Valhalla  
вернуться   Valhalla > Тематические форумы > Литература
Регистрация


Дерево 243спасибо

Для отправления сообщений необходима Регистрация
 
опции темы
старый 25.02.2010, 22:09   #41
Senior Member
 
аватар для ONDERMAN
 
Регистрация: 01.2009
Сообщений: 8.596
Репутация: 45 | 10
По умолчанию ответ: Любимые рассказы (не самые известные и не самые большие)

Пролог

Вечерело. Холодало. Высоко в небе болтались перистые облака.
Буревестники летали низко. По всем приметам был канун социалистической
революции. Мир содрогался от ужаса и несправедливости.
По улицам Петербурга передвигалась долговязая черная фигура. Родион
Раскольников опять шел убивать старух. В городе уже не осталось ни одной
процентщицы, а неистовый Родион все не унимался. Поправив петельку под
мышкой, Раскольников решил зайти в кабак порассуждать про тварь.
Войдя в полутемное помещение дешевой забегаловки, Раскольников подсел к
своему знакомому Герасиму. На руке Герасима синела наколка "Не забуду Муму".
На груди была вытатуирована целая картина - самодержавие руками Герасима
утопляет Муму.
- Дай выпить, а то зарублю, - жестами показал глухонемому Раскольников.
Герасим привстал, похлопал себя по ягодицам и ткнул пальцем под стол, в
лужу блевотины.
"Иди в задницу, Родион, без тебя тошно", - перевел Раскольников.
В кабачке висел неясный глухой звук.
Это кряхтел под игом самодержавия Савва Морозов. За соседним столиком
стонали бурлаки. Бурлаки стонали "Интернационал".
- Этот стон у нас песней зовется, - пояснил бурлак сидевшему с ними
помятому Некрасову.
"Некрасов опять дует на халяву," - отметил в специальной книжечке агент
охранки, торговец опиумом и содержатель притона поп Гапон. Некрасов и Гапон
встретились глазами.
"Агент охранки поп Гапон", - подумал Некрасов.
"Вольнолюбивый поэт Некрасов", - подумал Гапон.
- Что новенького? - спросил агент, подойдя к Некрасову.
- Из деревни пишут, что дед Мазай спас Муму, - сказал Некрасов,
покосившись на Герасима. - Муму очень выросла, и Мазай продал ее заезжему
англичанину по фамилии Баскервиль. Добрейший пес, скажу я вам. Но Герасим
пока не знает.
- Ну и ну! - удивился поп Гапон и записал себе в книжечку без точек и
запятых: "Ну и ну".
Некрасов успел заметить на обложке книжечки золотое тиснение"От
полковника Зубатова лучшему агенту попу Г."
Поп Гапон скользнул взглядомпо столику у выхода. Там сидели пьяная
растрепанная женщина и граф Толстой.
- Пойми, папаша, - внушала женщина, тупо икая и размахивая пальцем
перед картофельным носом графа. - Я не какая-нибудь подзаборная там... я -
по любви... а он... Да я... без билета... под поезд брошусь.
Толстой плакал и сморкался в бороду. Иногда женщина грохала кулаком по
столу, тогда Толстой вынимал зеркало, долго смотрелся в него, после чего
жалобно спрашивал:
- Аня, ну скажи мне, Аня, разве я похож на русскую революцию?
"Как это все низко", - Раскольников вздохнул и вышел на улицу. Возле
кабака городовой драл уши мальчишке. "А любопытно, тварь он дрожащая или
право имеет?" - заинтересовался Раскольников. В этот момент Родиона окликнул
знакомый точильщик.
- Родя, ты, никак, опять за старушками собрался. Не сезон, вроде. Давай
топор поточу.
- Поточи, - согласился Раскольников.
- Эх, Родя, - разбрызгивая с лезвия искры, сокрушался точильщик, - все
беспутством занимаешься, студентствуешь. Лучше бы денег заработал.
- Ходил я нынче к Достоевскому. Просил взаймы. Не дает, собака, - хмуро
ответствовал Раскольников. Он умолчал, однако, что выйдя от Достоевского,
написал мелом в парадном: "ДОСТОЕВСКИЙ - КОЗЕЛ."
- Хватит или еще поточить? - спросил точильщик, протягивая топор Роде.
- Возьмет такая заточка старушку?
- Смотря какая старушка, - рассудительно ответил Раскольников, цвенькая
ногтем по лезвию. - Иную тюкаешь, тюкаешь... Особенно живучи процентщицы.
Очень прочная голова... Эх, да разве теперь старушки! Вот раньше были
старушищи, так старушищи! За полчаса не обтяпаешь.
- Вот и ладно, - сказал точильщик, - с тебя, Родя, три копейки.
- Три копейки, - раздумчиво повторил Раскольников и ударил точильщика
топором по голове.
Точильщик рухнул как подкошенный возле станка. Раскольников оглядел его
нищенскую, латаную-перелатаную одежду, худую обувь, мозолистые руки.
"Проклятое самодержавие", - подумал Раскольников.

...Узнав в Цюрихе про Раскольникова, Владимир Ильич вскочил, зашагал по
комнате, вцепившись большими пальцами в жилетку. Глаза его заблестели.
- Какой человек! Какой матерый человечище! - воскликнул он и, хлопнув,
Плеханова по плечу а потом по голове, заключил, - но мы пойдем другим путем.
Да-с, батенька. Мы сначала захватим почту и телеграф.

Так все начиналось...


Александр Никонов
Сегодня
Реклама

Ссылки от спонсора

старый 27.02.2010, 02:57   #42
Senior Member
 
аватар для Alland
 
Регистрация: 03.2007
Проживание: Wotan's Reich
Сообщений: 13.443
Записей в дневнике: 3
Репутация: 50 | 16
По умолчанию ответ: Любимые рассказы (не самые известные и не самые большие)

К исходу второго дня сорок крепких весел унесли его корабль на сто пятьдесят миль от Серда. Они встали на якорь в Оррими — порту на восточном берегу большого острова Хоск. Торговые галеры всегда стараются держаться поближе к берегам и, если возможно, обязательно заходят на ночь в порт. Было еще светло. Гед сошел на берег и принялся бесцельно бродить по городским улочкам.

Оррими — старый город. Дома в нем сложены из огромных камней, высокая стена защищает его от разбойных Лордов внутреннего Хоска. Купеческие дома больше походили на крепости, а склады и магазины — на форты. Но для Геда эти исполинские здания были лишь вуалью, за которой пряталась зловещая тьма, а люди, спешащие мимо него по своим делам, казались бестелесными тенями. Стало смеркаться и Гед отправился обратно к гавани, которая в кровавом свете угасающего солнца показалась ему угрюмой и притихшей — как и он сам.

— Куда держишь путь, господин Волшебник? — внезапно раздался голос позади него. Гед обернулся и увидел человека в сером плаще и с увесистой палкой в руке, которая была непохожа на посох волшебника. Лицо незнакомца было скрыто капюшоном, но Гед почувствовал, как внимательно изучают его невидимые глаза. Непроизвольно он поднял свой буковый посох.

Человек спокойно спросил:

— Чего ты боишься?

— Того, что идет за мной по пятам.

— Вот как? Но я же не твоя тень!

Гед молчал. Он знал, что кем бы ни был этот человек, не следует его бояться — он не был тенью, призраком или марионеткой. В этом призрачном мире он казался единственной реальностью. Вот он откинул капюшон и перед Гедом предстало страшное, изборожденное морщинами лицо. Хотя голос собеседника звучал твердо, выглядел он глубоким стариком.

— Я не знаю тебя, — сказал человек в сером, — но, кажется, встретились мы не случайно. Недавно я услышал рассказ о молодом, но уже покрытом страшными шрамами волшебнике, завоевавшем всеобщее уважение. Про тебя этот рассказ или нет, запомни мои слова: Меч для схватки с тенями ты найдешь при дворе Терренона. Буковый посох тебе не поможет.

Гед слушал, и в сердце его боролись надежда и недоверие. Любой маг скоро начинает понимать, что случайных встреч в жизни почти не бывает.

— На каком острове находится двор Терренона?

— На Осскилле.

При звуке этого имени перед мысленным взором Геда на мгновение встал черный ворон на зеленой траве. Он искоса смотрел на него глазами-пуговками и что-то говорил. Слов Гед не помнил…

— В имени этого острова слишком много мрака, сказал он, пытаясь понять, кто же такой его собеседник. Что-то подсказывало Геду, что он не чужд волшебства, но выглядел он каким-то поникшим, словно раб или смертельно больной человек.

— Ты с Рокка. Волшебники Рокка дают черные имена тайнам, которых не знают.

— Что ты за человек?

— Странник. Торговец с Осскилла, здесь по делам. — Видя, что Гед больше не задает вопросов, он тихо пожелал ему спокойной ночи, повернулся и ушел.

Гед стоял в нерешительности, не зная, стоит ли обращать внимание на слова незнакомца. Красноватый свет заката быстро угасал над высокими холмами и неспокойным морем. Опустились серые сумерки, а за ними пришла ночь.

Внезапно решившись, Гед быстро подошел к рыбаку, возившемуся в своей лодке, и окликнул его:

— Не знаешь ли ты, идет какой-нибудь корабль на север, к Семелу или, может быть, на Энлад?

— Вот тот большой корабль — с Осскилла. Он может сделать остановку на Энладе.

Так же поспешно Гед подбежал к указанному судну, на которую ему указал рыбак — шестидесятивесельной, узкой как змея, с носом, напоминающим клюв ворона, галере. Высокая резная корма была инкрустирована раковинами, порты выкрашены в красный цвет и на каждом черной краской выведена руна Сифл. Это был серьезный, быстроходный корабль, уже готовый к выходу в море, с полным экипажем на борту. Гед подошел к капитану и попросил взять его на Осскилл.

— А ты можешь заплатить за себя?

— Я умею обращаться с ветрами.

— Я и сам умею. Деньги у тебя есть?

Жители Лоу Торнинга хотели заплатить Геду за работу множеством перламутровых дисков, которыми пользуются торговцы Архипелага при расчетах. Он взял только десять, хотя они давали ему намного больше. Их он и предложил осскиллианцу, но тот отрицательно покачал головой.

— У нас они не в ходу. Если у тебя нечем заплатить, то у меня нет места.

— А рабочие руки тебе нужны? Когда-то я греб на галере.

— Договорились, у нас не хватает двух гребцов. Ищи свою скамью. — С этими словами капитан отвернулся и больше не обращал на Геда внимания.

Вот так и случилось, что положив под скамью свой посох и мешок с книгами, Гед на десять промозглых зимних дней превратился в гребца на этом корабле с севера. Судно покинуло Оррими на рассвете и в тот день Геду пришлось туго. От старых ран его левая рука плохо сгибалась, а путешествия в проливах Девяноста островов не могли как следует подготовить его к изнурительной работе с длинным веслом пол ритм барабана. Вахта у весла длилась два или три часа и отдыха хватало только на то, чтобы мускулы Геда успели как следует задеревенеть. А потом — опять за весло. Второй день оказался еще тяжелее, но скоро Гед пообвык и справлялся со своими обязанностями довольно сносно.

В отличие от «Тени», корабля, на котором Гед приплыл на Рокк, на этом судне совершенно отсутствовало чувство товарищества. Матросы андрадских и гонтийских кораблей — партнеры, работающие для общей выгоды. Торговцы же Осскилла или пользуются трудом рабов и крепостных, или же нанимают гребцов, платя им маленькими золотыми кружочками. Золото может быть чем угодно, но только не источником дружбы между людьми. Это относится и к драконам, которые тоже ценят его весьма высоко. Половина гребцов на корабле была крестьянами, которых принудили работать и поэтому корабельные офицеры выглядели скорее надсмотрщиками, причем довольно жесткими. Они не трогали лишь гребцов, работающих за плату или за проезд. Вряд ли можно было ожидать добрых отношений в экипаже, половину которого разрешается бить, а половину — нет. Соседи Геда редко говорили друг с другом, и еще реже с ним. В большинстве своем они были уроженцами Осскилла и объяснялись не на языке Архипелага, а на своем собственном наречии. Они были угрюмыми людьми, с бледной кожей, обвислыми усами и длинными волосами. Между собой они называли Геда «Келуб», что означает «красный». Гребцы хотя и знали, что он волшебник, относились к нему безо всякого почтения, а даже с каким-то осторожным злорадством. Да и сам он был не в том настроении, чтобы набиваться в приятели. Даже на своей скамье, захваченный могучим ритмом гребли, в окружении шестидесяти крепких мужчин, на огромном корабле, летящем по серому морю, он чувствовал себя беззащитным. Когда с наступлением ночи они заходили в очередной незнакомый порт и Гед пытался заснуть, завернувшись в свой плащ, его начинали мучить кошмары. Он просыпался и снова проваливался в сон только для того, чтобы в ужасе проснуться через несколько минут. Он не помнил своих снов, но они, казалось, угрожающе нависали над кораблем и матросами. Гед не доверял уже никому.

Все свободные осскиллианцы носили на поясе длинные ножи и как-то, когда смена Геда обедала, один из них спросил:

— Келуб, ты кто — раб или клятвопреступник?

— Ни то, ни другое.

— Тогда почему у тебя нет ножа? Боишься драться? — спросил, ухмыляясь, человек, которого звали Скиорх.

— Нет.

— Так значит за тебя дерется твоя маленькая собачка?

— Отак, — поправил его один из гребцов. — Это не собака, а отак, — и прошептал осскиллианину нечто такое, что заставило того помрачнеть и отвернуться. Гед заметил, что на какое-то мгновение лицо Скиорха изменилось — черты его расплылись и сдвинулись, словно что-то посмотрело на Геда его глазами. Но уже в следующую секунду лицо стало обычным и Гед постарался убедить себя, что это его собственное отчаяние и страх отразились в чужих глазах. Но в следующую ночь на стоянке в порту Эзела ему приснился этот человек. Впоследствии Гед всячески избегал его, да и осскиллианин старался держаться от волшебника подальше, не пытаясь больше с ним заговорить.

Скоро снежные вершины Хавнора растворились в морозном тумане. Корабль прошел мимо входа в море Эа, на дне которого с давних пор покоятся останки прекрасной Эльфарран, и вошел в Энлады. Здесь он два дня простоял в порту Берила, прозванном Городом Слоновой Кости за белизну своих башен, вздымающихся над водами легендарных Энлад. Во всех портах, в которые они заходили, экипаж всегда оставался на борту судна. На третий день с первыми лучами красноватого зимнего солнца они отплыли наперерез ветру, дующему с необъятных морских равнин Северного Предела. Еще через два дня исхлестанный жгучим ледяным морем корабль вошел в Несхум — торговый порт на восточном побережье Осскилла, доставив свой груз в целости и сохранности.

Гед увидел перед собой пологий, продуваемый всеми ветрами берег, серый, притаившийся под защитой длинных волноломов город, а за ним — голые холмы и свинцовое небо. Слишком далеко оказался он от солнечных вод Внутреннего Моря.

На борт поднялись грузчики Морской Гильдии Несхума и принялись таскать на берег груз — золото, серебро, драгоценные камни, тончайший шелк и южные ковры, короче, все то, что так любят Лорды Осскилла. Экипаж был распущен. Гед остановил одного из матросов, чтобы спросить дорогу — до этого он держал в секрете цель своего путешествия, но сейчас просто вынужден был открыть ее, оказавшись совершенно один на незнакомом острове. Матрос терпеливо ответил, что ничего не знает, но стоявший поблизости Скиорх сказал:

— Двор Терренона? Это на болотах Кексемт. Я тоже иду туда.

Такая компания была Геду не по душе, но выбора не было — он не знал ни языка, ни дороги. Он сказал себе, что это не имеет значения — привела его сюда чужая воля, и эта же воля вела его дальше. Он натянул на голову капюшон, взял в руки посох, мешок с книгами и последовал за своим провожатым вверх по улицам города к заснеженным холмам. Маленький отак не пожелал оставаться у него на плече — прячась от холода, он забрался под плащ, в карман куртки. Они шли молча. Тишина нависла над холмами, постепенно перешедшими в поросшую вереском пустынную равнину.

