стр.), а потому не может быть приведен полностью. Но, поскольку по сути он является подлинной «энциклопедией» материальной культуры и духовного мира чукчей конца XIX века, одну интересную цитату из него я все же рискну привести:


«— Мудры русские шаманы! — сказал Эуннэкай. — Воду с огнём соединяют в одно!
Воображение всех троих на минуту перенеслось к чудесной стране, откуда привозят такие диковинные вещи: котлы и ружья, чёрные кирпичи чаю и крупные сахарные камни, ткани, похожие по ширине на кожу, но тонкие, как древесный лист, и расцвеченные разными цветами, как горные луга весною, и многое множество других див, происхождение которых простодушные полярные дикари не могли применить ни к чему окружающему.
— Эйгелин говорит, — медленно сказал Эуннэкай, — что Солнечный Владыка живёт в большом доме, где стены и пол сделаны из твёрдой воды, которая не тает и летом — ну, вроде как тен-койгин [стекло]. А под полом настоящая вода, в ней плавают рыбы, а Солнечный Владыка смотрит на них. И потолок такой же, и солнце весь день заглядывает туда сквозь потолок, но лицо Солнечного Владыки так блестит, что солнце затмевается и уходит прочь!.. Я посмотрел бы!..
— Ты посмотрел бы! — сказал Кутувия с презрением. — А на тебя посмотрели бы тоже или нет? А что сказал бы Солнечный Владыка, когда увидел бы тебя? Какой грязный народ живёт там, за большой рекой? А?
Каулькай радостно заржал, откинув голову назад. Мысль о встрече Кривоногого с Солнечным Владыкой казалась ему необычайно забавною.
— Безумный! — сказал он ему, успокоившись от смеха. — Тоже захотел на ту землю! Там так жарко, что рыба в озёрах летом сваривается и русские хлебают уху ложками прямо из озера! Разве олени могли бы перенести такой жар? Охромели бы! Передохли бы! А что станется с чукчей без оленьего стада?...»


Полностью: http://az.lib.ru/t/tanbogoraz_w_g/text_0052.shtml



Обложка издания изд-ва «Современник» 1993 года.


Помимо рассказов из жизни чукчей, в 1909 г. В. Г. Богораз-Тан опубликовал повесть из жизни первобытных людей «Жертвы дракона», ставшую одним из первых в русской литературе произведением в жанре фэнтази:

https://www.litmir.me/br/?b=137926&p=1
Aliena сказал(а) спасибо.
старый 27.09.2017, 03:42   #208
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 12.270
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 14
По умолчанию

«Грехи других судить Вы так усердно рвётесь:
Начните со своих — и до чужих не доберётесь!»


(Шекспир)




«Любка-концлагерь».


Из городского фольклора.


Моя подруга Катя родом из маленького городка за Уралом. Как-то мы с ней разговорились за чаем о разных непонятных случаях, о таинственном. И поведала мне Катя такую историю из жизни их города.

В 1990-е годы она жила с мамой. В ту пору многие люди стали в церковь ходить. А церквей в их городе было всего две, да и те небольшие, только недавно открылись. И вот обычно набьётся народ в храм на праздник — протиснуться негде, словно сельди в бочке. Теснотища, духота, но делать нечего — стоят, даже земные поклоны делать как-то умудряются.

Однажды Катя оказалась в церкви в такой же толкучке и вдруг видит, что у окна — почти свободно, почему-то никого там нет. Так, пара сизоносых мужичков в дешёвых мохеровых шарфах...

Протиснулась туда, хоть немного шубу распахнула, отдышалась. И почувствовала, что хоть и стало свободнее, но всё равно как-то некомфортно. Дышать у окна с открытой форточкой вроде полегче, а воздуха как будто совсем не хватает — хуже, чем в толпе.

Оглянулась Катя и заметила, что на лавочке сидит древняя старушка. Вся в грязных лохмотьях, вроде нищенка. Сидит и смотрит остекленевшими глазами куда-то вдаль, по направлению к алтарю. Катя поймала на себе бабушкин взгляд, и ей стало совсем не по себе. Пробравшись через толпу, тут же вышла из храма.

— Мама ещё спросила меня: «Ты куда?» — вспоминала Катя. — А я ей отвечаю: мол, отдышаться хочу, хотя бы на десять минут, сил нет совсем. Ну, маменька моя, известное дело, строгих правил. Покачала головой и осталась в церкви. Но я ей соврала, домой сразу убежала. Больше ни на минуту не захотела оставаться в храме.

— Из-за той старухи? — оживился я. — Она что, ведьмой оказалась?
— В том-то и дело, что не ведьмой, — вздохнула Катька. — Там дела творились — похлеще ведьминских...

Мама пришла домой — и сразу ко мне с расспросами: почему из храма ушла? Ну, я ей честно сказала: старушенция какая-то странная сидела в левом приделе, я даже стоять рядом с ней не смогла. А мама сразу говорит:

— Ну, точно… Значит, Любка на службу опять приходила!
— А что за Любка? — спрашиваю маму. — Колдунья, что ли, местная? Целительница-экстрасенс? Я чувствовала: от неё что-то такое идёт.

— Нет, Катенька. Люба — обычная женщина. Но я иногда думаю, что лучше бы она действительно была ведьмой. Просто она убила очень много детей...

— О Любкиных делах в нашем городе все знали, — начала свой рассказ Катина мама.

— Сама я с ней знакома не была, но вот на работе женщины, которые постарше, Любу хорошо знали. В советские времена работала она директором детдома. Как раз после войны всё произошло, в самые голодные годы. Муж у Любки был большой начальник по партийной линии, вот и пристроил жену на «хлебное место».

Ты думаешь, это образное выражение — «хлебное место»? Нет, «хлебное» — в прямом смысле слова. Во владении Любы оказалось большое хозяйство с самым главным в то время богатством. Хлеб да продукты, которые наше советское государство выделяло сиротам. Ценнее золота хлебушек был! Особенно — когда повсюду карточки. А потом ещё засуха, неурожай. Бывало, люди меняли на хлеб драгоценности, с которыми и в войну не расставались…

Села Любка начальницей и стала детский хлеб воровать. Без того порции крохотные — детки плачут по ночам от постоянного голода, есть нечего. Скудная кашка, горбушка с маслицем, крепкий чай на обед считались у ребят «царской трапезой». Но постепенно исчезло масло, потом хлебная пайка стала таять. Иногда детишки и вовсе сидели целый день без горячего. К ужину давали только какие-то чёрствые сухари. Так, в кипяточек обмакнут их и едят…

Дети пытались жаловаться, но какое там! На все вопросы Любка отвечала: «Не привезли хлеб. Вы разве не слышали, что урожай плохой в этом году?» А сама с мужем перевозила продукты к себе домой, своих детей кормила украденным. Кто-то даже говорил, что торговала сиротским хлебом через спекулянтов и третьих лиц.

Самым настойчивым сиротам, конечно же, доставалось по полной программе. Они сбегали, пытались рассказывать о зверствах Любки. Но никто их не слушал. У директора все были в друзьях — и горисполком, и райисполком. Местные так и называли её в глаза: «Любка-концлагерь».

Когда беглецов приводили назад, в детдом, начинался настоящий ужас. Любка побегов не прощала. В холодную комнату детей ставила, била страшно. И еды лишала — на неделю, а то и на более длительный срок. Рассказывали, что запрёт какого-нибудь мальчишку в подвале и говорит ему: «Ты ещё не заслужил, чтобы советская власть тебя кормила!»