— Далеко ли нам идти? — спросил Гед после нескольких миль пути, на котором они не встретили ни единой деревни или фермы. Еды у них с собой не было ни крошки. Скиорх обернулся, поплотнее закутался в плащ и ответил:

— Нет…

У него было отвратительное лицо — болезненно бледное, грубое и жестокое. Геда беспокоила мысль, куда он может его завести. Дорога казалась тонким шрамом на пустоши, покрытой толстым слоем снега и поросшей низкорослым кустарником. В нескольких местах ее пересекали какие-то тропинки. Дымки Несхума скрылись за холмами и в опускающихся сумерках Гед потерял всякое представление о том, откуда и куда они идут. Единственным ориентиром был ветер он дул всегда с востока. Прошло еще несколько часов. Геду показалось, что впереди, на склоне далекого холма, в направлении которого они держали путь, он видит какую-то крохотную царапинку. Но дневной свет угасал и он не мог разобрать, что это такое — башня, дерево или еще что-нибудь.

— Мы идем туда? — спросил он, указав рукой вперед.

Скиорх не ответил, но упрямо продолжал шагать, закутавшись в свой грубый плащ с подбитым мехом капюшоном. Гед догнал его. Шли они уже долго и от размеренного ритма и усталости, наложившейся на долгие корабельные дни и ночи, Гед стал дремать на ходу. Ему начинало казаться, что он идет вечно и будет так же вечно шагать сквозь темное безмолвие рядом с молчаливым спутником. Осторожность покинула его. Он шагал словно в полусне, не чувствуя под собой ног.

Отак заворочался в кармане и смутный страх Геда начал расти. Он заставил себя проговорить:

— Скоро пойдет снег и станет совсем темно. Далеко еще, Скиорх?

Не оборачиваясь, тот ответил, немного помедлив:

— Нет…

Но голос его уже не был похож на человеческий хриплый и невнятный, он больше напоминал рычание дикого зверя, пытающегося говорить. Гед остановился.

— Скиорх! — позвал он его, и тот обернулся, остановившись. Под капюшоном была пустота.

Прежде чем Гед смог что-либо сказать или собраться с силами, геббет, в которого превратился Скиорх, прохрипел:

— Гед!!!

Услышав свое настоящее имя, Гед понял, что вся его магическая сила потеряна и он, вынужденный оставаться в человеческом облике, беззащитен. В этой чужой стране неоткуда ждать помощи, никто не откликнется на его зов. Между Гедом и врагом не было ничего, кроме букового посоха, зажатого в его правой руке.

Существо, сожравшее разум Скиорха и завладевшее его плотью, заставило тело сделать шаг вперед и поднять руки, нащупывая Геда. Смешанная с ужасом ярость наполнила юношу и подняв свой посох, он со свистом обрушил его на капюшон, скрывавшей Тень. Под страшным ударом плащ сжался почти до земли, но сразу же, извиваясь и размахивая пустыми рукавами, поднялся опять. Тело геббета похоже на скорлупу из призрачной плоти, прикрывающей Тень, которая совершенно реальна. Дергаясь и колыхаясь как от ветра, Тень распростерла руки и попыталась схватить Геда, как в свое время на Холме Рокка. Если бы ей это удалось, она отбросила бы шелуху, оставшуюся от Скиорха и вошла в Геда, уничтожив его разум и овладев им изнутри. Это было ее единственным желанием. Гед снова ударил ее тяжелым, уже дымящимся посохом и на мгновение Тень отступила, но тут же атаковала опять. Гед снова ударил и раскаленный посох, опалив ему руку, упал на землю. Он отступил на несколько шагов, повернулся и побежал.

Гед бежал, а геббет несся за ним, не отставая. Гед не оборачивался, он бежал, бежал через огромную сумеречную страну и негде было спрятаться. Хриплым шепотом геббет еще раз позвал Геда по Имени, но хотя этим он отнимал у него силу магическую, над силой телесной он не был властен и не мог заставить Геда остановиться. Он бежал…

Над охотником и его жертвой спустилась ночь. Началась метель, и Гед уже не различал тропинки. Сердце готово было выпрыгнуть из его груди, воздух раскаленным ножом резал горло. Он уже не бежал, а спотыкаясь, брел неведомо куда. Но неутомимый преследователь, казалось, никак не мог догнать его, оставаясь все время в нескольких шагах позади. Тень опять начала шептать его Имя и он понял, что именно этот шепот всю жизнь звучал у него в ушах, чуть-чуть ниже уровня слышимости. Теперь он расслышал его и должен был остановиться, сдаться… Но он продолжал взбираться по какому-то бесконечному склону. Ему начало казаться, что впереди забрезжил слабый свет и какой-то голос зовет:

— Ко мне! Ко мне!

Гед хотел ответить, но не смог. Бледный свет был теперь ясно различим

— он горел перед ним в каком-то проеме. Он не видел стен, но догадывался, что это — ворота. При виде их он остановился. Геббет тут же ухватился за плащ, пытаясь задержать его. Собрав последние силы, Гед ворвался в светящуюся дверь, хотел захлопнуть ее перед геббетом, но тут отказали ноги. Гед пошатнулся, в глазах его все поплыло, он почувствовал, что падает. Кто-то подхватил его обессилившее тело, и Гед провалился в темноту.

(Урсула Ле Гуин. "Волшебник Земноморья". Отрывок)
__________________
Северный ветер-северный крик
Наши наполнит знамена!
старый 26.04.2010, 01:33   #43
Ken
Senior Member
 
Регистрация: 07.2009
Сообщений: 1.342
Репутация: 0 | 0
По умолчанию ответ: Любимые рассказы (не самые известные и не самые большие)

Клиффорд Саймак
Город

(1952)
...

Дезертирство

Четверо людей – двое, а некоторое время спустя еще двое – скрылись в воющем аду, который зовется атмосферой Юпитера, и не вернулись. Они отправились навстречу бешеному урагану легкой рысцой, вернее, стелющимися прыжками, волоча брюхо над самой землей, и их крутые бока блестели от дождя.
Ибо они покинули станцию не в человеческом облике.
А теперь перед столом Кента Фаулера, директора станции No-3 Топографической службы Юпитера, стоял пятый.
Под столом Фаулера дряхлый Байбак почесал блошиный укус и, свернувшись поудобнее, снова уснул.
У Фаулера вдруг защемило сердце – Гарольд Аллен был очень молод, слишком молод… Беспечная юношеская самоуверенность, прямая спина, бесхитростные глаза, лицо мальчика, еще не знающего, что такое страх. И это было удивительно. Люди, работавшие на станциях Юпитера, хорошо знали, что такое страх – страх и смирение. Человек казался таким крохотным перед лицом могучих сил чудовищной планеты!

/.../

Аллен не вернулся.
Тракторы, прочесавшие окрестности станции, не обнаружили никаких его следов – если только быстро скрывшееся из виду существо, о котором сообщил один из водителей, не было пропавшим землянином в облике скакуна.
Когда Фаулер высказал предположение, что в параметры могла вкрасться ошибка, биологи усмехнулись самой презрительной из своих академических усмешек и терпеливо растолковали ему, что параметры отвечают всем необходимым требованиям. Когда человека помещали в конвертор и нажимали кнопку включения, человек становился скакуном. Он выходил наружу и скрывался в мутной тьме атмосферы.
«А вдруг какое-нибудь неуловимое уродство, – сказал Фаулер, – крохотное отклонение в организме, что-то, не свойственное настоящим скакунам…» «Чтобы выявить такое отклонение, – сказали биологи, – потребуются годы.»
Но теперь пропавших было уже не четверо, а пятеро, и Гарольд Аллен скрылся в туманах Юпитера напрасно и бессмысленно. Он исчез, а к их знаниям это не прибавило ничего.
Фаулер протянул руку и пододвинул к себе анкеты сотрудников станции – тонкую пачку бумаг, аккуратно скрепленную зажимом. Он многое дал бы, только бы избежать того, что предстояло, но избежать этого было нельзя. Узнать причину странных исчезновений необходимо, а узнать ее можно, только послав кого-нибудь еще.
Несколько минут Фаулер сидел неподвижно, прислушиваясь к реву ветра над куполом, к незатихающему вою урагана, яростно бушующему по всей планете из века в век.
Он спрашивал себя, не кроется ли там какая-то опасность. Опасность, о которой они даже не подозревают. Затаившееся чудовище, которое пожирает скакунов, не разбирая, какие из них – настоящие, а какие – конвертированные. Впрочем, для пожирателя между ними и нет никакой разницы!
Или ошибка заключалась в самом выборе скакунов для перевоплощения? Решающим фактором, как ему было известно, послужил их разум, существование которого не вызывало сомнений. Ведь человек, конвертированный в неразумное животное, не мог долго сохранять свою способность мыслить.
А вдруг биологи, придавая решающее значение этому фактору, сочли, что он искупает какую-то другую особенность скакунов, которая оказалась неблагоприятной или даже роковой? Вряд ли. Как ни высокомерны биологи, свое дело они знают.
А может быть, ошибочна и заранее обречена на провал сама идея? Конвертирование на других планетах оказалось удачным, но из этого вовсе не следовало, что так будет и на Юпитере. Вдруг человеческое сознание не в состоянии использовать сенсорный аппарат обитателя Юпитера? Вдруг скакуны настолько отличны от людей, что человеческие знания и юпитерианская концепция жизни просто несовместимы?
Или все дело в самом человеке, в какой-то древней наследственной черте? В каком-то сдвиге сознания, который в совокупности с тем, что они находят снаружи, препятствует их возвращению? Впрочем, это вовсе не обязательно должно быть сдвигом в обычном смысле слова. Просто некое свойство человеческого сознания, считающееся на Земле вполне нормальным, вступает в такой яростный конфликт с юпитерианской средой, что это приводит к мгновенному безумию.
Из коридора донеслось постукивание когтей, и Фаулер слабо улыбнулся. Это Байбак возвращался из кухни, куда он ходил навестить повара, своего давнего приятеля.
Байбак вошел в кабинет с костью в зубах. Он помахал Фаулеру хвостом, улегся рядом со столом и зажал кость в лапах. Его слезящиеся старые глаза были устремлены на хозяина, и Фаулер, нагнувшись, потрепал рваное ухо пса.
– Ты еще сохранил ко мне симпатию, Байбак? – спросил он, и пес застучал хвостом по полу. – Только ты один и питаешь тут ко мне добрые чувства, – продолжал Фаулер. – А все остальные злы на меня и, наверное, называют меня убийцей.
Он выпрямился и взял анкеты.
Беннет? Беннета на Земле ждет невеста.
Эндрюс? Эндрюс намерен вернуться в Марсианский технологический институт, как только заработает денег на год вперед.
Олсон? Олсону скоро на пенсию, и он всем рассказывает, какие будет выращивать розы, когда удалится на покой.
Фаулер медленно положил анкеты на стол.
Он приговаривает людей к смерти. Так сказала мисс Стэнли, и ее бледные губы на пергаментном лице едва шевелились. Посылает людей умирать, а сам отсиживается в безопасности на станции.
Наверное, они все говорят так, особенно теперь, когда и Аллен не вернулся. Прямо ему они, конечно, этого не скажут. Даже тот – или те, – кого он вызовет сюда, чтобы послать наружу, не скажет ему ничего подобного.
Они только спросят: «Когда мне выходить?», потому что у них на станции принята именно эта фраза.
Но он прочтет невысказанное в их глазах.
Фаулер снова взял анкеты. Беннет, Эндрюс, Олсон. Есть еще и другие, но что толку продолжать!
Кент Фаулер знал, что не сможет этого сделать, не сможет посмотреть им в глаза, не сможет послать еще кого-то на смерть.
Он наклонился и нажал клавишу селектора.
– Я слушаю, мистер Фаулер.
– Позовите, пожалуйста, мисс Стэнли.
Он ждал, чтобы мисс Стэнли подошла к аппарату, и слушал, как Байбак вяло грызет кость. Зубы Байбака стали совсем уже никудышными.
– Мисс Стэнли слушает, – раздался ее голос.
– Будьте добры, мисс Стэнли, приготовьтесь к посылке еще двоих.
– А вы не боитесь, что слишком быстро истощите весь свой запас? – осведомилась мисс Стэнли. – Если посылать их поодиночке, в израсходуете их вдвое медленнее и получите вдвое больше удовольствия.
– Одним будет собака.
– Собака?!
– Да. Байбак.
Фаулер уловил в ее голосе нотки ярости.
– Ваша собственная собака. Она же была с вами всю свою жизнь.
– В том-то и дело, – сказал Фаулер. – Байбак очень огорчится, если я не возьму его с собой.