В те времена подобные дела контролировались слабо. Считалось: если человек верен местным партийным деятелям — значит, «свой». А у Любки всё было схвачено по самую макушку. Все накладные, где надо, подделывала, да и муж её прикрывал — не подкопаешься. С поварами, прочими служащими делилась продуктами, помогала через мужа решать насущные проблемы, если возникали. Вот и молчали — а кому охота связываться? У всех дети, их надо было чем-то кормить в такую голодуху…

Сколько детей умерло в детдоме при Любке голодной смертью — никто не знал. Всё списывали на «трудное для страны время». Не до расследований тогда было. Но спустя несколько лет всё-таки всплыло Любкино дело — кто-то задумался о том, что даже для детского дома на уральских выселках такое количество детских смертей чрезмерно.

Любку сняли с должности. Но сняли по-тихому — уголовного дела не возбудили. Даже скандала не было — кому нужна такая слава на весь район? Да и голов немало могло полететь. Любкиного мужа даже увольнять не стали — просто перевели в другое место. Она с ним переехала в другой город.

И тут стали происходить странные события…

Погиб Любкин муж, глупо как-то погиб. В подворотне собственного дома его зарезали пьяные урки, которые вышли из тюрем по амнистии после смерти Сталина. В тот же год старший сын попал в автокатастрофу. Такие жуткие травмы получил, что стал «овощем». Любка с ним поначалу сидела, а потом не вынесла, сдала в интернат. А младший сын Гриша, страшный хулиган, загремел в тюрьму.

Вернулась Любка в родной город, да только идти ей было уже некуда — везде «волчий билет». Со скрипом устроилась в какую-то контору счетоводом. Как жена партработника с трудом выбила себе комнату в общежитии, куда через пару лет вернулся из тюрьмы её младший. Ну а дальше всё покатилось по наклонной: стал сынок пить и мать избивать «по-чёрному». Опять загремел в тюрьму — уже за убийство…

Относительно спокойно Любка жила только между отсидками сына. Пока однажды не пришла с зоны бумага: «повесился ваш Гриша». Или «помогли» — кто знает?

Она совсем осунулась, стала чёрной, как тень. Да только не жалел её никто — помнили люди, что творила она в прежние годы. Так и говорили за глаза: «аукнулся» Любке украденный детский хлебушек. Какие-то бабы даже обещали ей глаза выцарапать. Вскоре Люба потеряла работу, да и комнаты в общежитии её потом лишили…

Так и мыкалась — то на рынке в какой-то сторожке, то в контейнере, то в старой бане заночует. Что удивительно, с ней даже цыганки связываться брезговали. Ходил слух, будто кто-то из умирающих от голода детей в детдоме её проклял — а это самое страшное, что может быть. Говорят, Господь за такие дела не прощает.

— После того случая я несколько раз видела Любку возле церкви, — продолжила свой рассказ Катя. — Она побиралась. Мама говорила, что маленькие дети, бывало, после литургии дразнили старую женщину: «Коза-егоза! Бе-э-э!» А она шипела вслед — точь-в-точь как змея.

В церковь Люба ходила, но никогда не исповедовалась. Стояла всегда в сторонке. Что она делала в храме, молилась ли — никто не знает. Пожилые женщины говорили, что те из них, кто помнил про её дела, стыдили Любку, но она лишь шипела в ответ. А потом спокойно оправдывалась: «Просто время было такое — голод, есть нечего. Тут своих детей надо было чем-то кормить, не до чужих».

Но самое удивительное то, что и священники Любку избегали.

Мама узнала, что один из них признавался своим духовным чадам:

— К этой женщине даже подходить страшно, Божия кара на ней лежит!

Я это понял после того, как однажды увидел Любку зимой. Вся в рванье, страшная, как ведьма, стоит у храма на ветру, трясётся. Хоть и знал я о Любкиной жизни, но жалко мне её стало — всё-таки живой человек. И к церкви пришла — нельзя её отталкивать. Да и Господь так поступать не велит. Хотел её пригласить в храм, чаем напоить, а затем уж предложить исповедаться, собороваться, может, пристроить куда-то…

Подхожу я к Любе, хочу поздороваться, а сам пальцы по привычке складываю, чтобы осенить её благословением. И вы знаете, что произошло? — Я пальцы складываю, как и подобает, а они почему-то не складываются! Ещё грешным делом подумал: тик, что ли, какой? Размял пальцы, попробовал снова – нет, никак. «Да что же такое!» – негодую сам на себя.

Попробовал осенить церковь — и пальцы сложились. Повернулся к Любе — попытался осенить её — снова ничего не получается. Только тогда понял: нет Любе Божьего благословения. Тут она на меня посмотрела. До самой смерти не забыть её взгляд. Большего отчаяния в человеческих глазах я не видел…



Автор: Илья Белов.


Источник: http://moya-semya.ru/index.php?optio...-05&Itemid=175
ONDERMAN сказал(а) спасибо.
старый 28.09.2017, 19:40   #209
Senior Member
 
аватар для ONDERMAN
 
Регистрация: 01.2009
Сообщений: 8.984
Репутация: 45 | 10
По умолчанию

Цитата:
Klerkon посмотреть сообщение
«Любка-концлагерь».
В США такие рассказы называют "Городские легенды"

Добавлено спустя 20 минут:

А вот рассказ про "ВИКИНГА"
Историю эту довелось мне услышать лет 15 назад от своих родителей. Как-то вечером мама сообщает отцу, что звонил некий Миша из Саратова. Папа спрашивает : "ВИКИНГ что-ли?". Мать смеется и утвердительно кивает головой. Я в непонятках, и тогда отец рассказывает:
"В середине 60-ых одна зима выдалась особенно холодной и бесснежной, и волки, коих в Саратовской губернии тогда было более чем достаточно, совсем озверели. В отдельных деревнях они посреди бела дня шастали меж домов и рвали на части все что шевелится. Местные власти в панике, охотникам объявляется вознаграждение в 200 (!)тогдашних рублей за каждую волчью шкуру. В райцентре Озинки собирается команда из местного охотничьего общества. Люди все бывалые, как на зверя ходить знают не понаслышке, да вот еще один малец Мишка с ними увязался.
Выезжают ближе к вечеру в лес на двух санях. Впереди тот самый Мишка с ножом и поросенком в руках. Время от времени лес оглашается диким визгом хрюшки, которую Мишка тычет ножичком в брюхо. На этот визг сбегаются все голодные волки Саратовской области. Сзади на санях - стрелки, лупящие во всю мочь из своих двухстволок по волкам. Все идет хорошо, охотники уже прикидывают, кто настрелял на "Рубин", а кто и на "Запорожец".
И вдруг на одной из лесных развилок лошадь, видимо офигевшая от голодных завываний волков и их желтых огоньков по бокам,уносит сани в сторону от наезженной дороги. Мишка орет дурным голосом, но в пылу охоты его, конечно, никто не слышит, охотники уносятся в одну сторону, сани с Мишкой, поросенком и озверевшей стаей волков - в другую. Какое-то время лошак еще несется по чаще, затем сани цепляются за пенек и переворачиваются. От удара Мишка вылетает из них в сторону с какой-то охапкой сена, ударяется об сосну и совершенно отчетливо вдруг понимает, что вот тут-то ему и .. кабздец, словом.
От отчаяния он зарывается в сено, хоть и видно его за версту, и накрывает голову ведром, которое xpен его знает по какой нужде оказалось в санях. Стая налетает буквально через минуту. Поросенок не успел даже "хрю" сказать, как от него одни уши остались. Через секунду настает очередь лошадки. Грызли ее волки долго и обстоятельно, а Мишка все это время тоскливо размышлял, когда же настанет очередь десерта, то есть его. И вот то ли от стpaXа, то ли холода он неожиданно для самого себя вдруг отчаянно проперделся. Волчары тут же бросили свое кушанье и заинтересованно посмотрели в его сторону. Один из них ( будущий десерт сразу понял,что это вожак ) направился к куче соломы. Мишка с комком в горле изо всех сил натянул на себя ведро. "Х.. с ним, сожрут, так сожрут,хоть башка останется".
На шею наступила огромная тяжелая лапа, долго, очень долго зверь обнюхивал воротник телогрейки, штаны, валенки, а затем ... в звенящей морозной тишине он услышал звук, который невозможно спутать с другим. Тугая струя ударила в жестяное ведро. Запах не оставлял сомнений - волк выссал все свои запасы мочи.
Примеру вожака последовала вся стая..
Закончив сей странный обряд волки вернулись к своей ужасной трапезе, и только через целую вечность Мишка вдруг услышал, как прекратился треск разрывамого мяса несчастной лошади, как загрохотали невдалеке "тулки" и "ижевки", как отчаянно матерился его крестный Анатолий, взявший крестничка "на охоту".
И тогда Мишка поднялся. То есть подняться, он, конечно, поднялся, но вот насчет ведра... Натягивал его малец со стpaXу, волки тоже вниманием не обошли : на 20 градусном морозе моча схватывается быстро - короче примерзло намертво. Анатолий только и смог вымолвить : "ВИКИНГ - ебена мать"...
Дальше была проза. Бросили Мишку в сани, домчали до какой-то баньки, с немалым трудом, но все-таки стянули ведро, влили в мальца пол-литру и укутав в одеяло уложили спать."
С тех пор и по сей день у Мишки, теперь-то, конечно, у Михал Афанасича седая прядь у левого виска,ведро, спасшее жизнь висит в сенях, а все деревенские в разговорах называют Афанасича не иначе как ВИКИНГ.
Автор.Катерина
http://anekdotikov.net/stories/597/
Klerkon и Aliena сказали спасибо.

Последний раз редактировалось ONDERMAN: 28.09.2017 в 19:40.
старый 29.09.2017, 19:32   #210
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 12.270
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 14
По умолчанию

Цитата:
ONDERMAN посмотреть сообщение
В США такие рассказы называют «Городские легенды».
А вот меня весьма заинтересовал один комментарий к этой «душещипательной» истории, действительно больше похожей на притчу, чем на «правду жизни»:


«Цитата: Winnie-the-Pooh

«По идее, добрая половина действующих и бывших политиков и крупных бизнесменов нашей (и не только нашей) страны — должна уже давно «хапнуть горя». Периодически в СМИ, конечно, можно прочитать, что, то один умер довольно молодым, то у другого кто-то близкий скончался тоже не по годам (не подумайте, что я злорадствую!), но это — элементарная статистика, и объясняются эти беды тем, что все мы — смертны. А в целом-то, большинство из тех, на ком клеймо ставить негда, спокойно доживают свой век, уходят на тот свет с большими почестями, а их детки продолжают безбедно жить и тратить дальше незаконно нажитые богатства (не подумайте, что я завидую!). Кто-то наверняка скажет, что зато их на том свете поджидает «задорно булькаюший котёл», но откуда мы знаем: а вдруг — не поджидает? Вдруг там всё-таки ничего нет, кроме гниющего деревянного ящика?»

Мак Сим

«Отлично они живут, и счастливые дети их чаще в мечтах жаждущих «всемирной справедливости» наивных холопов, чем в реальности за своих славных папаш отдуваются!

Самое главное в жизни зло — не склонность «идти по трупам». Главное зло — слабость. За свою слабость люди и страдают. Слабость — струсить, слабость — бездействовать, слабость — не заботиться о себе, слабость — идти на поводу у других вместо прислушивания к собственному разуму, слабость — не иметь в нужный момент информации, как поступить. Слабость — свою лень и отсутствие способности оправдывать тем, что ты так называемый «хороший человек». Выживает сильнейший. «Плохие» парни рулят, «хорошие» — работают на них.»


Источник: https://4stor.ru/histori-for-life/pa...r.html#comment

Есть у меня подозрения, что автор его — гражданин соседней «дружественной» в кавычках нам страны, тем более что (см. выше) певца покойного Игоря Талькова — «вашим певцом» называет...

Зато вот над словами его, особенно про «хороших парней» и «плохишей» — по-моему, надо призадуматься и крепко!
ONDERMAN и Aliena сказали спасибо.
старый 29.09.2017, 19:58   #211
Senior Member
 
аватар для ONDERMAN
 
Регистрация: 01.2009
Сообщений: 8.984
Репутация: 45 | 10
По умолчанию

Цитата:
Klerkon посмотреть сообщение
«Плохие» парни рулят, «хорошие» - работают на них.»
Не согласен .....пока остаешься самим собой ....никто тобой рулить не будет.....просто "Рулевому" будет казаться что он рулит.

Цитата:
Klerkon посмотреть сообщение
А в целом-то, большинство из тех, на ком клеймо ставить негда, спокойно доживают свой век, уходят на тот свет с большими почестями, а их детки продолжают безбедно жить и тратить дальше незаконно нажитые богатства (не подумайте, что я завидую))
Не знаю, не знаю.......большинство все таки получают пендаль на этом свете.....Это я про тех прохиндеев которых я знаю.....Немезида женщина коварная .....она иногда бьет не по самому засранцу а по ему чему то близкому.Я таких случаев знаю много
старый 15.10.2017, 04:46   #212
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 12.270
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 14
По умолчанию

Селиверст.





«О необычном случае услышал в компании на дружеских посиделках. Причём, как положено, за рюмочкой зубровки и на свежем воздухе…

Рассказывал бывалый мужик в годах. Несмотря на возраст, все называли его просто Саня. Без отчества. Надо признать, его таланту рассказчика я даже позавидовал по-хорошему чуток. Куда там телевизионным юмористам всем — вместе взятым! Сразу не догадался, а в конце очень сожалел, что не записал повествование на видео. Столько прикольных словесных оборотов Саня выдавал!..

В конце восьмидесятых, тогда ещё молодой парень, Саня загремел в лагерь. И совсем не пионерский. Попал в переплёт, как большинство первоходов, по глупости. Но отвечать пришлось — по всей строгости закона. Получил семь лет и отправился этапом в одну из строгих колоний Ивдельского округа*.

Где-то с год-два сидел спокойно и валил лес, как все. А потом с воли стали приходить плохие вести. Жена запила по-чёрному, совсем позабыв про воспитание их дочки-второклассницы. Родни близкой и надёжной у семьи не водилось, поэтому молодой папашка очень переживал за судьбу единственной и любимой кровиночки, находившейся вдали за полтыщи километров. Догадывался, что слабохарактерную жену нарочно спаивали корыстные люди, чаявшие таким образом лишить пьяницу родительских прав. А безнадзорное дитя — отправить в детдом и прибрать к рукам освободившееся жильё.

Последней каплей стало письмо дочуры, всё закапанное слезами, в котором она просила папу поскорее возвращаться.

И зэк, не находивший себе места последние два месяца, решился на побег. К тому времени примерным поведением он завоевал доверие у администрации. Часто попадал в наряды по столовой, в которых за колючку удавалось ненадолго отлучаться — выбрасывать на самостийную свалку в лесу накопившиеся отходы кухонного и прочего лагерного производства.