Это был совсем не тот Юпитер, который он привык наблюдать на телевизионном экране. Он ждал, что увидит планету по-новому, но только не такой! Он ждал, что будет брошен в ад аммиачного дождя, вонючих газов и оглушительного рева урагана. Он ждал клубящихся туч, непроницаемого тумана, зловещих вспышек чудовищных молний.
Но он не ждал, что хлещущий ливень превратится в легкую лиловатую дымку, тихо плывущую над розово-лиловым дерном. И он не мог бы даже вообразить, что змеящиеся молнии окажутся нежным сиянием, озаряющим многоцветные небеса.
Ожидая Байбака, Фаулер напряг мышцы своего нового тела и поразился его мощи и легкости. «Отличное тело!» – подумал он и пристыженно вспомнил, с какой жалостью наблюдал за скакунами на экране телевизора.
Ведь почти невозможно было вообразить себе живой организм, построенный не из воды и кислорода, а из аммиака и водорода, и еще труднее было поверить, что подобное существо способно не хуже человека наслаждаться физической радостью бытия. Жизнь в бешеной мутной тьме за стенами станции представлялась немыслимой – ведь они не знали, что для глаз обитателей Юпитера этой мутной тьмы вообще не существует.
Ветер ласково поглаживал его, и он растерянно вспомнил, что по земным нормам этот ветер был неистовым ураганом, мчащим смертоносные газы со скоростью двести миль в час.
Его тело впитывало приятные ароматы. Но можно ли было назвать их ароматами? Ведь он воспринимал их не с помощью обоняния, не так, как раньше. Казалось, все его существо пронизано ощущением лаванды, но только это была не лаванда. Он понимал, что для обозначения такого восприятия в его распоряжении нет слов – это, без сомнения, была первая из бесчисленных терминологических трудностей, ожидающих его. Ведь слова и мысленные символы, которыми он обходился как землянин, не могли уже служить ему, когда он стал юпитерианином.
В стене станции открылась дверь тамбура, и оттуда выскочил Байбак, то есть, по-видимому, это был Байбак.
Фаулер хотел позвать собаку, и в его мозгу уже возникли нужные слова, но он не смог их произнести.
Никак. Ему нечем было их произносить.
На мгновение им овладел ужас, слепой панический страх.
Как разговаривают юпитериане? Как…
Внезапно он ощутил Байбака где-то неимоверно близко, ощутил неуклюжую жаркую любовь лохматого зверя, который странствовал с ним по многим планетам. Ему вдруг показалось, что существо, которое было Байбаком, очутилось внутри его черепа.
И из буйной радости встречи родились слова:
– Привет, друг!
Нет, не слова, а что-то лучше слов. Мысленные символы в его мозгу, прямо им воспринимаемые и передающие оттенки смысла, которые недоступны словам.
– Привет, Байбак, – сказал он.
– А я отлично себя чувствую, – объявил Байбак. – Будто опять стал щенком. Последнее время я что-то совсем расклеился. Лапы не слушаются, от зубов одни пеньки остались. Уж такими зубами кости не разгрызешь. И блохи допекают. Раньше-то я на них никакого внимания не обращал. В молодости я их и не замечал вовсе.
– Но… но… – мысли Фаулера путались. – Ты со мной разговариваешь!
– А как же! – сказал Байбак. – Я-то с тобой всегда разговаривал, только ты меня не слышал. Я старался, но у меня не получалось.
– Иногда я тебя понимал, – заметил Фаулер.
– Не очень, – возразил Байбак. – Ты, конечно, разбирался, когда я хотел есть, или пить, или прогуляться. Но ничего больше до тебя не доходило.
– Извини, – сказал Фаулер.
– Да чего там! – успокоил его Байбак. – Давай побежим наперегонки вон к тому утесу!
Только сейчас Фаулер заметил этот утес, сверкавший удивительным хрустальным блеском в тени цветных облаков – до него было несколько миль.
– Очень далеко… – нерешительно заметил Фаулер.
– Да ладно тебе! – отозвался Байбак и побежал к утесу.
Фаулер побежал за ним, проверяя свои ноги, проверяя мощь своего нового тела – сначала неуверенно, затем с изумлением. Но уже несколько секунд спустя он бежал, упиваясь восторгом, ощущая себя единым целым с розово-лиловым дерном, с дымкой дождя, плывущей над равниной.
Внезапно он ощутил музыку – музыку, которая вливалась в его бегущее тело, пронизывала все его существо и уносила все дальше на крыльях серебряной быстроты. Музыка, чем-то похожая на перезвон колоколов, разносящийся в солнечное весеннее утро с одинокой колокольни на холме.
Он приближался к утесу, и музыка становилась все более властной, заполняя всю Вселенную брызгами магических звуков. И тут он понял, что это звенит водопад, легкими клубами низвергаясь с крутого склона сверкающего утеса.
Только, конечно, не водопад, а аммиакопад, и утес был ослепительно белым потому, что слагался из твердого кислорода.
Он резко остановился рядом с Байбаком там, где над водопадом висела мерцающая стоцветная радуга.
Стоцветная в буквальном смысле слова, потому что тут первичные цвета не переходили один в другой, как их видят люди, но были четко разложены на всевозможные оттенки.
– Музыка… – сказал Байбак.
– Да, конечно. И что?
– Музыка, – повторил Байбак, – это вибрация. Вибрация падающей воды.
– Но, Байбак, ты же ничего не знаешь о вибрациях!
– Нет, знаю, – возразил Байбак. – Это мне только что вскочило в голову.
Фаулер мысленно ахнул.
– Только что вскочило!
И внезапно ему самому пришла в голову формула… формула процесса, с помощью которого можно было бы создать металл, способный выдерживать давление юпитерианской атмосферы.
Фаулер в изумлении уставился на водопад, и его сознание мгновенно восприняло все множество цветов и в точной последовательности распределило их по спектру. Это сделалось как-то само собой. На пустом месте – ведь он ничего не знал о металлах, ни о цветах.
– Байбак! – вскричал он. – Байбак, с нами что-то происходит!
– Ага, – сказал Байбак. – Я знаю.
– Это наш мозг, – продолжал Фаулер. – Мы используем его весь, до последнего скрытого уголка. Используем, чтобы узнать то, что должн были бы знать с самого начала.
И новообретенная ясность мысли подсказала ему, что дело не ограничится только красками водопада или металлом, способным выдержать давление атмосферы Юпитера, – он уже предвидел многое другое, хотя пока еще не мог точно определить, что именно. Но, во всяком случае, то, что должен был бы знать любой мозг, если бы он полностью использовал свои возможности.
– Мы все еще принадлежим Земле, – сказал Фаулер. – Мы только-только начинаем постигать начатки того, что нам предстоит узнать, того, что мы не сможем узнать, оставаясь просто людьми, так как наш прежний мозг был плохо приспособлен для интенсивного мышления и не обладал некоторыми свойствами, необходимыми для полноты познания.
Он оглянулся на станцию – ее темный купол отсюда казался совсем крохотным.
Там остались его сотрудники, которые не были способны увидеть красоту Юпитера. Они считали, что клубящийся туман и струи ливня скрывают от их взглядов поверхность планеты. Тогда как виноваты в этом были только их глаза. Слабые глаза, не способные увидеть красоту облаков, не способные различить что-либо за завесом дождя. И тела, не воспринимающие упоительную музыку, которую рождают падающие с обрыва струи.
И он, Фаулер, тоже ждал встречи с ужасным, трепетал перед неведомыми опасностями, готовился смириться с тягостным, чуждым существованием.
Но вместо всего этого он обрел многое, что было ему недоступно в человеческом обличье. Более сильное и ловкое тело. Бьющую ключом радость жизни. Более острый ум. И мир более прекрасный, чем тот, какой когда-либо грезился мечтателям на Земле.
– Идем же! – теребил его Байбак.
– Куда ты хочешь идти?
– Да куда угодно! – ответил Байбак. – Просто отправимся в путь и посмотрим, где он окончится. У меня такое чувство… ну, просто такое чувство.
– Я понимаю, – сказал Фаулер.
Потому что и у него было это чувство. Чувство какого-то высокого предназначения. Ощущение величия. Уверенность, что за гранью горизонта их ждут удивительные приключения… Нет, нечто большее, чем самые захватывающие приключения!
И он понял, что пять его предшественников также испытали это чувство. Их тоже охватило властное стремление отправиться туда – навстречу более полной жизни, более совершенным знаниям.
Вот почему ни один из них не вернулся.
– Я не хочу назад! – сказал Байбак.
– Но нас там ждут, – ответил Фаулер, направился было к станции и вдруг остановился.
Вернуться в стены купола. Вернуться в прежнее больное тело. Раньше оно не казалось ему больным, но теперь он понял, что такое настоящее здоровье.
Назад – к затуманенному мозгу, к спутанности мыслей. Назад – к шевелящимся ртам, которые образуют звуки, воспринимаемые другими. Назад – к зрению, которое хуже, чем слепота. Назад – к связанности движений, назад к незнанию.
– Нам столько надо сделать и столько увидеть! – настаивал Байбак. – Мы еще должны многому научиться. Узнать, открыть…
Да, они могут многое открыть. Возможно, они найдут тут цивилизацию, по сравнению с которой земная цивилизация покажется ничтожной. Они найдут здесь красоту и – что еще важнее – настоящее восприятие красоты. И дружбу, какой еще никто не знавал – ни один человек и ни одна собака. И жизнь – такую полную, что по сравнению с ней его прошлое казалось лишь прозябанием.
– Я не могу вернуться, – сказал Байбак. – Они опять сделают меня псом.
– А меня – человеком, – ответил Фаулер. – Но мы вернемся, когда узнаем то, что должны узнать.
старый 15.07.2010, 02:01   #44
Ken
Senior Member
 
Регистрация: 07.2009
Сообщений: 1.342
Репутация: 0 | 0
По умолчанию ответ: Любимые рассказы (не самые известные и не самые большие)

Виталий Бианки
ОХОТА

ПОД ЗЕМЛЁЙ
(От нашего специального корреспондента)


Есть в лесу недалеко от нашего колхоза знаменитая барсучья нора – вековая. Называется только „нора“, а по-настоящему и не нора даже, а целый холм, вдоль и поперёк изрытый многими поколениями барсуков. Целое барсучье метро.
Показал мне „нору“ Сысой Сысоич. Я внимательно осмотрел холм и насчитал в нём шестьдесят три входа-выхода. Да кой-где в кустах под холмом были ещё незаметные отнорки.
Легко было убедиться, что в этом обширном подземном убежище живут не только барсуки: у некоторых входов кишмя кишели жуки – могильщики, навозники и мертвоеды. Они трудились над валявшимися тут костями кур, тетеревов, рябчиков и над длинными заячьими хребтами. Барсук такими делами не занимается, кур и зайцев не ловит. И чистюля он: остатков своего обеда или другой какой грязи никогда не бросает в норе или около неё.
Кости зайцев, дичи и кур выдавали с головой лисье семейство, живущее тут же под землёй, рядом с барсуками.
Некоторые норы были разрыты и превращены в настоящие траншеи.
– Охотнички наши старались, – объяснил Сысой Сысоич. – Только зря всё: куда-то уходили под землёй и лисята и барсучата. Не вырыть их здесь нипочём.
Помолчал немного и прибавил:
– А вот давай попытаем выкурить отсюда хозяев!

Назавтра утром пришли мы к холму втроём: Сысой Сысоич, я и ещё парень, которого Сысой Сысоич по дороге в шутку величал то истопником, то кочегаром.
Втроём и то долго мы провозились, пока забили все выходы из подземелья, кроме одного внизу и двух на верху холма. К нижнему входу натаскали груду хвороста, можжевёловых и еловых лап.
Мы с Сысой Сысоичем стали каждый у своего выхода наверху, за кусточками. „Истопник“ зажёг у входа костёр. Когда разгорелось пламя, завалил его еловыми лапами. Повалил густой едкий дым. Скоро его потянуло в нору, как в тру6у.
Мы – стрелки’ – с нетерпением ждали в своих засадах, когда покажется дым наверху – из выходов. а может, раньше выскочит проворный лис, или вывалится наружу толстый увалень-барсук? Может, им уже защипало глаза дымом там, в подземелье?
Но велико терпение у отсиживающегося в норе зверя.
Вот, вижу, потянуло дымок у Сысой Сысоича за кустами. Закурилось и у меня.
Теперь уж недолго ждать: вот-вот выскочит, чихая и фыркая, зверь, а того верней – несколько зверей, один за другим. Ружьё уже у плеча: не прозевать бы проворных лисиц.
Дым гуще, гуще. Вот уж клубами повалил и стелется по кустам. Уж мне глаза щиплет, слезу прошибает, – как раз и пропустишь зверя, пока мигаешь, стряхиваешь слёзы.
А зверей всё нет.
Устали руки держать ружьё у плеча. Опустил ружьё.
Ждали-ждали, – парень всё хворосту и лап подкидывал в костёр. Но ни один зверь так и не вышел.
– Думаешь, задохлись? – говорил Сысой Сысоич на обратном пути. – H-нет, брат, они не задохлись! Дым-то ведь тянет вверх по норе, а они вглубь ушли. У них там, кто их знает, сколь глубоко нарыто.

Маленький бородач был шибко расстроен неудачей. Тогда ему в утешенье я рассказал про таксов и жесткошёрстных фокстерьеров – собачек большой злобности, что идут в нору за барсуком и лисицей. И Сысой Сысоич вдруг загорелся: достань ему такую собачку; откуда хочешь возьми, а достань!
Пришлось обещать постараться.

Скоро после этого я уехал в Ленинград, и там неожиданно мне повезло: знакомый охотник дал мне на время своего любимого такса.
Когда я вернулся в деревню и показал собачку Сысой Сысоичу, он даже рассердился:
– Ты что – смеяться вздумал надо мной? Да эту крысу не то что старый лисовин, – лисёнок загрызёт да выплюнет.
Сысой Сысоич сам очень мал ростом, обижен этим, и в других – даже в собаках – маленького роста не уважает.
Такс и вправду был смешон с виду: маленький, низенький и длинный, на кривых, вывихнутых ножках. Но когда этот несуразный пёсик злобно зарычал, оскалив крепкие клыки, на Сысой Сысоича, неосторожно протянувшего к нему руку, и прянул на него с неожиданной силой, Сысой Сысоич поспешно отскочил, вымолвил только: „Ишь ты! Лют!“ – и замолчал.

Только мы подошли к холму, пёсик стал рваться к норе так яростно, что чуть не вывихнул мне руку. Едва спустил я его с поводка, как он уже исчез в тёмной норе.
Удивительные породы собак выводит человек себе на потребу, и, может быть, одна из самых удивительных – такс, эта маленькая подземная гончая. Всё тело её – узкое, как у куницы, – как нельзя лучше приспособлено к лазанью по норам; кривые лапки – хороши царапать и рыть землю, крепко упираться в неё; узкий, длинный щипец – хватать добычу, впиваться в неё мёртвой хваткой. И всё-таки страшновато мне было стоять над норой и ждать, чем кончится там, в тёмном подземелье, кровавая схватка благовоспитанной комнатной собачки и дикого лесного зверя. А ну как не вернётся из норы собачонка? С каким лицом я покажусь хозяину, потерявшему своего любимого такса?
Под землёй шёл гон. Приглушённый толстым слоем почвы, до нас доносился звонкий, всё-таки, лай со6аки. Казалось, голос гончей доносится откуда-то издали, не из-под ног.
Но вот лай стал ближе, слышней. Хриплый от великой злобы. Ещё ближе. . . И вдруг опять стал удаляться.
Мы с Сысой Сысоичем стояли на холме, до 6оли в пальцах сжимая в руках бесполезные ружья. Лай доносился то из одного выхода, то из другого, то из третьего.
И вдруг оборвался.
Я знал, что это значит: маленькая гончая настигла где-то в тёмном коридоре зверя и сцепилась с ним.
И тут только я неожиданно вспомнил то, о чём следовало мне подумать, прежде чем пускать собачку в нору: ведь обычно охотники, отправляясь на такую охоту, берут с собой лопаты и, как только враги в подземелье схватятся, живо начинают разрывать над ними землю, чтобы помочь таксу, если ему придётся плохо. Это возможно там, где бой происходит в каком-нибудь метре от поверхности земли. Но в этой глубокой норе, откуда даже дымом не выкуришь зверей, и думать нечего прийти на помощь собачке.
Что я наделал! Такс, конечно, погибнет там, в глубине. Там, быть может, ему пришлось схватиться даже не с одним зверем.
Вдруг снова послышался глухой лай.
Но не успел я обрадоваться, как он опять замолк, – теперь уж окончательно.
Долго-долго мы стояли с Сысой Сысоичем над немой могилой отважной собачки.
Я не решался уйти. Сысой Сысоич заговорил первый:
– Да, брат, дурака мы с тобой сваляли. Напоролся, видать, кобелишка на старого лисовина или язвука.
Язвуками зовут у нас барсуков.
И, помедлив, Сысой Сысоич прибавил:
– Что ж, пойдем? Или ещё обождём?
Совершенно неожиданно под землёй послышался какой-то шорох.
И из норы показался острый чёрный хвостик, потом кривые задние ножки и всё длинное, перепачканное в земле и крови тельце с трудом двигавшегося такса! Я так обрадовался, что кинулся к нему, ухватил за тело и стал тянуть его наружу.
За собачкой показался из тёмной норы старый, жирный барсук. Он не шевелился. Такс мёртвой хваткой держал его за шиворот, злобно тряс. И долго еще он не хотел отпускать своего смертельного врага, словно боялся, как бы он не ожил.






“Лесная газета”.
Детгиз. 1950


2 FEJF для её такса!
старый 15.07.2010, 12:37   #45
Senior Member
 
аватар для FEJF
 
Регистрация: 12.2009
Сообщений: 5.566
Записей в дневнике: 27
Репутация: 15 | 7
По умолчанию ответ: Любимые рассказы (не самые известные и не самые большие)

Спасибо!!! от меня и моей собаки. Чтоб не изрекать
– Да, брат, дурака мы с тобой сваляли.
мы в лес берем саперную лопатку. Собака в телячьем восторге.)))
старый 29.08.2010, 15:20   #46
Senior Member
 
аватар для Alland
 
Регистрация: 03.2007
Проживание: Wotan's Reich
Сообщений: 13.443
Записей в дневнике: 3
Репутация: 50 | 16
По умолчанию ответ: Любимые рассказы (не самые известные и не самые большие)

Лескова читаю и перечитываю.Считаю его величайшим русским писателем.На фоне унылого Достоевского,мятущегося Толстого и печального Гоголя,он именно какой-то радостно-светлый автор,с отличным чувством юмора.

Рассказ "Чертогон".Прочтите,он не такой уж длинный.

http://az.lib.ru/l/leskow_n_s/text_0064.shtml
старый 29.08.2010, 15:59   #47
Senior Member
 
аватар для Krum-Bum-Bes
 
Регистрация: 07.2010
Проживание: Det barbariske land
Сообщений: 8.975
Записей в дневнике: 41
Репутация: 71 | 10
По умолчанию ответ: Любимые рассказы (не самые известные и не самые большие)

Цитата:
Alland посмотреть сообщение
Лескова читаю и перечитываю.
Осилил только в 25 лет. Очарованный Странник - вещь! Это какой путь прошел человек.
Но слишком они разные, эти писатели. "Бесов" - очень желательно всем прочитать (я так думаю). Гоголь - вообще любимый писатель (особенно Вечера и Миргород). Толстого не читал.
А вот вам и рассказ:
РЕАБИЛИТАЦИЯ.
Не хвастаясь, могу сказать, что, когда Володя ударил меня по уху и
плюнул мне в лоб, я так его схватил, что он этого не забудет. Уже потом я
бил его примусом, а утюгом я бил его вечером. Так что умер он совсем не
сразу. Это не доказательство, что ногу я оторвал ему ещё днем. Тогда он был
еще жив. А Андрюшу я убил просто по инерции, и в этом я себя не могу
обвинить. Зачем Андрюша с Елизаветой Антоновной попались мне под руку? Им
было ни к чему выскакивать из-за двери. Меня обвиняют в кровожадности,
говорят, что я пил кровь, но это неверно: я подлизывал кровяные лужи и пятна
-- это естественная потребность человека уничтожить следы своего, хотя бы и
пустяшного, преступления. А также я не насиловал Елизавету Антоновну.
Во-первых, она уже не была девушкой, а во-вторых, я имел дело с трупом, и ей
жаловаться не приходится. Что из того, что она вот-вот должна была родить? Я
и вытащил ребенка. А то, что он вообще не жилец был на этом свете, в этом уж
не моя вина. Не я оторвал ему голову, причиной тому была его тонкая шея. Он
был создан не для жизни сей. Это верно, что я сапогом размазал по полу их
собачку. Но это уж цинизм обвинять меня в убийстве собаки, когда тут рядом,
можно сказать, уничтожены три человеческие жизни. Ребенка я не считаю. Ну
хорошо: во всем этом (я могу согласиться) можно усмотреть некоторую
жестокость с моей стороны. Но считать преступлением то, что я сел и
испражнился на свои жертвы,-- это уже, извините, абсурд. Испражняться --
потребность естественная, а, следовательно, и отнюдь не преступная. Таким
образом, я понимаю опасения моего защитника, но все же надеюсь на полное
оправдание.
Даниил Хармс
старый 29.08.2010, 16:20   #48
Member
 
аватар для Gullvivskrans
 
Регистрация: 02.2005
Сообщений: 806
По умолчанию ответ: Любимые рассказы (не самые известные и не самые большие)

Артур Кларк - Девять миллиардов имён Бога
старый 29.08.2010, 16:32   #49
Senior Member
 
аватар для Alland
 
Регистрация: 03.2007
Проживание: Wotan's Reich
Сообщений: 13.443
Записей в дневнике: 3
Репутация: 50 | 16
По умолчанию ответ: Любимые рассказы (не самые известные и не самые большие)

Цитата:
Gullvivskrans посмотреть сообщение
Артур Кларк - Девять миллиардов имён Бога
"Высоко над ними, тихо, без шума одна за другой гасли звезды"(с).

Интересно,cуществует ли оно и в самом деле. Тайное Имя.
старый 29.08.2010, 20:33   #50
Member
 
аватар для Gullvivskrans
 
Регистрация: 02.2005
Сообщений: 806
По умолчанию ответ: Любимые рассказы (не самые известные и не самые большие)

Вспомнила один рассказ, читанный мною на дае подруги, где во множестве валялись старые номера журнала "НОВЫЙ МИР".
Это не фэнтези и не юмор, читать может быть не очень привычно и приятно.
Но тем не менее, хотя бы попытайтесь.

Виноград на красной скатерти
старый 29.08.2010, 20:55   #51
Ken
Senior Member
 
Регистрация: 07.2009
Сообщений: 1.342
Репутация: 0 | 0
По умолчанию ответ: Любимые рассказы (не самые известные и не самые большие)

Алексей Толстой
Князь Серебряный


Глава 3. КОЛДОВСТВО

Месяц взошел на небо, звёзды ярко горели. Полуразвалившаяся мельница и шумящее колесо были озарены серебряным блеском.
Вдруг раздался конский топот, и вскоре повелительный голос закричал под самой мельницей:
– Эй, колдун!
Казалось, новый приезжий не привык дожидаться, ибо, не слыша ответа, он закричал ещё громче:
– Эй, колдун! Выходи, не то в куски изрублю!
Послышался голос мельника:
– Тише, князь, тише, батюшка, теперь мы не одни, остановились у меня проезжие; а вот я сейчас к тебе выйду, батюшка, дай только сундук запереть.
– Я те дам сундук запирать, чёртова кочерга! – закричал тот, которого мельник назвал князем. – Разве ты не знал, что я буду сегодня! Как смел ты принимать проезжих! Вон их отсюда!
– Батюшка, не кричи, бога ради не кричи, всё испортишь! Я тебе говорил уже, дело боится шуму, а проезжих прогнать я не властен. Да они же нам и не мешают; они спят теперь, коли ты, родимый, не разбудил их!
– Ну, добро, старик, только смотри, коли ты меня морочишь, лучше бы тебе на свет не родиться. Ещё не выдумано, не придумано такой казни, какую я найду тебе!
– Батюшка, умилосердись! Что ж мне делать, старику? Что увижу, то и скажу, что после случится, в том один Бог властен! А если твоя княжеская милость меня казнить собирается, так лучше я и дела не начну!
– Ну, ну, старик, не бойся, я пошутил.
Проезжий привязал лошадь к дереву. Он был высокого роста и, казалось, молод. Месяц играл на запонках его однорядки. Золотые кисти мурмолки болтались по плечам.
– Что ж, князь, – сказал мельник, – выучил ты слова?
– И слова выучил, и ласточкино сердце ношу на шее.
– Что ж, боярин, и это не помогает?
– Нет, – отвечал с досадой князь, – ничего не помогает! Намедни я увидел её в саду. Лишь узнала она меня, побледнела, отвернулась, убежала в светлицу!
– Не прогневись, боярин, не руби невинной головы, а дозволь тебе слово молвить.
– Говори, старик.
– Слушай, боярин, только я боюсь говорить…
– Говори! – закричал князь и топнул ногой.
– Слушай же, батюшка, уж не любит ли она другого?
– Другого? Кого ж другого? мужа? старика?
– А если… – продолжал мельник, запинаясь, – если она любит не мужа?…
– Ах ты, леший! – вскричал князь, – да как это тебе на ум взбрело? Да если б я только подумал про кого, я б у них у обоих своими руками сердце вырвал!
Мельник отшатнулся в страхе.
– Колдун, – продолжал князь, смягчая свой голос, – помоги мне! Одолела меня любовь, змея лютая! Уж чего я не делал! Целые ночи перед иконами молился! Не вымолил себе покою. Бросил молиться, стал скакать и рыскать по полям с утра до ночи, не одного доброго коня заморил, а покоя не выездил! Стал гулять по ночам, выпивал ковши вина крепкого, не запил тоски, не нашёл себе покоя в похмелье! Махнул на все рукой и пошел в опричники. Стал гулять за царским столом вместе со страдниками, с Грязными, с Басмановыми! Сам хуже их злодействовал, разорял сёла и слободы, увозил жён и девок, а не залил кровью тоски моей! Боятся меня и земские, и опричники, жалует царь за молодечество, проклинает народ православный. Имя князя Афанасья Вяземского стало так же страшно, как имя Малюты Скуратова! Вот до чего довела меня любовь, погубил я душу мою! Да что мне до неё! Во дне адовом не будет хуже здешнего! Ну, старик, чего смотришь мне в глаза? Али думаешь, я помешался? Не помешался Афанасий Иваныч; крепка голова, крепко тело его! Тем-то и ужасна моя мука, что не может извести меня!
Мельник слушал князя и боялся. Он опасался его буйного нрава, опасался за жизнь свою.
– Что ж ты молчишь, старик? али нет у тебя зелья, али нет корня какого приворотить её? Говори, высчитывай, какие есть чародейные травы? Да говори же, колдун!
– Батюшка, князь Афанасий Иванович, как тебе сказать? Всякие есть травы. Есть колюка-трава, сбирается в Петров пост. Обкуришь ею стрелу – промаху не дашь. Есть тирлич-трава, на Лысой горе, под Киевом растет. Кто её носит на себе, на того ввек царского гнева не будет. Есть еще плакун-трава, вырежешь из корня крест да повесишь на шею, все тебя будут как огня бояться!
Вяземский горько усмехнулся.
– Меня уж и так боятся, – сказал он, – не надо мне плакуна твоего. Называй другие травы.
– Есть еще адамова голова, коло болот растет, разрешает роды и подарки приносит. Есть голубец болотный; коли хочешь идти на медведя, выпей взвару голубца, и никакой медведь тебя не тронет. Есть ревёнка-трава; когда станешь из земли выдёргивать, она стонет и ревёт, словно человек, а наденешь на себя, никогда в воде не утонешь.
– А боле нет других?
– Как не быть, батюшка, есть ещё кочедыжник, или папоротник; кому удастся сорвать цвет его, тот всеми кладами владеет. Есть иван-да-марья; кто знает, как за неё взяться, тот на первой кляче от лучшего скакуна удерёт.
– А такой травы, чтобы молодушка полюбила постылого, не знаешь?
Мельник замялся.
– Не знаю, батюшка, не гневайся, родимый, видит Бог, не знаю.
– А такой, чтобы свою любовь перемочь, не знаешь?
– И такой не знаю, батюшка; а вот есть разрыв-трава: когда дотронешься ею до замка али до двери железной, так и разорвёт на куски!
– Пропадай ты с своими травами! – сказал гневно Вяземский и устремил мрачный взор свой на мельника.
Мельник опустил глаза и молчал.
– Старик! – вскричал вдруг Вяземский, хватая его за ворот, – подавай мне её! Слышишь? Подавай её, подавай её, леший! Сейчас подавай!
И он тряс мельника за ворот обеими руками.
Мельник подумал, что настал последний час его.
Вдруг Вяземский выпустил старика и повалился ему в ноги.
– Сжалься надо мной! – зарыдал он. – Излечи меня! Я задарю тебя, озолочу тебя, пойду в кабалу к тебе! Сжалься надо мной, старик!
Мельник еще более испугался:
– Князь, боярин! Что с тобой? Опомнись! Это я, Давыдыч, мельник!… Опомнись, князь!
– Не встану, пока не излечишь!
– Князь! князь! – сказал дрожащим голосом мельник, – пора за дело. Время уходит, вставай! Теперь темно, не видал я тебя, не знаю, где ты! Скорей, скорей за дело!
Князь встал.
– Начинай, – сказал он, – я готов.
Оба замолчали. Все было тихо. Только колесо, освещённое месяцем, продолжало шуметь и вертеться. Где-то в дальнем болоте кричал дергач. Сова завывала порой в гущине леса.
Старик и князь подошли к мельнице.
– Смотри, князь, под колесо, а я стану нашёптывать.
Старик прилег к земле и, еще задыхаясь от страха, стал шептать какие-то слова. Князь смотрел под колесо. Прошло несколько минут.
– Что видишь, князь?
– Вижу, будто жемчуг сыплется, будто червонцы играют.
– Будешь ты богат, князь, будешь всех на Руси богаче!
Вяземский вздохнул.
– Смотри еще князь, что видишь?
– Вижу, будто сабли трутся одна о другую, а промеж них как золотые гривны!
– Будет тебе удача в ратном деле, боярин, будет счастье на службе царской! Только смотри, смотри ещё! говори, что видишь?
– Теперь сделалось тёмно, вода помутилась. А вот стала краснеть вода, вот почервонела, словно кровь. Что это значит?
Мельник молчал.
– Что это значит, старик?
– Довольно, князь. Долго смотреть не годится, пойдём!
– Вот потянулись багровые нитки, словно жилы кровавые; вот будто клещи растворяются и замыкаются, вот…
– Пойдем, князь, пойдем, будет с тебя!
– Постой! – сказал Вяземский, отталкивая мельника, – вот словно пила зубчатая ходит взад и вперед, а из-под неё словно кровь брызжет!
Мельник хотел оттащить князя.
– Постой, старик, мне дурно, мне больно в составах… Ох, больно!
Князь сам отскочил. Казалось, он понял свое видение.
Долго оба молчали. Наконец Вяземский сказал:
– Хочу знать, любит ли она другого!
– А есть ли у тебя, боярин, какая вещица от неё?
– Вот что нашел я у калитки!
Князь показал голубую ленту.
– Брось под колесо!
Князь бросил.
Мельник вынул из-за пазухи глиняную сулею.
– Хлебни! – сказал он, подавая сулею князю.
Князь хлебнул. Голова его стала ходить кругом, в очах помутилось.
– Смотри теперь, что видишь?
– Её, её!
– Одною?
– Нет, не одну! Их двое: с ней русый молодец в кармазинном кафтане, только лица его не видно… Постой! Вот они сплываются… все ближе, ближе… Анафема! они целуются! Анафема! будь ты проклят, колдун, будь проклят, проклят!
Князь бросил мельнику горсть денег, оторвал от дерева узду коня своего, вскочил в седло, и застучали в лесу конские подковы. Потом топот замер в отдалении, и лишь колесо в ночной тиши продолжало шуметь и вертеться.

/.../

1862
старый 29.08.2010, 21:00   #52
Senior Member
 
аватар для Krum-Bum-Bes
 
Регистрация: 07.2010
Проживание: Det barbariske land
Сообщений: 8.975
Записей в дневнике: 41
Репутация: 71 | 10
По умолчанию ответ: Любимые рассказы (не самые известные и не самые большие)

Тут много рассказов Бианки, писатель и правда отличнейший. Предлагаю прочесть еще одну из его работ. Читая, обратите внимание на тот политический смысл, который автор вкладывал в свое произведение. На мой взгляд, сильнейшая работа мастера, которую следует, рассматривать, как яркий и красноречивый исторический документ той эпохи. Представляется также возможным говорить об авторе произведения как об успешном (в отличии от многих своих коллег) футурологе. Итак...

– Мышонок, Мышонок, отчего у тебя нос грязный?
– Землю копал.
– Для чего землю копал?
– Норку делал.
– Для чего норку делал?
– От тебя, Лис, прятаться.
– Мышонок, Мышонок, я тебя подстерегу!
– А у меня в норке спаленка.
– Кушать захочешь – вылезешь!
– А у меня в норке кладовочка.
– Мышонок, Мышонок, а ведь я твою норку разрою.
– А я от тебя в отнорочек – и был таков!

1923 год.
старый 29.08.2010, 21:35   #53
Ken
Senior Member
 
Регистрация: 07.2009
Сообщений: 1.342
Репутация: 0 | 0
По умолчанию ответ: Любимые рассказы (не самые известные и не самые большие)

Любимые рассказы (не самые известные и не самые большие)
А рассказ, да, отличный!

Цитата:
Krum-Bum-Bes посмотреть сообщение
Читая, обратите внимание на тот политический смысл, который автор вкладывал в свое произведение. На мой взгляд, сильнейшая работа мастера, которую следует, рассматривать, как яркий и красноречивый исторический документ той эпохи.
...хотя и бывает, что "иногда и банан -- это просто банан" (с) из анекдота про Фрейда.
старый 29.08.2010, 21:40   #54
Senior Member
 
аватар для Krum-Bum-Bes
 
Регистрация: 07.2010
Проживание: Det barbariske land
Сообщений: 8.975
Записей в дневнике: 41
Репутация: 71 | 10
По умолчанию ответ: Любимые рассказы (не самые известные и не самые большие)

Цитата:
Ken посмотреть сообщение
..."иногда и банан -- это просто банан"
В данном вопросе с вами не согласен.
"...В 1921 г. Виталий Валентинович был дважды арестован ЧК в Бийске, а кроме того, он ещё отсидел 3 недели в тюрьме в качестве заложника.
В сентябре 1922 г. кто-то из знакомых предупредил В. Бианки об угрозе нового ареста, и он, быстро собрав вещи, выправил командировку на родину и отправился с семьей в Петроград..."(с)
Был бы простой банан - детского писателя бы не сажали. Произведение, возможно, даже автобиографично.
Да и Фрейд - совсем плох, никуда не годится.
старый 29.08.2010, 21:46   #55
Ken
Senior Member
 
Регистрация: 07.2009
Сообщений: 1.342
Репутация: 0 | 0
По умолчанию ответ: Любимые рассказы (не самые известные и не самые большие)

Цитата:
Krum-Bum-Bes посмотреть сообщение
В данном вопросе с вами не согласен.
Ну ладно, соглашусь в этом рассказе с Вами!