В один из таких мусорных выходов Саня, улучив удобный момент, кинулся в бега. Заодно прихватив на ходу заранее припрятанное неподалеку от свалки списанное казённое байковое одеяло. На ту пору стоял сентябрь, и ночами в лесу становилось прохладно.

Нёсся не чуя ног, не разбирая дороги. Примерное направление побега он знал, но в первые секунды было не до того. Главное, пока не хватились с собачеками, оторваться как можно дальше.

В бешеном спорте продираясь сквозь кусты и молодые ёлки, с удивлением отметил, что не слышит сзади запоздалых выстрелов конвоира. Наверное, растерялся солдатик. Молоденький парнишка. Пока вернётся в зону (свалка от колючки метрах в семистах) и поднимет тревогу, есть в запасе ещё минут пять-десять…

Но лагерная сирена взвыла лишь через четверть часа. Тогда только беглец догадался, что парнишка-конвоир нарочно дал фору, чтоб больше шансов спастись было. Точно. Они ведь с ним нормально общались, хотя и не было уговору содействовать побегу. Спасибо, браток!..

Не сбавляя темпа, хотя уже с трудом, зэк продолжал углубляться в тайгу. Несколько раз перепрыгивал лесные ручьи, запутывая след. Километров через пятнадцать безостановочного бега услышал шум воды. Скорректировал направление движения в ту сторону и через несколько минут выскочил на высокий скалистый берег, отвесно обрывающийся к журчащей далеко внизу речке. По-хорошему бы надо на другую сторону перебраться! Но где там… Вниз же со скалы не прыгнешь, как в кино! Расшибёшься враз. Мелководье.

Помчал из последних сил по камням, поросшим мхом и травой вдоль скалы, надеясь найти положистый спуск к воде. Но лесной берег на повороте неожиданно пошёл вверх. Обидно-досадно, но ладно! Обратного пути всё равно нет. Побежал в гору. Наконец, взобравшись на самую вершину, увидел долгожданный уклон вниз.

И тут нелепая случайность в один момент оборвала укрепившуюся было надежду на спасение. Совершенно вымотанный гонкой по бездорожью парень неловко ступил на один из бесчисленных валунов, оскользнулся на мху и, подвернув ступню, грохнулся наземь. Нестерпимая боль, от которой Саня чуть не заорал в голос, пронзила от ноги всё тело до кончиков волос.

Чуть полежав, растирая вывернутую стопу, беглый зэк попытался было встать и продолжить путь, но тут же со стоном повалился на камни. В ноге горело и нещадно ломило. При малейшем шевелении страшная боль заставляла скрипеть зубами. А через некоторое время пришлось сначала расшнуровать, затем и вовсе снять кирзовый ботинок, так как ступня распухала на глазах.

Тут, сквозь лёгкий шум воды внизу, до Саниных ушей донёсся далёкий собачий лай. Овчарки лагерные! Неужели всё напрасно?!

«Может, всё-таки проскочат мимо!» — мелькнула обманчивая слабая надежда. Надо только хорошенько спрятаться, найти укромную щель, тогда есть шанс остаться незамеченным…

Затравленным взглядом осмотрелся вокруг. Место глухое, труднодоступное. Среди замшелых камней несколько довольно приличных валунов, за которыми можно схорониться. А вон неподалеку вообще козырное место: среди кривых береговых сосен огромный камень стоит торчком, как стена! И Саня на карачках, морщась от боли, пополз в его сторону.





Торчащий валун был почти правильной прямоугольной формы, высотой метра два. Весь поросший почерневшим от времени мхом. У его подножия — нагромождение более мелких камней да приямок, в котором Саня и нашёл укрытие. Затаившись, стал прислушиваться к звукам погони, озираясь по сторонам сквозь щели в камнях. И хоть не был набожным человекам никогда, в те минуты принялся про себя шептать молитву о спасении.

На его удачу вечерело, в лесу стало быстро темнеть. Но вдруг шагах в полста от укрытия показалась одна из лагерных собак. Пегая овчарка металась туда-сюда среди камней, вынюхивая след. Ветер дул с реки от ищейки в сторону затаившегося зэка, который лежал, стараясь не дышать. Оружия у парня с собой не было, кроме одеяла. Даже подходящего камня поблизости он, пошарив глазами, не смог обнаружить. Всё большие валуны…

Собака же явно чуяла след, нареза́ла круги буквально в нескольких шагах, но почему-то никак не могла наткнуться на такую лёгкую, казалось бы, добычу. Потом, досадливо тявкнув, скрылась из вида. Саня ещё минут десять напряжённо прислушивался к звукам, и вскоре с глубоким облегчением, понял, что собачье гавканье постепенно удаляется...

Немного расслабившись, он наконец обратил внимание на муравьёв-пожарников, которые облепили руки, разутую распухшую ногу и уже, пробравшись под одежду, лезли на шею и голову, нещадно кусаясь. В горячке как-то не до них было! А тут глядь, всего в паре метров от его схрона, как раз за каменной плитой, огромный муравейник.

Даже муравейничище! Кучу выше человеческого роста маленькие лесные работяги умудрились натаскать. Запах муравьиной кислоты резал глаза даже на расстоянии. Сколько же их там?! Наверное, из-за этого овчарка лагерная его не учуяла. Да и комаров с мошкой почти не видно. Хотя обычно в сентябре они ещё жужжат вовсю…

Наступил поздний вечер, а затем тёмная таёжная ночь. Вот и одеяло пригодилось. На всякий случай, стараясь не издавать лишнего шума и не меняя дислокации, измученный парень завернулся в толстую ткань и провалился в чуткий, тревожный сон.

Сколько проспал, он не знал. Проснулся вдруг в непонятном страхе. Откинул с головы одеяло и прислушался. Вроде тихо… Но вдруг где-то близко раздался негромкий глухой рёв! Внутри всё похолодело. Рёв повторился. Теперь ближе. Мама дорогая!!! Медведя ещё не хватало!

Глаза уже привыкли к темноте, и Саня различил громадный, двигавшийся в его сторону, силуэт зверя. Это, привыкшее к лесным запахам, чудовище никакой муравьиной кислотой не проведёшь. Он самих мурашей на завтрак хавает. Во, фыркает носом! Учуял чужака.

Огромный хищник неотвратимо приближался. В какой-то момент зэк даже пожалел, что его не поймала охрана с собаками. Лежал бы сейчас спокойненько в ШИЗО на бетонном полу с переломанными рёбрами и в ус не дул! А с этим хозяином тайги, похоже, одними рёбрами не отделаешься…

Саня напряжённо всматривался в надвигающуюся тёмную фигуру медведя, с ужасом ожидая неминуемого и жуткого конца. Но вразвалку подойдя шагов на десять, зверь остановился. Во тьме матово поблескивали два его зрачка, внимательно осматривавшие сжавшегося в комок беспомощного человечка.

Потоптавшись на месте какое-то время (Саня потерял счёт ставшим вечностью минутам), медведь молча развернулся и, ловко перенося через скользкие камни свою здоровенную тушу, скрылся в темноте. Откуда вскоре раздался его громогласный рёв, который ясно показывал, кто в доме хозяин. Потом рёв прогремел снова, но уже в отдалении. Зверь уходил прочь, оставив человеку жизнь…

Мужик, постепенно приходя в себя от пережитого страха, даже с какой-то благодарностью подумал о медведе. Вот же животное! Мог одним ударом снести мне непутёвую башку, а не стал. Найди меня собратья по разуму, то бишь лагерная охрана, вряд ли бы я дождался от них этакого благородства.