Цитата:
Был бы простой банан - детского писателя бы не сажали
И кого только тогда за что не сажали...

Цитата:
Да и Фрейд - совсем плох, никуда не годится.
И анекдоты о нём тоже??..
старый 29.08.2010, 21:48   #56
Senior Member
 
аватар для Krum-Bum-Bes
 
Регистрация: 07.2010
Проживание: Det barbariske land
Сообщений: 8.975
Записей в дневнике: 41
Репутация: 71 | 10
По умолчанию ответ: Любимые рассказы (не самые известные и не самые большие)

Цитата:
Ken посмотреть сообщение
И анекдоты о нём тоже??
Нет, анекдоты - это ладно!
старый 29.08.2010, 22:16   #57
Ken
Senior Member
 
Регистрация: 07.2009
Сообщений: 1.342
Репутация: 0 | 0
По умолчанию ответ: Любимые рассказы (не самые известные и не самые большие)

Борис Житков

Черные паруса



1. Ладьи

Обмотали вёсла тряпьём, чтоб не стукнуло, не брякнуло дерево. И водой сверху полили, чтоб не скрипнуло, проклятое.
Ночь тёмная, густая, хоть палку воткни.
Подгребаются казаки к турецкому берегу, и вода не плеснёт: весло из воды вынимают осторожно, что ребёнка из люльки.
А лодки большие, развалистые. Носы острые, вверх тянутся. В каждой лодке по двадцать пять человек, и еще для двадцати места хватит.
Старый Пилип на передней лодке. Он и ведёт.
Стал уж берег виден: стоит он чёрной стеной на чёрном небе. Гр****ут, гр****ут казаки и станут – слушают.
Хорошо тянет с берега ночной ветерок. Все слыхать. Вот и последняя собака на берегу брехать перестала. Тихо. Только слышно, как море шуршит песком под берегом: чуть дышит Чёрное море.
Вот веслом дно достали. Вылезли двое и пошли вброд на берег, в разведку. Большой, богатый аул тут, на берегу, у турок стоит.
А ладьи уж все тут. Стоят, слушают – не забаламутили б хлопцы собак. Да не таковские!
Вот чуть заалело под берегом, и обрыв над головой стал виден. С зубцами, с водомоинами.
И гомон поднялся в ауле.
А свет ярче, ярче, и багровый дым заклубился, завился над турецкой деревней: с обоих краёв подпалили казаки аул. Псы забрехали, кони заржали, завыл народ, заголосил.
Рванули ладьи в берег. По два человека оставили казаки в лодке, полезли по обрыву на кручу. Вот она, кукуруза, – стеной стоит над самым аулом.
Лежат казаки в кукурузе и смотрят, как турки всё своё добро на улицу тащат: и сундуки, и ковры, и посуду, всё на пожаре, как днём, видать. Высматривают, чья хата побогаче.
Мечутся турки, ревут бабы, таскают из колодца воду, коней выводят из стойл. Кони бьются, срываются, носятся меж людей, топчут добро и уносятся в степь.
Пожитков груда на земле навалена.
Как гикнет Пилип! Вскочили казаки, бросились к турецкому добру и ну хватать, что кому под силу.
Обалдели турки, орут по-своему.
А казак хватил и – в кукурузу, в темь, и сгинул в ночи, как в воду нырнул.
Уж набили хлопцы лодки и коврами, и кувшинами серебряными, и вышивками турецкими, да вот вздумал вдруг Грицко бабу с собой подхватить – так, для смеху.
Баба как даст голосу, да такого, что сразу турки в память пришли. Хватились ятаганы откапывать в пожитках из-под узлов и бросились за Грицком.
Грицко и бабу кинул, бегом ломит через кукурузу, камнем вниз с обрыва и тикать к ладьям.
А турки за ним с берега сыпятся, как картошка. В воду лезут на казаков: от пожара, от крика как очумели, вплавь бросились.
Тут уж с обрыва из мушкетов палить принялись и пожар-то свой бросили. Отбиваются казаки. Да не палить же из мушкетов в берег – еще темней стало под обрывом, как задышало зарево над деревней. Своих бы не перебить. Бьются саблями и отступают вброд к ладьям.
И вот, кто не успел в ладью вскочить, порубили тех турки. Одного только в плен взяли – Грицка.
А казаки налегли что силы на вёсла и – в море, подальше от турецких пуль. Гребли, пока пожар чуть виден стал: красным глазком мигает с берега. Тогда подались на север, скорей, чтоб не настигла погоня.
По два гребца сидело на каждой скамье, а скамей было по семи на каждой ладье: в четырнадцать вёсел ударяли казаки, а пятнадцатым веслом правил сам кормчий. Это было триста лет тому назад. Так ходили на ладьях казаки к турецким берегам.

/.../

1927


==========
..хотел было это для ONDERMAN'а ещё было закинуть, но не успел тогда, не получилось до времени... )
старый 30.08.2010, 00:03   #58
Senior Member
 
аватар для norfin
 
Регистрация: 03.2008
Сообщений: 4.156
Репутация: 10 | 6
По умолчанию ответ: Любимые рассказы (не самые известные и не самые большие)

ПРОКЛЯТАЯ ТВАРЬ

1. HE ВСЕ, ЧТО НА СТОЛЕ, МОЖНО ЕСТЬ

За грубым дощатым столом сидел человек и при свете сальной свечи читал какие-то записи в книге. Это была старая записная книжка, сильно потрепанная; и, по-видимому, почерк был не очень разборчивый, потому что читавший то и дело подносил книгу к самому
огню так, чтобы свет падал прямо на страницу. Тогда тень от книги погружала во мрак половину комнаты, затемняя лица и фигуры, ибо кроме читавшего в комнате было еще восемь человек. Семеро из них сидели вдоль неотесанных бревенчатых стен молча, не шевелясь, почти у самого стола, и, так как комната была небольшая, протянув руку, они могли бы дотянуться до восьмого, который лежал на столе навзничь, полуприкрытый простыней, с вытянутыми вдоль тела руками. Он был мертв. Человек за столом читал про себя, и никто не говорил ни слова; казалось, все чего-то ожидали, только мертвецу нечего было ждать. Снаружи из ночного мрака, через служившее окном отверстие, доносились волнующие ночные звуки пустыни: протяжный, на одной неопределенной ноте вой далекого койота; тихо вибрирующее стрекотанье неугомонных цикад в листве деревьев; странные крики ночных птиц, столь непохожие на крики дневных; гуденье больших суетливых жуков и весь тот таинственный хор звуков, настолько незаметных, что, когда они внезапно умолкают, словно от смущения, кажется, что их почти и не слышно. Но никто из присутствующих не замечал этого: им не свойственно было праздное любопытство к тому, что не имело практического значения; это ясно было из каждой черточки их суровых лиц – ясно даже при тускло горевшей одинокой свече. Очевидно, все это были местные жители – фермеры и дровосеки.
Человек, читавший книгу, несколько отличался от остальных, он, казалось, принадлежал к людям другого круга – людям светским, хотя что-то в его одежде указывало на сродство с находившимися в хижине. Сюртук его вряд ли мог бы считаться приличным в Сан-Франциско; обувь была не городская, и шляпа, лежавшая на полу подле него (он один сидел с непокрытой головой), была такой, что всякий, предположивший, что она служит лишь для украшения его особы, неправильно понял бы ее назначение. Лицо у него было приятное, с некоторым оттенком суровости, хотя, возможно, суровость эта была напускная или выработанная годами, как это подобало человеку, облеченному властью. Он был следователем и в силу своей должности получил доступ к книге, которую читал: ее нашли среди вещей умершего, в его хижине, где сейчас шло следствие.
Окончив чтение, следователь спрятал книжку в боковой карман. В эту минуту дверь распахнулась, и в комнату вошел молодой человек. По всей видимости, он родился и вырос не в горах: он был одет, как городской житель. Платье его, однако, пропылилось, словно он проделал длинный путь. Он и в самом деле скакал во весь опор, чтобы поспеть на следствие.
Следователь кивнул головой; больше никто не поклонился вновь пришедшему.
– Мы вас поджидали, – сказал следователь. – С этим делом необходимо покончить сегодня же.
Молодой человек улыбнулся.
– Очень сожалею, что задержал вас, – сказал он, – я уехал не для того, чтобы уклониться от следствия: мне нужно было отправить в газету сообщение о случившемся, и я полагаю, вы меня вызвали, чтобы я рассказал вам об этом.
Следователь улыбнулся.
– Сообщение, посланное вами в газету, – сказал он, – вероятно, сильно разнится от того, что вы покажете здесь под присягой.
– Об этом судите сами, – запальчиво возразил молодой человек, заметно покраснев. – Я писал через копировальную бумагу, и вот копия того, что я послал. Это написано не в виде хроники, так как все случившееся слишком неправдоподобно, а в виде рассказа. Он может войти в мои показания, данные под присягой.
– Но вы говорите, что это неправдоподобно?
– Для вас, сэр, это не имеет никакого значения, если я присягну, что это правда.
Следователь с минуту молчал, опустив глаза. Люди, сидевшие вдоль стен, переговаривались шепотом, лишь изредка отводя взгляд от лица покойника. Потом следователь поднял глаза и сказал:
– Будем продолжать следствие.
Все сняли шляпы. Свидетеля привели к присяге. – Ваше имя? – спросил следователь.
– Уильям Харкер.
– Возраст?
– Двадцать семь лет.
– Вы знали покойного Хью Моргана?
– Да.
– Вы были при нем, когда он умер?
– Я был поблизости.
– Как это случилось? Я имею в виду то, что вы очутились здесь.
– Я приехал к нему поохотиться и половить рыбу; в мои намерения входило также познакомиться поближе с ним и его странным, замкнутым образом жизни. Мне казалось, из него может выйти неплохой литературный персонаж. Я иногда пишу рассказы.
– Я иногда читаю их.
– Благодарю вас.
– Рассказы вообще-то – не ваши.
Кое-кто из присяжных засмеялся. На мрачном фоне веселая шутка вспыхивает ярко. Солдаты на войне в минуту затишья охотно смеются, и острое словцо в мертвецкой захватывает своей неожиданностью.
– Расскажите обстоятельства, сопровождавшие смерть этого человека, – сказал следователь. – Если желаете, можете пользоваться любыми заметками или записями.

Свидетель понял. Вынув из внутреннего кармана рукопись, он поднес ее к свечке и стал перелистывать; найдя нужную страницу, он начал читать.

2. ЧТО МОЖЕТ СЛУЧИТЬСЯ В ЗАЯЧЬИХ ОВСАХ

«Солнце еще только всходило, когда мы вышли из дома, захватив с собой дробовики. Мы хотели пострелять перепелов, но у нас была только одна собака. Морган сказал, что лучшее место для охоты лежит за гребнем соседней горы, и мы пошли по тропинке сквозь густые заросли кустарника. По ту сторону гребня местность была сравнительно ровная, густо поросшая заячьим овсом. Когда мы вышли из кустарника, Морган был на несколько ярдов впереди меня. Вдруг немного вправо от нас послышался шум: словно ворочалось какое-то животное, и мы увидели, как кусты сильно заколыхались.
– Оленя вспугнули, – сказал я. – Жаль, что мы не захватили винтовки.
Морган, который остановился, напряженно всматриваясь в колыхавшийся кустарник, ничего не сказал, но взвел оба курка и взял ружье на прицел. Он показался мне немного взволнованным, что меня удивило, так как он слыл за человека, умевшего сохранять исключительное хладнокровие даже в минуты внезапной и неминуемой опасности.
– Ну, бросьте, – сказал я. – Уж не думаете ли вы уложить оленя одним зарядом дроби, а?
Он ничего не ответил; но, когда он слегка обернулся ко мне и я увидел его лицо, меня поразила напряженность его взгляда. Тогда я понял, что дело нешуточное, и первое, что пришло мне в голову, это что мы напоролись на гризли. Я двинулся к Моргану, на ходу взводя курок.
Кусты больше не шевелились, и шум прекратился, но Морган все так же пристально смотрел в ту сторону.
– В чем дело? Что за чертовщина? – спросил я.
– Проклятая тварь, – ответил он, не поворачивая головы.
Голос его звучал хрипло и неестественно. Морган заметно дрожал. Я уже хотел было заговорить с ним, как вдруг заметил, что заячий овес там, где кончается кустарник, заволновался каким-то непонятным образом. Передать это словами почти невозможно. Казалось, налетел порыв ветра, который не только пригибал траву, но и придавливал ее, прижимал к земле так, что она не могла подняться, и это движение медленно шло прямо на нас.
Никогда в жизни ничто так не поражало меня, как это необыкновенное и необъяснимое явление, хотя, кажется, я не испытывал ни малейшего страха. Я припоминаю – и говорю об этом сейчас потому, что, как ни странно, я вспомнил об этом тогда, – как однажды, глядя рассеянно в открытое окно, я на миг принял небольшое деревцо под самым окном за одно из больших деревьев стоявших поодаль. Оно казалось одинаковой с ними величины, но отличалось от них более четкими и резкими очертаниями; И хотя это всего-навсего было искажением перспективы, я был поражен, почти испуган. Мы так привыкли полагаться на незыблемость законов природы, что малейшее от них отклонение воспринимаем как угрозу нашей безопасности, как предупреждение о неведомом бедствии. Так и теперь на первый взгляд беспричинное колыхание травы и медленное, неуклонное ее движение вселяли явную тревогу. Мой спутник, казалось, не на шутку испугался, и я глазам своим не поверил, когда Он приложился и выпалил из обоих стволов сразу по надвигавшейся траве! Не успел еще рассеяться дым, как я услышал громкий, неистовый крик, словно рев дикого зверя, – и Морган, отшвырнув ружье, прыгнул в сторону и стремглав бросился прочь. В ту же минуту что-то скрытое в дыму резким толчком отбросило меня на землю – что-то мягкое, тяжелое, налетевшее на меня со страшной силой.
Не успел я подняться и взять ружье, которое, по-видимому, было выбито у меня из рук, как услышал крик Моргана – крик предсмертной агонии, сливавшийся с хриплыми, дикими звуками: словно рычали и грызлись собаки. Охваченный невыразимым ужасом, я вскочил на ноги и посмотрел в ту сторону, куда бежал Морган; и не дай мне бог еще раз увидеть подобное зрелище! Ярдах в тридцати от меня мой друг, опустившись на одно колено, запрокинув голову, без шляпы, с разметавшимися длинными волосами, раскачивался всем телом влево и вправо, вперед и назад. Правая рука была поднята, но кисти как будто не было, по крайней мере, я ее не видел. Другая рука совсем была не видна. Временами – так мне теперь вспоминается вся эта непостижимая сцена – я мог различить только часть его тела: словно все остальное было стерто – иного выражения я не могу подобрать, – и затем какое-то перемещение, и все тело становилось видным.
Все это, вероятно, длилось лишь несколько секунд, и, однако, Морган за это время успел проделать все движения борца в схватке с противником, превосходящим его весом и силой. Мне виден был только он, и то не всегда отчетливо. И до меня непрерывно доносились его крики и проклятья сквозь заглушавший их рев, который звучал злобно и яростно, – мне никогда не приходилось слышать, чтобы такие звуки вырывались из глотки зверя или человека.
Нерешительность моя длилась лишь одну минуту, потом, бросив ружье, я кинулся на помощь другую У меня мелькнула догадка, что его сводит судорога или с ним случился припадок. Прежде чем я успел добежать до него, он упал и затих. Все звуки смолкли, но с ужасом, превосходящим тот, какой вызвало у меня это страшное происшествие, я опять увидел то же таинственное движение травы от места, истоптанного вокруг распростертого человека, к опушке леса. И только когда оно достигло леса, я смог отвести глаза и взглянуть на своего друга. Он был мертв».