Когда в лесу рассвело, Саня попытался встать с лёжки. Ухватившись за шершавые края торчащей каменной глыбы, подтянулся на руках, стараясь не опираться на травмированную ногу. Поднялся почти в полный рост, но тут мох, которым был покрыт камень, поехал под пальцами, отрываясь от каменной поверхности, и мужик мешком повалился обратно. Продрав от ссыпавшегося мха и пыли глаза, глянул вверх, чтобы найти понадёжнее опору для второй попытки и… обомлел! На оголившейся поверхности камня были выбиты буквы!!!

Любопытство придало сил и ловкости, так что через минуту изумлённый беглый зэк читал:

«Здесь покоится… Селиверст… Родился 1777 года…»

Больше ничего разобрать не удалось, как ни скрёб полустёршиеся надписи. Ни фамилии-отчества, ни дня-месяца рождения, ни даты смерти. Хотя написано было много.

Саня тут же вспомнил, что прямоугольный камень сразу показался ему странноватым для глухого лесного места. Но вчера было не до философских размышлений. Значит, это чья-то могила… Причём, давнишняя-предавнишняя. И без нечитаемых дат можно определить, что обелиск древний. Но кого могли похоронить здесь, на пустынном скалистом берегу посреди непроходимой тайги?.. Что за человек был этот Селиверст?.. А может, в глубокую старину на этом месте жили люди?..

Много вопросов проносилось в голове. Даже раненная нога позабылась. К тому же травма и впрямь стала менее болезненной. Можно даже стоять, если спокойно.

Дух искателя приключений и в такой экстремальной ситуации возобладал, так что прежде, чем отправиться в дальнейший трудный путь, Саня стал внимательно осматривать заброшенную могилу, переворачивая камни у замшелого надгробия. К своему удивлению и радости, у самого основания каменной стелы под толстым слоем слежавшейся до состояния дёрна хвои, наткнулся на длинный охотничий нож-медвежатник. Выполненная из кости рукоятка оружия растрескалась, но ещё держалась на месте. Причём в ладонь левши Сани она легла как влитая. На рукоятке была выемка для большого пальца, как раз на левую руку. Видать прежний хозяин тоже был левша.

С полчаса ушло на то, чтобы наточить ржавое затупившееся лезвие. Но старания были вознаграждены, и путник получил серьёзного помощника в пути.

Напоследок зэк привёл в порядок потревоженную домовину, так счастливо сохранившую ему свободу. Отскоблил найденным ножом весь мох с лицевой стороны памятника, выровнял камни у основания, положил небольшой букет последних цветов. И пожелав неизвестному Селиверсту «земли пухом», сильно прихрамывая, двинулся в путь, стараясь не удаляться от реки.

Под вечер устроил себе ночлег в одной из расщелин скалистого берега и мигом погрузился в сон.

А ранним утром неожиданно проснулся от басистого рявканья. Выглянув наружу, сквозь туман над речкой увидел здоровенного медведя, лапой выцеплявшего из водяных струй на перекате крупных рыбин. Да это, похоже, старый знакомый!

Хотя зверь рыбачил не очень далеко, того животного страха, который парализовал всё тело в первую встречу с гигантом, Саня почему-то не испытывал. Наоборот, было интересно наблюдать за ловкими движениями этакого, казалось бы, неуклюжего громилы.

Мишка был толстый и холёный. Видно, что сытый и рыбу ловит не столько для пропитания, сколько для собственного развлечения. Большинство выхваченных из пучины рыбин даже не долетали до берега, плюхаясь обратно в воду.

Саня так увлёкся необычным зрелищем, что в какой-то момент даже рассмеялся. О чём сразу пожалел, но было уже поздно. Медведь поднял огромную морду и уставился прямо в глаза человеку. От этого взгляда холодок пробежал по спине. Убежать нереально, а найденный нож не спасёт от такой громадины. Пока растерявшийся зэк мысленно искал варианты дальнейших действий, медведь отвернулся и вновь принялся за увлекательную рыбалку.

Когда ему это занятие надоело, неспешно направился вдоль берега вниз по течению, периодически порёвывая, словно зовя за собой.

Оголодавший за двое суток парень выбрался из расщелины и, не теряя времени, спустился к песчаной косе берега. Из выловленной мишкой рыбы, всё ещё изредка подпрыгивающей на берегу, выхватил приличного таймешку и быстрее обратно наверх, пока рыбак-хозяин не вернулся. Отойдя подальше, развёл костерок и приготовил на свежих ивовых прутьях жаркое — пальчики оближешь.

Потом продолжил свой путь вдоль берега, с опаской поглядывая по сторонам, так как медвежьи следы то и дело попадались на песке, а иногда издалека доносился знакомый рёв. Но день прошёл без приключений.

На следующее утро, вскоре после того, как продолжил движение, снова наткнулся на результат медвежьей рыбалки. Несколько крупных подлещиков и чебаков валялись на песчаной отмели. Видно, что мишка развлекался недавно — рыбины ещё разевали рты.

«О, завтрак, как по режиму! — улыбнулся про себя Саня. — А в лагере сейчас макароны…» Но макарон, как раз, не хотелось. Быстро приготовив на костре пару рыбин, не задерживаясь, пошагал дальше.

Таким макаром зэк и передвигался по берегу, периодически нагоняя щедрого медведя-спасителя. Близко старался не приближаться, чтобы не провоцировать косолапого. Но тот, казалось, не обращал на привязавшегося турыста-халявщика никакого внимания. Периодически доставал на перекатах из воды рыбу, а иногда надолго углублялся в таёжную глушь по своим медвежьим делам. Но с основного маршрута вдоль реки всё же почему-то не сворачивал.

На пятый или шестой день пути Саня увидел впереди на горке деревянный дом и сараи. Жильё. Подбирался с осторожностью. Незаметно выглядывал из-за ёлок, заходя с разных сторон. Как заправский разведчик, спустя пару часов определил, что особой опасности вроде нет. В огороде копошился бородатый дед довольно мирного вида, и бабуся из дома несколько раз выходила. Видать, вдвоём тут обитают.

В своём путешествии с периодическим дождём, холодными ночёвками на голой земле, Саня простыл и сейчас, как никогда, нуждался в горячем чае с травками (а лучше, самогонке домашней) и чём-нибудь посущественнее костлявых подлещиков.

В общем, на свой страх и риск вышел наконец из елового укрытия и направился к деду.

Дед, казалось, не особо удивился нежданному гостю. Провёл в избу, усадил за стол, поближе к тёплой печи. Выставили с бабкой нехитрый деревенский харч. И самогонку, кстати, не забыли.

Саня сочинил легенду, что грибник, мол. Заблудился. Но что это за грибник в зэковской робе. Дед таких «грибников» повидал на своём веку, поди, целый эшелон. Но виду не подал, старый чёрт.

А когда Саня рассказал про необычного медведя, оживился:

— О, этот мишка — старожил! Мы с бабкой четверть века, как здесь обосновались, так он, бродяга, тогда уже в округе хозяйничал. Всех конкурентов разогнал. Много лет других медведей километров на пятьдесят кругом не встречалось. Да и волков заметно поубавилось. Похоже, его лап это дело тоже. Зато травоядной дичи развелось!.. Если охотник, то других таких мест и не сыщешь. Вот, правда, охотнички к нам, на счастье, редко заглядывают. Далековато для простых смертных. А начальство — с удобствами любит отдыхать, здесь в глухомани им неинтересно.

Заезжают, конечно, иногда пострелять ребята. Из Свердловска, с Тюмени добираются. Даже из Новосибирска бывали. Но редко.