3. И ОБНАЖЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК МОЖЕТ БЫТЬ В ЛОХМОТЬЯХ

Следователь встал и подошел к мертвецу. Приподняв край простыни, он откинул ее, открыв все тело, обнаженное и казавшееся при свете сального огарка грязно-желтым. Оно было покрыто большими синевато-черными пятнами, по-видимому вызванными кровоизлиянием. Грудь и бока имели такой вид, словно по ним колотили дубинкой. Повсюду были ужасные раны. Кожа была изодрана в клочья.
Следователь перешел на другой конец стола и развязал шелковый платок, который поддерживал подбородок и был завязан узлом на макушке. Когда платок сняли, под ним обнаружилось то, что было когда-то горлом. Кое-кто из присяжных встал, чтобы лучше видеть, но тут же отвернулся, раскаявшись в своем любопытстве. Свидетель Харкер отошел к открытому окну и облокотился на подоконник, почувствовав тошноту и слабость. Набросив платок мертвецу на шею, следователь отошел в угол комнаты и из кучи платья стал вытаскивать одну вещь за другой, на несколько секунд поднимая ее к свету и осматривая. Все было изорвано и заскорузло от крови. Присяжные не стали производить более тщательного осмотра. По-видимому, это не интересовало их. Собственно говоря, они все это уже видели; единственное, что было для них новым, это показания Харкера.
– Джентльмены, – сказал следователь, – очевидно, у нас нет других свидетелей. Ваши обязанности вам известны; если вопросов больше нет, вы можете удалиться, чтобы обсудить ваше решение.
Встал старшина присяжных – высокий, бородатый человек лет шестидесяти, в грубой одежде.
– У меня есть только один вопрос, господин следователь, – сказал он. – Из какого сумасшедшего дома сбежал этот ваш свидетель?
– Мистер Харкер, – сказал следователь совершенно серьезно и спокойно, – из какого сумасшедшего дома вы в последний раз сбежали?
Харкер снова густо покраснел, но ничего не сказал, и семеро присяжных встали и торжественно один за другим вышли из хижины.
– Если вы не собираетесь продолжать ваши оскорбления, сэр, – сказал Харкер, как только они со следователем остались одни возле мертвеца, – то, полагаю, я могу удалиться?
– Да.
Харкер пошел к выходу, но, положив руку на щеколду, остановился. Профессиональные привычки в нем были сильны – сильнее чувства собственного достоинства. Он обернулся и сказал:
– Я узнал книжку, которую вы держали в руках: это дневник Моргана. Кажется, он вас сильно заинтересовал: вы читали его все время, пока я давал показания. Нельзя ли мне взглянуть на него? Читателям интересно будет...
– Дневник не будет фигурировать в деле, – возразил следователь, опуская книжку в карман сюртука, – все записи в нем сделаны до смерти писавшего.
Когда Харкер вышел из хижины, присяжные вернулись и встали у стола, на котором под простыней резко обрисовывались контуры тела. Старшина сел около свечи, вынул из бокового кармана карандаш и клочок бумаги и старательно вывел следующее решение, которое с большей или меньшей затратой усилии подписали все остальные:
«Мы, присяжные заседатели, установили, что останки подверглись смерти от руки горного льва. Однако некоторые из нас все-таки полагают, что их хватила кондрашка».

4. ОБЪЯСНЕНИЕ ИЗ МОГИЛЫ

В дневнике покойного Хью Моргана содержатся интересные записи, имеющие некоторое научное значение, возможно, как гипотеза. Во время следствия дневник не был оглашен; видимо, следователь решил, что не стоило смущать умы присяжных. Дата первой записи не может быть установлена: верхняя часть страницы оторвана; сохранившаяся запись гласит:
«...бегала, описывая полукруг, все время держа голову повернутой к центру, потом останавливалась и яростно лаяла. Наконец она стремительно бросилась в кусты. Сначала я думал, что она взбесилась, но, вернувшись домой, не заметил в ее поведении ничего необычного, кроме того, что можно было объяснить страхом наказания.
Может ли собака видеть носом? Могут ли запахи вызвать в мозговом центре какие-то отпечатки того предмета, от которого они исходят?
2 сентября. Вчера ночью, наблюдая за тем, как звезды восходят над горным хребтом к востоку от дома, я заметил, что они исчезают одна за другой – слева направо. Каждая затмевалась на секунду, и не все сразу, а одна или даже несколько звезд на расстоянии градуса или двух над гребнем были как бы стерты. Казалось, между ними и мною что-то двигалось, я не мог рассмотреть, что это, а звезды были слишком редки, чтобы можно было определить контуры предмета. Ух! не нравится мне это...»
Не хватает записей за несколько недель – из книжки вырвано три страницы.
« 27 сентября. Оно опять было здесь: я каждый день нахожу следы его преступления. Вчера я снова всю ночь продежурил в том же месте с ружьем в руках, зарядив оба ствола крупной дробью. Наутро я увидел свежие следы, снова те же самые. А я могу поклясться, что не спал, – в сущности, я почти совсем не сплю. Это ужасно! Невыносимо!
Если эти поразительные явления реальны, я сойду с ума; если же это плод моего воображения, я уже сошел с ума.
3 октября. Я не уйду, оно не выгонит меня отсюда. Нет! Это мой дом, моя земля. Бог ненавидит трусов.
5 октября. Я больше не могу; я пригласил Харкера провести у меня несколько недель – у него трезвая голова. По его поведению я узнаю, считает ли он меня сумасшедшим.
7 октября. Я нашел решение загадки; это случилось сегодня ночью – внезапно, как откровение. Как просто, как ужасно просто! Есть звуки, которых мы не слышим. На концах гаммы есть ноты, которые не задевают струн такого несовершенного инструмента, как человеческое ухо. Они слишком высоки или слишком низки. Я не раз наблюдал за стаей дроздов, усевшихся на верхушке дерева или даже на нескольких деревьях и распевавших во все горло. И вдруг в одну минуту, точно в одно и то же мгновение – все снимаются и улетают. Почему? Они не могли видеть друг друга – мешали верхушки деревьев. Все птицы разом не могли видеть вожака, где бы он ни был. Верно, был подан какой-нибудь сигнал на высокой ноте, перекрывший все звуки, но не слышный мне. Случалось, я наблюдал такой же одновременный и молчаливый отлет не только дроздов, но и других птиц, например перепелов, отделенных друг от друга кустами или даже сидевших на противоположных склонах холма. Моряки знают, что стадо китов, которые греются на солнце или резвятся на поверхности океана, растянувшись на несколько миль друг от друга, разделенные кривизной земли, иногда одновременно – в одно мгновение – все исчезают из вида. Дан был сигнал – слишком глухой для слуха матроса на топ-мачте и для его товарищей на палубе, тем не менее ощутивших его в вибрации судна, подобно тому как своды собора отвечают на басовые ноты органа. То же самое происходит не только со звуком, но и с цветом. На обоих концах солнечного спектра химик может обнаружить то, что известно под именем актинических лучей. Это тоже цвета лучи, неотделимо входящие в состав видимого света, которые мы не можем различить. Человеческий глаз – несовершенный инструмент; его диапазон всего несколько октав «хроматической гаммы». Я не сошел с ума, есть цвета, которые мы не можем видеть. И да поможет мне бог! Проклятая тварь как раз такого цвета».

Ивы

1

После Вены, задолго до Будапешта, Дунай достигает пустынных, неприютных мест, где воды его разливаются по обе стороны русла, образуя болота, целую топь, поросшую ивовыми кустами. На больших картах эти безлюдные места окрашены бледно-голубым цветом, который как бы блекнет, удаляясь от берега, и перечеркнуты жирной надписью "Sumpfe", что и значит "болота".

В половодье весь этот песок, галька, поросшие ивой островки почти затоплены, но в обычное время кусты шелестят и гнутся на ветру, подставляя солнцу серебристые листья, и непрестанно колеблющаяся равнина поразительно красива. Ивы так и не становятся деревьями, у них нет ровного ствола, они невысоки, это - скромный куст мягких, округленных очертаний, чей слабый позвоночник отвечает на легчайшее касание ветра, словно трава, и все они вместе непрерывно колышутся, отчего может показаться, что поросшая ивой равнина движется сама по себе, будто живая. Ветер гонит по ней волны - листвы, не воды, - и она похожа на бурное зеленое море, когда же листья подставят солнцу обратную сторону - серебристое.

Собственно говоря, такая чарующая пора начинается у реки вскоре после Пресбурга. Вместе с поднимающейся водой мы доплыли туда примерно в середине июля на канадской байдарке, с палаткой и сковородой на борту. В то самое утро, когда небо еще только алело перед рассветом, мы быстро проскользнули сквозь спящую Вену, и часа через два она стала клубом дыма на фоне голубых холмов, где раскинулся Венский лес. Позавтракали мы в Фишераменде, под березами, и поток понес нас мимо Орта, Хайнбурга, Петронела (у Марка Аврелия это Карнунтум), под хмурые отроги Малых Карпат, где речка Морава спокойно впадает в Дунай с левой стороны, а путник пересекает венгерскую границу.

Скорость наша была километров двенадцать в час, мы быстро углубились в Венгрию, где мутные воды, верный знак половодья, кидали нас на гальку и пробкой крутили в водоворотах, пока башни Пресбурга (по-здешнему - Пожони) не показались в небе. Байдарка, словно добрый конь, пронеслась под серой стеною, не задела в воде цепей парома, которой называют Летучим Мостом, резко свернула влево и, вся в желтой пене, просто врезалась в дикий край островов, песка, болот - в страну ив.

Изменилось все сразу, внезапно, словно картинки в биоскопе показывали улицы и вдруг, без предупреждения, явили озеро и лес. Мы влетели, как на крыльях, в пустынные места и меньше чем за полчаса оказались там, где не было ни лодок, ни рыбачьих хижин, ни красных крыш - словом, даже признака цивилизации.

Полдень миновал недавно, однако мы уже устали от беспрерывного, сильного ветра и принялись подыскивать место для ночевки. Но пристать к этим странным островкам было нелегко - река то кидала нас к берегу, то относила обратно; ивы царапали руки, когда мы пытались, схватившись за них, остановить байдарку, и немало песка столкнули мы в воду, прежде чем ветер, ударив сбоку, загнал нас в маленькую заводь и мы, в облаке брызг, втянули на берег нос нашего суденышка. Потом мы полежали, смеясь и отдуваясь, на жарком желтом песке, под раскаленным солнцем, безоблачным небом. Огромное воинство ивовых кустов укрывало нас от ветра; ивы плясали вокруг нас, сверкая каплями воды и шурша так громко, словно аплодировали нашему успеху.

- Ну и река! - сказал я другу, припомнив весь наш путь от самого Шварцвальда.

Думал я о долгом былом пути и о том, как далеко еще до Черного моря, и, наконец, о том, как повезло мне со спутником, другом моим, шведом.

Мы не в первый раз путешествовали вместе, но эта река сразу поразила нас тем, какая она живая. Потом, уже ночью, лежа в палатке, мы слышали, как она поет песню луне, по-особому присвистывая, - говорят, это от того, что по дну катятся камешки, гонимые очень быстрым течением.

Солнце еще не село, до темноты оставалось часа два. Друг мой сразу уснул на прогретом песке, я пошел осматривать местность. Остров оказался примерно в акр длиной; собственно, это была песчаная полоска, возвышающаяся фута на два-три над уровнем реки.

Я постоял на берегу несколько минут, глядя, как пурпурные воды, громко ревя, налетают на берег, словно хотят его унести, и разбиваются на две пенистые струи. Песок ходил ходуном, вздрагивала земля, ивовые кусты метались на ветру, и казалось, что остров движется. Словно стоя на холме, лицом к вершине, я видел мили на две, как несется ко мне река, белая от пены, то и дело взлетающей к солнцу.

Остальная часть острова так заросла кустами, что гулять было нелегко, но я обошел его из конца в конец. На другой, восточной стрелке из-за перемены света река казалась темной и лютой. Мелькали самые гребни волн, гонимые ветром. Я подумал, что эти кусты, будто огромная губка, всасывают реку.

Что ни говори, зрелище было поразительное, и, стоя в этом одиноком, пустынном месте, долго и жадно любуясь дикой красотой, я с удивлением ощутил, что в самых глубинах души рождается незваное, необъяснимое и беспокойное чувство.

Наверное, река в половодье всегда внушает тревогу. Я понимал, что к утру многих островков не будет; неудержимый, грохочущий поток будил благоговейный ужас; однако беспокойство мое лежало глубже, чем удивление и страх. Я чувствовал, что оно связано с нашим полным ничтожеством перед разгулявшимися стихиями. Связано это было и со вздувшейся рекой - словом, подступало неприятное ощущение, что мы ненароком раздразнили могучие и грубые силы. Именно здесь они вели друг с другом великанью игру, и зрелище это будило фантазию.

Конечно, откровения природы всегда впечатляют, я это знал по опыту. Горы внушают трепет, океаны - ужас, тайна огромных лесов околдовывает нас.
А вот эти сплошные ивы вызывали другое чувство. Что-то исходило от них, томило сердце, будило благоговение, но как бы и смутный ужас. Кущи вокруг меня становились все темнее, они сердито и вкрадчиво двигались на ветру, и во мне рождалось странное неприятное ощущение, что мы вторглись в чужой мир, мы тут чужие, незваные, нежеланные, и нам, быть может, грозит большая опасность.

В середине острова я нашел небольшую впадину, там мы и поставили палатку. Кольцо ивовых кустов немного преграждало путь ветру.

- Ну что это за лагерь! - проворчал швед, когда палатка, наконец, встала как следует. - Нет камней, мало хвороста... Снимемся-ка пораньше, а? На этом песке ничего толком не устроишь.

Потом мы отправились собирать хворост, чтобы хватило до ночи. Берега мы прочесали со всей тщательностью; они повсюду крошились, река с плеском и рокотом уносила большие куски.

- Остров стал куда меньше, - сказал наблюдательный швед. - Долго он не продержится. Подтащим-ка байдарку к самой палатке и приготовимся уйти по первому знаку. Я буду спать не раздеваясь.

Шел он немного позади, ивы скрывали его.

- Что ж это? - услышал я его встревоженный голос.

Я подбежал к нему по кромке песка. Он глядел на реку и куда-то указывал.

- Да это мертвое тело! - вскрикнул он. - Ты посмотри!

Что-то кувыркалось на пенистых волнах, несущихся мимо, то исчезало, то выныривало, футах в двадцати от берега; когда же поравнялось с нами, перевернулось и посмотрело прямо на нас. В странных желтоватых глазах отразилось солнце, они сверкнули - и загадочное существо, нырнув под воду, исчезло с быстротой молнии.

- Выдра! - закричали мы разом, громко смеясь.

Много ниже по течению она вынырнула снова, мелькнула и сверкнула на солнце черной влажной спинкой.

Мы собрались нести к палатке наши дрова, но случилось еще одно происшествие. На сей раз это вправду был человек, больше того - человек в лодке. Такое нечасто увидишь на Дунае, да еще в половодье.

То ли косые лучи, то ли отблески дивно освещенных вод, то ли еще что мешало мне толком увидеть летящее чудо. Кажется, это была плоскодонка, в ней стоял человек с одним веслом, он греб, и лодка с безумной скоростью неслась мимо берега. Смотрел человек на нас, но расстояние и свет не давали нам разобрать, чего он хочет. Мне показалось, что он делает какие-то знаки, долетел и голос: кричал человек сердито, но из-за ветра мы не услышали слов.

- Да он перекрестился! - воскликнул я.

- Вроде ты прав, - сказал мой друг, глядя из-под руки на исчезающее видение. Пропало оно как-то сразу, растворилось в ивах там, где солнце обратило их в алую стену несказанной красоты. К тому же поднимался туман.

- Что же он тут делает в половодье, да еще вечером? - тихо спросил я. Куда плывет в такой час, почему кричит, почему перекрестился? Как ты думаешь, он хотел нас о чем-то предупредить?

- Увидел дым от трубок и решил, что мы духи, - засмеялся мой спутник. Они тут верят во всякую ерунду. Помнишь, лавочница в Пресбурге говорила, чтобы мы не сходили на берег, потому что эти места принадлежат каким-то неземным существам? Наверное, здешние жители верят в фей, а то и в бесов. Наш крестьянин никогда не видел людей на этих островах, - прибавил он погодя, вот и перепугался.

Тон его меня не убедил, да и сам мой приятель как-то изменился.

Дальше беседа не пошла, мы вернулись к костру, друг мой вообще не любил романтических разговоров. Помню, я даже обрадовался, что у него нет воображения; мне стало уютней и спокойней рядом с таким надежным, земным человеком. "Какой прекрасный нрав", - подумал я; И впрямь, он вел байдарку не хуже индейца, вниз по стремнине, проносясь под мостами и над водоворотами. Да я никогда не видел, чтобы белый человек так правил лодкой. Он был прекрасным спутником в опасных путешествиях, истинной опорой. Я взглянул на его сильное лицо, на светлые кудрявые волосы, на охапку дров вдвое больше моей и почувствовал облегчение.

- А река-то поднимается, - сказал он, словно следуя какой-то мысли, и, переведя дыхание, бросил охапку на песок. - Если так пойдет, остров будет под водой дня через два.

- Хорошо бы ветер улегся, - сказал я. - А река, Бог с ней!..

Реки мы не боялись, сняться могли минут за десять, половодье нам даже нравилось - течение быстрей, и нет коварных отмелей, нередко грозивших оторвать дно байдарки.

Против наших ожиданий ветер с закатом не утих. Он вроде бы стал сильнее во мраке, тряс ивы, как солому, ревел над головой. Иногда раздавался странный звук, словно стреляли из винтовки, и особенно сильный порыв ударял по острову. Мне казалось, что такие звуки издает Земля, двигаясь сквозь космос.

Небо, однако, было чистым, вскоре после ужина на западе взошла луна и осветила шумящие ивы ясным, дневным светом.

Мы лежали у огня, на песке, курили, слушали ночные звуки и мирно, радостно говорили о пройденном пути и о наших планах. Костра хватало, чтобы видеть друг друга; искры, словно фейерверк, летали над головой. В нескольких ярдах от нас раздавался шум воды, а громкий всплеск возвещал, что унесло еще один кусок берега.

Говорили мы, я заметил, о давних стоянках и событиях, происходивших еще в Шварцвальде или о чем-нибудь другом, тоже далеком, только не о нынешнем, словно молча условились не обсуждать того, что происходит. Мы не помянули ни единым словом ни выдру, ни гребца, хотя, казалось бы, могли толковать об этих происшествиях весь вечер.

Одиночество этих мест пропитало нас до костей, тишина казалась естественной, голоса наши - слишком громкими, не совсем реальными; я ощущал, что надо бы перейти на шепот, что человеческий голос, всегда нелепый в реве стихий, уже не очень уместен, словно мы в храме, где следует говорить потише. И, кроме того, это опасно.

Одинокий остров, весь в ивах, под ударами ветра, среди несущихся вод, внушал нам обоим какой-то суеверный ужас: нетронутый людьми, почти не известный людям, лежал он в лунном свете, и чудилось, что здесь проходит граница иного, чуждого мира, где обитают только ивы да души ив. А мы дерзнули сюда ворваться, что там - использовать остров для себя! Наконец, в последний раз я поднялся, чтобы идти за дровами.

- Когда это все прогорит, - твердо сказал я, - лягу спать.

Над головой резко закричала ночная птица; я чуть не упал - река отломила кусок берега, он с всплеском рухнул в воду, а я успел отскочить. Припомнив, как друг мой говорил, что утром надо уйти, я согласился с ним - и, удивленно обернувшись, увидел его самого. За шумом ветра и воды я не заметил, что он подошел вплотную.

- Тебя очень долго не было, - крикнул он сквозь ветер. - Я думал, что-то случилось.

Голос его и взгляд сказали мне больше, чем слова; я мигом понял, почему он тут. Чары этих мест проникли и в его душу.

- Река все поднимается, - продолжал он, указывая на волны, сверкавшие в лунном свете. - А ветер просто ужасный.

Он все говорил одно и то же, но на самом деле то был крик одиночества, мольба о помощи, потому меня и тронули эти обыденные фразы.

- Хорошо, - закричал я в ответ, - хорошо хоть палатка прикрыта, она продержится.

- Хорошо, если уйдем без беды! - отозвался друг.

Мы вернулись к костру и разожгли его напоследок, пошевелив угли ногой. Потом еще раз огляделись. Если бы не ветер, жара была бы тяжкой. Я об этом сказал, а друг мой, помню, удивил меня своим ответом: лучше какая угодно жара, все же июль, чем этот "чертов ураган".

Все было готово к ночи. Байдарка лежала у палатки днищем вверх, оба желтых весла - под ней, мешок с едой висел на иве, чистые тарелки мы убрали подальше от кострища, засыпали его для верности песком и легли. Брезентовую полу Мы не опустили; я видел ветки, звезды и лунный свет. Ивы метались, ветер гулко ударял в наши утлые стены, и тут пришел сон, окутав нас легкой пеленой забвения.

2

Внезапно я понял, что не сплю и гляжу на небо со своего песчаного матраса. Я посмотрел на часы и увидел в лунном свете, что полночь миновала, начались новые сутки. Значит, проспал я часа два. Спутник мой лежал рядом; ветер выл, как прежде; что-то кольнуло меня в сердце.

Быстро присев, я выглянул наружу. Ивы метались на ветру, но наш утлый приют, наш зеленый домик был в безопасности: не встречая препятствий, ветер проносился над ним. Беспокойство мое, однако, не проходило. Я тихо вылез из палатки посмотреть, не случилось ли чего с нашими вещами. Двигался я очень осторожно, чтобы не разбудить друга, но странное возбуждение овладело мной.

На полпути я заметил, что у шевелящихся крон какие-то другие очертания; Я присел и вгляделся. Вопреки всякой вероятности передо мной и немного повыше виднелись зыбкие фигуры, и ветви, колыхаясь на ветру, словно бы очерчивали их.

Мало-помалу я разглядел, что фигуры эти - в самых кронах ив. Большие, бронзового цвета, они двигались сами по себе, независимо от деревьев. Тут же я понял, что они ненамного больше человека, но что-то мне подсказало, что передо мной не люди. Я был уверен, что дело не в движении веток и света. Они шевелились сами, они поднимались и струились от земли к небу и мгновенно исчезали, достигнув тьмы. Мало того, они переплетались друг с другом, образуя какой-то столп; тела, ноги, руки сливались и разъединялись, и получался извилистый поток, закручивающийся спиралью, содрогающийся и трепещущий, как ивы под ветром. Текучие, обнаженные, они проходили сквозь кусты, меж листьев и живой колонной устремлялись ввысь.

Страха я не чувствовал, мною овладело небывалое, благоговейное удивление. Казалось, я вижу олицетворенные силы стихий, обитающие в этом древнем месте. Вторжение наше растревожил? их. Это мы нарушили покой. В памяти роились легенды о духах и богах места, которых признавали и почитали во все века. Но прежде чем я подыскал мало-мальски годное объяснение, что-то побудило меня двинуться дальше. Я выполз на песок и встал. Босые ступни ощутили неостывший жар; рев реки ударил в уши. Песок и река были реальны, я убедился, что чувства мне не изменили. Однако фигуры по-прежнему струились к небу, тихо и величаво, мягкой и могучей спиралью, от самого вида которой рождалось глубокое, истинное благоговение. Я чувствовал, что надо упасть и молиться им, просто Молиться.
Быть может, я бы так и сделал, но порыв ветра налетел на меня с такой силой, что я покачнулся и с трудом устоял на ногах. Сон, если это был сон, из меня выбило. Во всяком случае, теперь я видел иначе. Фигуры не исчезли, они поднимались к небу из самого сердца тьмы, но разум, наконец, вступил в свои права. Это - субъективное ощущение, думал я. Лунный свет и ветки вместе проецируют такие фигуры на экран воображения, а я почему-то проецирую их обратно, вот они и кажутся объективными. Да, конечно, все так; я пал Жертвой очень интересной галлюцинации. Набравшись храбрости, я двинулся дальше по песку.

Темный поток долго струился к небу и был реален в той мере, какою поверяют реальность едва ли не все люди. Потом внезапно исчез.

С ним исчезло и удивление, а страх холодной лавиной обрушился вновь. Внезапно я понял сокровенную силу этих одиноких мест. Меня затрясло. Испуганным, почти обезумевшим взглядом я тщетно искал, как уйти, не нашел, увидел, что не могу ничего, тихо вполз в палатку, опустил лоскут ткани, служивший дверцей, чтобы не видеть ив в лунном свете, и укрылся с головой, чтобы не слышать ветра.

3

Снаружи что-то стучало, вернее - постукивало, непрерывно и мелко. Перестук этот, без сомнения, начался давно, и я услышал его сквозь сон. Сейчас я совсем не спал, словно сна и не бывало. Я беспокойно присел; мне казалось, что я дышу с трудом и что-то давит на меня. Ночь была жаркая, но я дрожал от холода. Да, что-то навалилось на палатку, что-то сжимало ее и с боков. Ветер? А может, дождь, или упавшие листья, или брызги с реки, собравшиеся в тяжкие капли? Я быстро перебрал в уме добрый десяток предположений.

И вдруг я понял: ветка дерева, ее свалил ветер. Я поднял тот край, который служил нам дверью, и выбежал, крича моему другу, чтобы он последовал за мной.

Но, выпрямившись, я увидел, что никакой ветки нет. Не было и дождя; не было и капель с реки; мало того - никто к нам не приближался.

Спутник мой не шевельнулся, когда я его окликнул, да и незачем было его будить. Я осторожно и тщательно огляделся, подмечая все: перевернутую лодку; желтые весла (их было два, тут я уверен); мешок с провизией, запасной фонарь (они висели на дереве); и наконец - повсюду, везде, сплошь - трепетные ивы. Птица вскричала поутру, дикие утки длинной цепью шумно летели вдаль в предутренних сумерках. Сухой и колкий песок вился на ветру у моих босых ступней.

Я обошел палатку, заглянул в кусты, поглядел на другой берег, и глубокая, смутная печаль снова накатила на меня.

Я огляделся кругом и едва не вскрикнул. Прежние страхи показались мне просто глупыми.

Все было не таким, как прежде. Кусты! Они оказались намного ближе к палатке. То есть совсем близко, вплотную.

Беззвучно подползая по песку, неслышно, неспешно и мягко, ивы достигли за ночь нашего жилища. Ветер ли гнал их, сами ли они ползли? Я вспомнил мелкий перестук, тяжесть на палатке, тяжесть на сердце, из-за которой проснулся, и едва устоял на ветру, на зыбком песке, словно дерево в бурю.

Спутник мой, судя по всему, крепко спал, и это меня обрадовало. Когда займется день, я смогу убедить себя, что все это - наваждение, ночные выдумки, плоды возбужденной фантазии.

Ничто не побеспокоило меня, и я заснул почти сразу, бесконечно измотанный, но не утративший страха, что почувствую на сердце мерзкую тяжесть.

4

Солнце стояло высоко, когда мой спутник пробудил меня от тяжкого сна и сообщил, что каша готова, пора купаться. В палатку сочился приятный запах поджаренного бекона.

- Река все поднимается, - сказал мой друг, - многие островки исчезли. Да и наш куда меньше.

- Дрова еще есть? - сонно спросил я.

- И дрова, и остров кончатся "завтра, одновременно, - засмеялся он. - До тех пор хватит.

Я нырнул в воду с самой стрелки острова, который и впрямь уменьшился за ночь. Купание взбодрило меня, былые страхи вымылись, испарились. Солнце сверкало, я не видел ни единого облачка, но ветер не утихал.

Вдруг я понял слова моего друга. Он решил остаться, он не спешит! "До тех пор хватит...", до утра, значит. Другими словами, мы пробудем на острове еще одну ночь. Я удивился. Вчера он говорил иначе. Почему же он передумал, что случилось?

Пока мы завтракали, от берега отрывало целые куски. Со вчерашнего вечера мой спутник как-то странно изменился: то ли он волновался, то ли смущался, то ли что-то подозревал. Сейчас я просто не знаю, как это описать, некогда, тревожась, я знал одно: он испуган!

Съел он очень мало, почти не курил. Разложив рядом карту, изучил отметки на ней.

- Лучше бы нам поскорее уйти, - сказал я и с неприятным удивлением услышал:

- Лучше-то лучше, если пустят.

- Кто? - как можно бесстрастней спросил я. - Стихии?

- Силы этого жуткого места, - ответил он, глядя на карту. - Если есть на свете боги, это они.

- Только стихии бессмертны, - откликнулся я с самым естественным смехом, но спутник мой, швед, серьезно взглянул на меня сквозь дым костра и проговорил:

- Нам очень повезет, если мы уйдем невредимыми.

Именно этого я и боялся, но никак не мог задать прямой вопрос. Так собираешься вырвать зуб - ничего не поделаешь, надо, но откладываешь, медлишь...

- А что такое случилось? - наконец спросил я.

- Ну, - спокойно ответил он, - во-первых, нет одного весла.

- Нет весла! - повторил я в испуге, потому что мы правили им как рулем, а плыть без руля по Дунаю в половодье - неминуемая смерть. - Как же так...

- И в лодке нашей течь, - прибавил он, и голос его дрогнул.

Спутник мой встал и повел меня к байдарке. Она лежала ребрами вверх, между костром и палаткой, так же, как недавно, ночью.

- Только одно, - сказал друг, наклоняясь, чтобы его поднять. - А вот и дыра в днище.

Я чуть не признался, что несколько часов назад ясно видел два весла, но передумал и подошел поближе.

В самом дне байдарки зияла ровная щель, словно кто-то аккуратно вынул полоску дерева, или острый камень пропорол нашу лодку во всю длину.

- Хотели приготовить жертву к закланию... нет, две жертвы, - сказал швед, наклонившись и ощупав трещину.

Когда я совсем не знаю, что делать, я свищу, засвистал и тут, как бы не замечая его слов.

- Ночью ее не было, - сказал он, выпрямился и посмотрел куда-то, не на меня.

- Это мы и пропороли, когда втаскивали на берег, - сказал я, перестав на минуту свистеть. - Камни такие острые...

И умолк, ибо он, повернувшись, взглянул мне прямо в глаза. Я и сам прекрасно знал, что говорю чушь. Начнем с того, что камней здесь вообще нет.

- Понятно!.. - констатировал он и скрылся в кустах.

Оглядевшись кругом, я впервые заметил в песке глубокие вмятины, побольше и поменьше, одни - как чайная чашка, другие - как чаша. Конечно, маленькие кратеры выдул ветер, тот же самый, что поднял и бросил в воду весло. Одного не мог он сделать - трещины в байдарке, хотя лодку и впрямь могло пропороть камнем. Я осмотрел берег, что не пошло на пользу этой гипотезе, но за нее ухватилась та убывающая часть сознания, которая именуется "разумом". Я хотел непременно все объяснить, как хочет объяснить мироздание - пусть глупо, пусть нелепо - тот, кто стремится жить по правде и по долгу. Тогда мне казалось, что сравнение это очень точное.