А миша наш пришлых не жалует. Как-то завернула сюда компания охотников. За лосем. Один из них малька в сторону отклонился. Стал скалу обходить понизу и столкнулся нос к носу с медведем. А ты видел какой он здоровущий! Парень хоть и держал ружьё с пулей наизготовку, вмиг обделался, позабыв как стрелять. Так и застыл на месте столбом. Медведь же подошёл к нему, встал на дыбы (вроде как в атаку вот-вот бросится), да как рявкнет парню в морду!

Вот тут к сердешному резвость и вернулась. Словно ветром сдуло! До своих в пять минут доскакал ни жив ни мёртв со страху. Пошли потом всей толпой брошенное ружьё вызволять — дорогое оказалось. Да сколь не искали, так и не нашли. Все кусты облазили на том месте — как в воду кануло. Вернулись без лося и без ружья. После рассказа перепуганного товарища охота к охоте пропала, стало быть. Попили водку на берегу, рябчиков постреляли и отвалили восвояси.

Мишка-то наш шибко умный зверь! Я иной раз даже думаю, и не зверь он вовсе. Вот со мной был случай. Привёз с ближайшего посёлка (ну, как ближайшего, полста километров, не меньше) на прицепе комбикорму и бракованного пшеничного зерна на корм скотине. Выгружать на ночь глядя не стал, намаялся за день. Перекусили и легли спать с бабкой. Вдруг ночью собаки хай подняли! Выскакиваю на двор, гляжу — мишка в гости заявился. Да не как положено «здрасте-пожалуйста», а по-хозяйски вытащил из прицепа мешок с пшеницей, подхватил зубами и понёс в лес. И не волоком, а на весу (это мешок в полцентнера!), чтобы, значит, не порвался об сучья! Ох, сообразительный!

Я, конечно, покричал в след для порядку, но стрелять ни-ни. Зачем пугать косолапого почём зря? А от одного мешка с меня не убудет.

Да, но это ещё не самое главное. Знаешь, где я позже на этот мешок с пшеницей наткнулся? Вовек не догадаешься! Он ить, рыбья душа, приволок его к реке и забросил в одну из мелководных заводей. Чтобы, значит, рыбу приманить! В нашей речке рыба не закормленная, как у вас по большим городам. На это пшеничное зерно столько голодных лещей с чебаками наплыло, а за ними и таймешки с щуками. Медведюшка целый месяц потом от той заводи не отходил. Уж больно рыбку уважает!

А я с тех пор ему задачу облегчил. Каждое лето спецом два-три лишних мешка пшеницы привожу и рыбу в той заводи подкармливаю. И ему напрягаться не надо, и мне на дворе спокойнее.

Да, не заметил, мил человек, что он всё с левой лапы рыбалит? Потому как левша наш мишка. Ну, всё, как у людей… Нее, всё же непростой медведь, точно тебе говорю. Я один раз тоже с ним близко столкнулся. — Глаза в глаза! Дак он меня своим взглядом словно насквозь прожёг! И взгляд-то — чисто человеческий, понятливый. Как будто ты весь со своими мыслями у него на ладони…

Мы с бабкой даже имя ему придумали! Селиверст…

Почему Селиверст, говоришь?.. А не знаю… Прилипло на язык и всё тут!...»



Источник: https://4stor.ru/histori-for-life/101781-seliverst.html










__________________
*) Свердловской обл.
Aliena сказал(а) спасибо.
старый 10.11.2017, 01:18   #213
Senior Member
 
аватар для ONDERMAN
 
Регистрация: 01.2009
Сообщений: 8.984
Репутация: 45 | 10
По умолчанию

Из сборника "Морские байки и рассказы"
Дело было в конце 90 годов в городе Киркинесе. Это северная Норвегия, в 6 километрах от российской границы. Там ремонтируются и просто стоят множество российских рыболовных пароходов... Соответственно по городу болтается множество наших моряков... И тоскуют по дому! Звонить в Россию из Норвегии не дешево, поэтому был найден альтернативный вариант! Если отойти от города совсем не далеко и взобраться на сопку, то там ловят российские мобильные сети… к этой сопке ведет проселочная дорога и никаких признаков жизни вокруг! Поэтому на этой горе по вечерам сидело множество моряков и болтало по телефонам.

И вот как то прямо перед новым годом отправился я на эту сопочку, что бы поздравить своих женщин с наступающим праздником... иду и никому не мешаю... абсолютно трезвый... Вдруг навстречу мне едет полицейская машина… они тоже заинтересовались, куда может идти человек, прямо перед новым годом куда то в тундру!! И так как норвежская полиция более доброжелательно относится к людям, чем наша, то они остановились и очень вежливо поинтересовались, куда я иду, не заблудился ли я и не нужна ли мне помощь! И я как на духу им честно и сказал, иду, что бы позвонить домой… у норвежских полицейских наступила легкая заминка... они долго и мучительно соображали… потом до них медленно дошло, что дальше нет ни жилья, ни тем более телефонных будок!! Пришлось дальше им объяснять! И так как мой английский далеко не совершенен, я как мог объяснил… что хочу взобраться на эту гору и поздравить близких с наступающим…. Вот тут то они просто впали в ступор… до них никак не могло дойти, зачем для этого надо карабкаться на очень приличную гору по пояс в снегу… пришлось им объяснять особенности национальной связи... потом вместе посмеялись...
Aliena сказал(а) спасибо.
старый 10.11.2017, 21:01   #214
Senior Member
 
аватар для Aliena
 
Регистрация: 09.2010
Проживание: Arendal
Сообщений: 2.245
Репутация: 22 | 4
По умолчанию

Иван Ефремов
Последний марсель

* * *

Корабль умирал. Море, несколько часов тому назад покорно несшее его на себе, теперь врывалось в него с глухим плеском. Горячее сердце судна остыло и смолкло, в машинном отделении воцарилась гробовая тишина.
Лишенный хода корабль тяжело качался с борта на борт, уваливался под ветер, рывком бросался к ветру и опять продолжал свое неравномерное вращение.
Нос корабля поднялся, высоко выставив над волнами красные скулы и ржавое закругление форштевня. На палубе, заваленной обломками, битым стеклом, обрывками тросов, не видно было людей. День, вначале солнечный и веселый, кончился туманом, липнувшим к волнам и, казалось, душившим даже ветер. Туман густел и обтекал корабль, охватывая его не спеша, как заранее обреченную жертву...

https://www.e-reading.club/bookreade...marsel%27.html
ONDERMAN сказал(а) спасибо.
старый 10.11.2017, 23:03   #215
Senior Member
 
аватар для ONDERMAN
 
Регистрация: 01.2009
Сообщений: 8.984
Репутация: 45 | 10
По умолчанию

Цитата:
Aliena посмотреть сообщение
Корабль умирал.
Цитата:
Aliena посмотреть сообщение
Горячее сердце судна остыло и смолкло
Цитата:
Aliena посмотреть сообщение
Нос корабля поднялся, высоко выставив над волнами красные скулы и ржавое закругление форштевня
Цитата:
Aliena посмотреть сообщение
Туман густел и обтекал корабль, охватывая его не спеша, как заранее обреченную жертву...
Какая прелесть ....Очеловечивание Корабля.....напомнило мне описание "Пекода"из романа Германа Мелвилла"Моби Дик"

Спорить не стану, быть может, вам и приходилось в жизни видеть всевозможные редкостные морские посудины: тупоносые люггеры, громоздкие японские джонки, галиоты, похожие на соусники, и прочие диковины; но можете мне поверить, никогда не случалось вам видеть такую удивительную старую посудину, как этот вот удивительный «Пекод». Это было судно старинного образца, не слишком большое и по-старомодному раздутое в боках. Корпус его, обветренный и огрубелый под тайфунами и штилями во всех четырёх океанах, был тёмного цвета, как лицо французского гренадера, которому приходилось сражаться и в Египте, и в Сибири. Древний нос корабля, казалось, порос почтенной бородой. А мачты – срубленные где-то на японском берегу, когда прежние сбило и унесло за борт штормом, – мачты стояли прямые и несгибаемые, как спины трёх восточных царей из Кёльнского собора. Старинные палубы были ветхи и испещрены морщинами, словно истёртые паломниками плиты Кентерберийского собора, на которых истёк кровью Фома Бекет. Но ко всем этим диковинным древностям добавлялись ещё иные необычайные черты, наложенные на судно тем буйным ремеслом, которым оно занималось вот уже более полустолетия. Старый капитан Фалек, много лет проплававший на нём старшим помощником – до того, как он стал водить другое судно, уже под собственным началом, – а теперь живший в отставке и бывший одним из основных владельцев «Пекода», этот старик Фалек, пока плавал старшим помощником, весьма приумножил исконное своеобразие «Пекода», разделав его от носа до кормы и покрыв такими редкостными по материалу и узору украшениями, с которыми ничто в мире не могло бы идти в сравнение – разве только резная кровать или щит Торкила-Живоглота. Разряженный «Пекод» напоминал варварского эфиопского императора с тяжёлыми и блестящими костяными подвесками вокруг шеи. Всё судно было увешано трофеями – настоящий каннибал среди кораблей, украсившийся костями убитых врагов. Его открытые борта, словно огромная челюсть, были унизаны длинными и острыми зубами кашалота, которые служили здесь вместо нагелей, чтобы закреплять на них пеньковые мышцы и сухожилия судна. И пропущены эти сухожилия были не через деревянные блоки, они проворно бежали по благородно желтоватым костяным шкивам. С презрением отвергнув простое штурвальное колесо, почтенное судно несло на себе необыкновенный румпель, целиком вырезанный из длинной и узкой челюсти своего наследственного врага. В бурю рулевому у этого румпеля, должно быть, чудилось, будто он, словно дикий монгол, осаживает взбесившегося скакуна, вцепившись прямо в его оскаленную челюсть. Да, это был благородный корабль, да только уж очень угрюмый. Благородство всегда немножко угрюмо.
Klerkon и Aliena сказали спасибо.
старый 11.11.2017, 01:16   #216
Senior Member
 
аватар для Aliena
 
Регистрация: 09.2010
Проживание: Arendal
Сообщений: 2.245
Репутация: 22 | 4
По умолчанию

Да, корабли это больше, чем просто транспортно-военное судно! У каждого из них
есть своя ЖИВАЯ душа...
[IMG] [/IMG]

Hestmanden_у уже больше ста лет (1911г). Участвовал в конвоях в обеих Мировых войнах!
ONDERMAN и Klerkon сказали спасибо.
старый 11.11.2017, 13:35   #217
Senior Member
 
аватар для ONDERMAN
 
Регистрация: 01.2009
Сообщений: 8.984
Репутация: 45 | 10
По умолчанию

А вот еще на морскую тему)))

Проклятие U-505: самая невезучая подлодка Кригсмарине
Морское братство издревле было одним из самых суеверных. Ещё совсем недавно практический каждое действие морехода определялось множеством примет и поверий, которые дошли и до наших дней. Особо серьёзно люди относились к проклятиям. И было среди них так называемое проклятие Ионы. Считалось, что всего лишь один неудачливый член экипажа может «заразить» своим невезением всё судно, кроме того, проклятие это можно было «подхватить» и от другого корабля. А одним из самых знаменитых жертв «Проклятия Ионы» стала германская субмарина U-505, бороздившая Атлантику в годы Второй мировой войны.


Свой боевой путь подлодка U-505 начала в 1942 году под руководством капитан-лейтенанта Акселя-Олафа Лёве. Первые двенадцать походов субмарины прошли вполне мирно и Лёве удалось потопить семь вражеских судов. Но восьмой потопленный корабль стал роковым. Позже гросс-адмирал Карл Дёниц, комментируя судьбу U-505, скажет – «А ту колумбийскую шхуну лучше было совсем не трогать».На ту шхуну субмарина наткнулась совершенно случайно во время свободной «охоты» и понимая, что это гражданское судно не представляет никакой опасности, Лёве приказал всплыть и расстрелять беззащитный корабль из 10,5 см пушки. С этого момента и начались все несчастья экипажа субмарины U-505.


Спустя несколько дней после атаки на шхуну с аппендицитом слёт капитан подлодки и экипажу пришлось возвращаться на свою базу во французский Лорьян. Лёве отправили на лечение, а на его место назначили нового офицера, на которого и свалится всё проклятие. Через несколько дней после выхода в свой первый поход под руководством нового капитана U-505 подверглась атаке британского бомбардировщика. Первая же бомба вывела подлодку из строя и экипаж уже был готов попрощаться с жизнью, но проклятие распространялось с невероятной скоростью – одна из бомб сработала прямо в бомбоотсеке самолёта. А подлодка отправляется обратно в Лорьян на ремонт.В доке U-505 пробыла полгода. За это время вся подлодка была отремонтирована, модернизирована и несколько раз перепроверена. Но через два часа после выхода на «охоту» она вернулась назад – обнаружились неполадки в электрике. В течение четырёх месяцев субмарина будет неоднократно выходить в море, но спустя несколько часов возвращаться с поломкой.


За время этого бесконечного ремонта экипаж проклятой подлодки стал настоящей «легендой» среди персонала базы, а над её доком даже повесили плакат «Территория охоты U-505». В конце концов, капитану удаётся отплыть от базы на почтительное расстояние. Но перед самым выходом в Атлантический океан их обнаруживают американские корабли. Глубинные бомбы наносят пусть и не серьёзный урон, но всем становится ясно, что полученные повреждения можно устранить только в доке. От осознания неизбежного капитан прямо во время боя ушёл к себе в каюту и застрелился.


Вытаскивать и уводить экипаж неубиваемой подлодки домой пришлось уже старпому. Очевидно, что после таких потрясений экипаж следовало бы отправить на длительный отдых, но в это время Кригсмарине в Атлантике теряли огромное число подлодок и новым капитаном на U-505 назначили Харальда Ланге.Ему удалось избежать бесконечных ремонтов, но на выходе из Бискайского залива подлодка вновь натыкается на американские корабли. Охоту на непотопляемую подлодку начинают авианосец и пять эсминцев. Но охота заканчивается уже через шесть минут после её начала – первая же из глубинных бомб повредила управление и электрику. Ланге не оставалось ничего иного, как всплыть и сообщить о сдаче судна.


Впрочем, проклятие никуда не улетучилось от этого. Не поверив в искренность немецких подводников капитан одного из эсминцев отдал приказ о торпедировании U-505. Но торпеда уходит мимо стоящей подлодки. Дальнейшие попытки уничтожить подбитую субмарину останавливает командир эскадры и призывает взять подлодку на абордаж. Два эсминца взяли U-505 в клещи, но и тут не обошлось без проблем – во время манёвра один из кораблей столкнулся с подлодкой и повредил винт.


В итоге, американцам удалось арестовать команду, взять на буксир свой эсминец и подлодку, и отправиться к берегам США. Дальнейшая судьба U-505 сложилась куда удачнее военной карьеры. Так как подлодки IX серии уже считались устаревшими, разбирать для изучения американцы её не стали, а после войны и вовсе отправили в музей. Последний капитан и экипаж также пережили войну, в связи с чем можно предположить, что все неудачи субмарины в конечном счёте обернулись везением, ведь большинство германских подлодок в Атлантике погибли под бомбами союзников.
https://inforeactor.ru/25807-proklya...samaya-nevezuc...
Klerkon и Aliena сказали спасибо.
старый 11.11.2017, 18:28   #218
Senior Member
 
аватар для Aliena
 
Регистрация: 09.2010
Проживание: Arendal
Сообщений: 2.245
Репутация: 22 | 4
По умолчанию

Этот случай, буквально на днях, подвернулся мне на Ютюбе! Не помню название ролика,
но как-то о пленении вражеской субмарины.
ONDERMAN сказал(а) спасибо.
старый 11.11.2017, 19:10   #219
Senior Member
 
аватар для ONDERMAN
 
Регистрация: 01.2009
Сообщений: 8.984
Репутация: 45 | 10
По умолчанию

Цитата:
Aliena посмотреть сообщение
Этот случай, буквально на днях, подвернулся мне на Ютюбе!
А вот этот случай тоже наверное там был?

Наибольшую известность получили события на германской подводной лодке UB-65 во время Первой мировой войны. Всё началось с того, что во время строительства и испытаний субмарины погибли по разным причинам четыре человека (по другим источникам — пять) и по нелепой случайности чуть не задохнулся от газа весь экипаж. При первом же испытательном погружении UB-65 не могла всплыть в течение 20 часов, и её экипаж опять едва не погиб. Но главные страсти были впереди! Осенью 1917 года во время погрузки торпед одна из них внезапно взорвалась. Взрывом убило вахтенного офицера и четверых матросов. Именно с этого момента на лодке и стали происходить сверхъестественные события. Уже через несколько дней после случившегося сразу два матроса внезапно увидели на палубе призрак погибшего офицера, который стоял в носовой части субмарины, скрестив на груди руки. Один из этих матросов на другой день дезертировал, несмотря на военное время и угрозу военно-полевого суда, — страх перед призраком оказался сильнее. Экипаж жил отныне в страхе и был полностью деморализован. Вскоре после этого на берегу погиб командир субмарины. Вместо него командиром был назначен капитан-лейтенант Густав Шелле. Затем был боевой поход, оказавшийся, несмотря на весь опыт командира, неудачным. Субмарина едва не погибла. А затем светопреставления на UB-65 продолжились с новой силой. Во время следующего выхода в море на верхней палубе был вновь обнаружен призрак погибшего офицера. Теперь команда пребывала в постоянном ужасе. Едва лодка вернулась на базу, как погиб, бросившись под колёса автомобиля, ещё один офицер её экипажа. Командование германских ВМС вынуждено было обратить внимание на невезучую лодку. Прислали специалистов — инженеров и врачей. Первые обследовали лодку, вторые — экипаж. И те и другие ничего из ряда вон выходящего не обнаружили. В своём заключении они заявили, что, скорее всего, странные массовые галлюцинации вызваны вредными испарениями от работающих механизмов. Командующий подводным флотом Германии адмирал Шрёдер во всеуслышание объявил все слухи о невероятных событиях на UB-65 суеверной чушью и даже лично провёл ночь на подводной лодке. «Вот видите! — заявил он наутро. — Ваше привидение нисколько не помешало мне прекрасно выспаться! А потому хватит заниматься дурью! Грузить боезапас — и в море!»

Тогда же был зачитан приказ о строжайшем наказании каждого, кто заявит, что видел на лодке привидение.

Новый выход в море — и матрос-торпедист, закричав, что видит призрак и тот зовёт его к себе, внезапно бросился в воду и утонул. Вскоре так же бросился за борт и погиб второй матрос. Затем умер ещё один член экипажа, ударившись головой о переборку между отсеками. Естественно, что в такой обстановке ни о каком продолжении боевых действий не могло быть и речи. UB-65 вернулась на базу. Но едва она ошвартовалась в Вильгельмсхафене, как впал в истерику помощник командира лейтенант Эрих Эберхард, кричавший, что только что встретился с привидением и настала его очередь умереть. Лейтенанта заперли в каюте, после чего он вроде бы успокоился. Но утром Эберхард, улучив момент, схватил кортик и пронзил себе сердце.

Теперь ситуацией на субмарине занялся уже сам император Вильгельм II. Прежде всего был полностью сменён старый экипаж, а затем из Берлина на борт UB-65 был приглашён пастор — специалист по нечистой силе. В течение нескольких дней он непрестанными молитвами по всем правилам экзорцизма изгонял с субмарины дьявола. Наверное, это был единственный случай в мировой практике, когда экзорцизм совершался на боевом подводном корабле. Но что было делать германским адмиралам, если призраки столь яростно мешали им воевать! Казалось, что теперь-то всё будет по-иному. Но, увы, едва UB-65 вышла в очередной поход, как навсегда исчезла со всей своей командой. Уже после войны немецкие специалисты, взвесив все «за» и «против», сделали сенсационное предположение, что, скорее всего, UB-65 погибла от собственной торпеды, которая внезапно взорвалась прямо в торпедном аппарате.

Впрочем, есть и ещё одна версия гибели UB-65, но уже с американской стороны. Выглядит она следующим образом.

«Утром 10 июля 1918 года экипаж американской субмарины, патрулировавшей у южных берегов Шотландии, неожиданно обнаружил какую-то неизвестную подводную лодку. Она, лёжа на боку, покачивалась на поверхности. Осторожно приблизившись, увидели, что это та самая злосчастная UB-65, о злоключениях которой уже знали даже союзники. Сначала американцы подозревали какую-то ловушку и длительное время вели тщательное наблюдение. Но немецкая подводная лодка не подавала никаких признаков жизни, и американский командир решил взорвать её. Когда американцы ещё только готовились к торпедной атаке, их корабль был отброшен сильным взрывом. Там, где только что покачивалась безжизненная UB-65, вздымался водяной столб. Позднее американский командир заявил, что незадолго до взрыва он якобы видел вблизи носовой части UB-65 офицера немецких ВМС, стоявшего неподвижно со скрещёнными на груди руками…»
Klerkon и Aliena сказали спасибо.
старый 11.11.2017, 19:40   #220
Senior Member
 
аватар для Aliena
 
Регистрация: 09.2010
Проживание: Arendal
Сообщений: 2.245
Репутация: 22 | 4
По умолчанию

Нет, о таком слышу в первый раз.
А что значит UB? Обычно германские подлодки имели только одну U.
Sponsored Links
Для отправления сообщений необходима Регистрация

опции темы

Похожие темы для: Любимые рассказы (не самые известные и не самые большие)
Тема Автор Разделы & Форумы Ответов Последнее сообщение
Любимые стихи Erichka Литература 966 03.11.2017 23:03
Любимые животные Jormundgand Избушка 143 03.08.2010 15:08
Исторические или фэнтези рассказы о викингах (собственного сочинения) volkov_vs Литература 55 05.08.2009 11:17
Весёлые рассказы с картинками - Сколько стоит квартира в Москве? Nik Общие статьи 4 13.06.2008 21:39
Почему все мои рассказы полное дерьмо? Miol Архив 2004 14 20.05.2004 16:10


На правах рекламы:
реклама

Часовой пояс в формате GMT +4. Сейчас: 20:27


valhalla.ulver.com RSS2 sitemap
При перепечатке материалов активная ссылка на ulver.com обязательна.
vBulletin® Copyright ©2000 - 2017, Jelsoft Enterprises Ltd.