Не теряя ни минуты, я поставил на огонь смолу, хотя в самом лучшем случае байдарка была бы готова только завтра. Мой друг помогал мне, и я со всей небрежностью обратил его внимание на следы.

- Да, - сказал он, - знаю. Они по всему острову. Ну, их-то ты объяснишь?

- Ветер, - сразу откликнулся я.

Швед не ответил, мы поработали молча. Я тихонько следил за ним, и, видимо, он - за мной. Он долго молчал, потом заговорил так быстро, словно ему хотелось поскорее от чего-то избавиться:

- Странная штука... ну, со вчерашней выдрой. Я ждал совсем другого и удивленно взглянул на него.

- Как ты считаешь, это и вправду выдра?

- Господи, а что же еще?

- Понимаешь, я первый ее увидел, и она... она сперва была куда больше...

- Солнце садилось сзади, - предположил я. - Ты смотрел туда, вверх по течению.

Он секунду-другую глядел на меня, не видя, словно думал о чем-то ином.

- И глаза странные, желтые... - продолжал он как бы про себя.

- Тоже от солнца, - засмеялся я оживленней, чем надо. - Ты еще станешь гадать, кто тот человек в лодке...

Вдруг я решил не кончать фразы. Он снова вслушивался, подставив ухо ветру, и лицо у него было такое, что я замолчал. Так разговор и оборвался; друг вроде бы не заметил этого, но минут через пять, стоя над лодкой с дымящейся смолой в руке, серьезно взглянул на меня.

- Вот именно, - медленно произнес он. - Если хочешь знать, я гадал, кто это там, в лодке. Тогда я подумал, что это не человек. Как-то все быстро появилось, словно вынырнуло из воды...

- О, Господи! - закричал я. - Тут и так странностей хватает! Чего еще выдумывать? Лодка как лодка, человек как человек, плыли они вниз по течению, очень быстро. И выдра как выдра, не дури!

Он все так же серьезно глядел на меня, не обижаясь, не отвечая, и я набрался храбрости.

- Да и вообще, - продолжал я, - не выдумывай ты, ради Бога. Ничего нет, только река и этот чертов ветер.

- Дурак, - отвечал он приглушенно и тихо. - Нет, какой дурак! Именно так и рассуждают все жертвы. Как будто ты сам не понимаешь!.. - презрительно, но и покорно проговорил он. - Лучше сиди потише, сохраняй разум. Не обманывай себя, не старайся, хуже будет, когда придется увидеть все, как есть.

Ничего у меня не вышло, я не знал, что сказать, он был прав, а я был дурак - не он, я. Тогда он легко обгонял меня, а я, вероятно, обижался, что отстаю, что не так чувствителен к необычному и не вижу, что творится под самым моим носом. По-видимому, он знал с самого начала. Но тогда я просто не понял, что он такое говорит о жертве и почему именно мы с ним на что-то обречены. С этих минут я перестал притворяться, однако с этих же минут страх мой умножился.

- А вот в одном ты прав, - все-таки прибавил он, - лучше нам об этом не говорить, мало того, не думать, ведь мысль выражается в словах, слова - в событиях;

Засветло мы прикрыли лодку непромокаемым чехлом, а наше единственное весло спутник мой крепко привязал к кусту, чтобы и его не украл ветер. С пяти часов я стряпал обед - сегодня была моя очередь - и в котелке, где остался толстый слой жира, тушил картошку с луком, положив туда для вкуса немножко бекона и черного хлеба. Получилось очень вкусно. Еще я сварил с сахаром сливы и сделал настоящий чай, у нас было к нему сухое молоко. Рядом, под рукой, лежала куча хвороста, ветер утих, работа меня не утомляла. Товарищ мой лениво глядел на все это, чистил трубку, давал ненужные советы - что же делать человеку, когда он не дежурит. Утром и днем он был тих, спокоен, чинил нашу лодку, укреплял палатку. Мы больше не говорили о неприятном.

Рагу начинало кипеть, когда я услышал, что он зовет меня с берега. Я и не заметил, как он ушел; а сейчас побежал к нему.

- Иди-ка сюда, - говорил он, держа ладонь у самого уха. - Послушай и посуди, что тут такое. И, глядя на меня с любопытством, прибавил:

- Теперь слышишь?

Мы стояли и слушали. Сперва я различал только гулкий голос воды и шипение пены. Ивы застыли и затихли. Потом до меня стал доноситься слабый звук, странный звук, вроде далекого гонга. Казалось, он плывет к нам во тьме от дальних ив, через топи. Прерывистый - но не колокол и не гудок парохода. Я ни с чем не сравню его, кроме огромного гонга, звенящего где-то в небе, непрестанно повторяя приглушенную и гулкую ноту, мелодичную и сладостную. Сердце у меня забилось.

- Я весь день это слышу, - сказал мой спутник.

- Когда ты спал, звенело повсюду, по всему острову. Я искал и гадал, но никак не мог найти, откуда эти звуки. То они были наверху, то внизу, под водой. А раза два звенело внутри, во мне самом, понимаешь... не снаружи, а словно бы в другом измерении.

Я слишком растерялся. Мне все не удавалось отождествить эти звуки с чем бы то ни было знакомым. Они ускользали, приближались, терялись вдалеке. Я не назвал бы их мрачными, скорее они мне нравились, но должен признать, что они чем-то удручали, и я был бы рад, если бы их не слышал.

- Ветер воет в песчаных воронках, - сказал я, чтобы как-то все объяснить, - а может, кусты шумят после бури.

- Они идут с болота, - отвечал мой друг, пренебрегая моими словами. - Они идут отовсюду. Вроде бы из кустов...

- Ветер утих, - возразил я. - Ивы не могут шуметь, правда?

Ответ меня испугал - и потому, что я именно его боялся, и потому, что я знал чутьем: так и есть.

- Мы потому и слышим их, что ветер утих, - сказал он. - По-моему, это плачет...

Я отпрянул к костру: судя по запаху, стряпня моя была в опасности.

- Иди сюда, нарежь еще хлеба, - позвал я друга, бодро помешивая варево. Трапезы сохраняли нам душевное здоровье.

Он медленно подошел к дереву, снял мешок, заглянул в его потаенные глубины и вывалил все, что там было, на полотнище брезента.

- Тут ничего нет! - заорал он, держась за бока.

- Да хлеба! - повторил я.

- Нет. Нет здесь хлеба. Забрали! Уронив поварешку, я кинулся к брезенту. На нем лежало все, что было в мешке, но хлеба я не увидел. Страх всею тяжестью упал на меня, я покачнулся - и расхохотался. Что же еще оставалось делать? Услышав свой смех, я понял, почему смеется мой спутник - от отчаяния. Замолчали мы тоже внезапно, оба одновременно.

- Какой же я дурак! - крикнул я, все еще не сдаваясь. - Нет, это непростительно! Я совершенно забыл купить в Пресбурге хлеба. Эта женщина все болтала, и я, наверное, оставил на прилавке...

Ужин у нас был мрачный, ели мы молча, не глядя друг на друга и не подкладывая веток в огонь. Потом мы помыли посуду, приготовили все к ночи, закурили. Странный звук, который я сравнил бы с гонгом, почти не умолкал, тишина непрестанно звенела, и тихий звон не распадался на отдельные ноты. Чаще всего звенело над головой, словно крылья рассекали воздух, а вообще-то звук этот был повсюду, он просто обложил нас со всех сторон. Описать его невозможно, я не найду подобия приглушенному звону, обволакивающему пустынный край болот и низеньких ив.

Когда этот "гонг" зазвенел громче обычного, прямо над головой, друг проговорил:

- Такого звука никто не слышал. Его нельзя описать... разве что так: он нечеловеческий, не ведомый людям.

Страх вновь овладел мною. Он словно рождался из древнего ужаса, что глубже самых жутких воспоминаний или фантазий. Мы сбились с пути, сбились и забрели туда, где очень опасно, но понять ничего нельзя; туда, где рядом границы какого-то неведомого мира. Завеса между мирами истончилась именно здесь; через это место, как через скважину, глядят на землю неземные невидимые существа. Если мы задержимся здесь, нас перетащат за эту завесу, лишат того, что мы зовем "нашей жизнью", только не физически, а через разум, через душу. В этом смысле мы и станем, как сказал мой спутник, жертвами.

Мелочи свидетельствовали о том же, и сейчас, в тишине, у костра, их нетрудно было заметить. Самый воздух усилил все и странно исказил - выдра в реке, перекрестившийся гребец, ползущие ивы утратили свою естественную суть и обрели суть иную, нездешнюю. Изменение это было новым не только для меня, но и для них, для всех. Люди еще не знали такого. Поистине мы видим другой порядок бытия, неземной в прямом смысле слова.

Загорелое, обветренное лицо друга стало совершенно белым. И все-таки из нас двоих он был сильнее.

- Бежать бесполезно, - он высекал слова тоном врача, устанавливающего диагноз. - Лучше сидеть и ждать. Это не физические силы. Те, кто здесь, рядом, махом убьют стадо слонов. Спасение у нас одно - сидеть тихо. Может быть, нас спасет то, что мы ничтожны, незаметны.

В моей голове пронесся рой вопросов, но слов я не нашел.

- Понимаешь, они знают, что мы здесь, - продолжал он, - но не нашли нас, не засекли, как теперь говорят. Вот и пробуют, ищут, как, например, ищем мы, где утечка из газовых труб. Весло, байдарка, еда именно это и доказывают. Наверное, они чувствуют нас, но не могут разглядеть. А чувствуют они наше сознание. Значит, оно должно быть как можно тише. Надо следить за мыслями, иначе нам конец.

- Ты хочешь сказать "смерть"? - еле выговорил я, холодея от ужаса.

- Нет, куда хуже, - ответил он. - Смерть - это уничтожение, или, если ты веришь, освобождение из плена чувств. Сам ты не меняешься, если тела уже нет. А тут - изменишься, станешь другим, потеряешь себя. Это гораздо страшнее смерти, тебя даже не уничтожат. Мы по случайности разместились в том самом месте, где их мир соседствует с нашим, завеса тут очень тонка, она протерлась... вот они и знают, что мы где-то здесь.

- Кто это знает? - спросил я.

Я забыл о том, что ивы трепещут без ветра, и о том, что наверху, над головой, что-то звенит, - я обо всем забыл, кроме ответа, которого ждал и боялся свыше всякой меры.

Ответил он тихо, слегка склонившись над огнем, а лицо его так странно изменилось, что я стал глядеть в землю.

- Всю жизнь, - сказал он, - я остро чувствовал, что есть другой мир. Не далекий, просто другой. Там все время творится что-то важное, куда-то проносятся страшные существа, и по сравнению с их делами расцвет и упадок наших стран, судьба империй, армий, континентов - прах и пыль. Понимаешь, дела эти связаны с душой напрямую, а не косвенно, не с тем, в чем она себя выражает...

- Наверное, сейчас... - начал я, ибо мне показалось, что он сошел с ума. Однако поток его речи нельзя было остановить. Он говорил:

- Ты думаешь, это духи стихий, а я думал - это боги. Но сейчас скажу - оба мы не правы. И богов, и духов можно понять, они общаются с людьми, связаны с ними в жертве и молитве. А эти существа совершенно чужды людям, и мир их граничит здесь с нашим по чистой случайности.

Все это почему-то было убедительно, но мысль об этом - в тишине, в темноте, на заброшенном острове - так пугала меня, что я вздрогнул.

- Что же ты предлагаешь? - снова начал я.

- Заклание, - продолжал он, - жертва может спасти нас, отвлечь их, пока мы не уйдем, Так бросают волкам собаку, Только... нет, не вижу, каким образом здесь можно принести жертву.

Я глупо глядел на него. Глаза его жутко светились. Он немного помолчал, потом произнес:

- Конечно, это все ивы. Ивы скрывают их, но они нас вынюхивают. Если заметят, что мы боимся, нам конец, мы пропали. - И он так спокойно, твердо, просто взглянул на меня, что я уже не мог усомниться в его нормальности. Он был совершенно здоров.

- Продержимся эту ночь, - прибавил он, - Тогда сможем уйти незаметно... нет, незамеченно.

- Ты действительно думаешь, что жертва... - еще раз начал я.

Странный звук опустился совсем низко, к нашим головам, но замолчал я не от этого.

- Тише! - прошипел мой друг, подняв руку, и лицо его было поистине страшным. - Не называй их. Назовешь - и расколдуешь, имя - это ключ. Единственная надежда - не замечать их, тогда и они нас не заметят.

Я помешал в костре, чтобы тьма не завладела всем. Никогда не тосковал я по солнцу так отчаянно, как тогда, в жуткой летней ночи.

- Ты не спал прошлую ночь? - внезапно спросил он.

- Плохо, и то уже на рассвете, - осторожно ответил я, пытаясь выполнить его наказ, судя по всему, правильный. - Конечно, при таком ветре...

- Да, да, - прервал он. - А другие звуки?

- Значит, ты их слышал? - удивился я.

- Шажки и перестук, - сказал он и, поколебавшись, прибавил: - И тот звук, другой...

- Над палаткой? - уточнил я. - Когда на нас что-то навалилось?

Он многозначительно кивнул.

- Как будто мы стали задыхаться... - уточнил я снова.

- Да, в каком-то смысле, - согласился он. - Мне показалось, что воздух потяжелел... страшно потяжелел, вот-вот раздавит.
- А это? - не унимался я, твердо решив вымести все из головы и показывая пальцем вверх, туда, где гудел невидимый гонг, утихая иногда, словно ветер.

- Это их звук, - прошептал мой спутник. - Звук их мира. Перегородка очень тонкая, он как-то просачивается. Вслушайся получше, он не сверху, он всюду. Он в этих ивах. Ивы и гудят, здесь они знаменуют враждебные нам силы.

Толком не уяснив, что он хочет сказать, я все-таки с ним соглашался. Мы думали одно и то же, я чувствовал так же, хотя не умел во всем разобраться. Еще мгновение - и я бы проговорился о тех фигурах и ползучих ивах, но он внезапно приблизил лицо ко мне прямо над костром, и я услышал его шепот. Как спокоен был мой спутник, как тверд, как владел собой и событиями! А я-то много лет считал его эмоционально глухим...

- Слушай, - шептал он, - мы должны вести себя как ни в чем не бывало: жить как жили, спать, есть... Притворимся, что мы ничего не чувствуем и не замечаем. Это связано только с сознанием. Чем меньше мы думаем, тем легче уйти. Главное, не думай, мысли сбываются!

- Хорошо, - выговорил я, задохнувшись от его слов и от всех этих странностей, - хорошо, постараюсь, только скажи... Скажи мне, что это за дырки в песке, воронки?

- Нет! - крикнул он, забывшись от волнения. - Я не смею, просто не смею выразить это словами. Если ты сам не угадал, и прекрасно, не старайся. Они объяснили мне, а ты делай всё, что можешь, чтобы тебе не объяснили.

Он снова шептал; я не настаивал. Ужаса хватало и так, больше бы я не вынес. Разговор закончился, мы молча, сосредоточенно курили.

И тут что-то случилось, вроде бы мелочь, но когда нервы очень натянуты, большего и не надо. Я стал иначе видеть. Взглянув случайно на свою парусиновую туфлю - они лучше всего для байдарки - я заметил дырочку на носке и вспомнил лондонскую лавку, продавца, который никак не мог найти нужный размер, другие подробности будничной, но полезной покупки - и тут же вернулся здравый, современный, скучноватый мир, к которому я привык там, дома. Мне представились ростбиф и эль, автомобили, полисмены, дюжина других вещей, воплощавших обыденность, быт. Сказалось это сразу, я даже удивился. Что бы ни послужило причиной, напряжение стало ослабевать.

- Чертов язычник! - заорал я, громко смеясь. - Фантазер! Идиот! Суеверный идоло...

Я остановился - страх накатил снова - и попытался погасить самый звук своего голоса, только бы загладить кощунство. Спутник мой, конечно, тоже услышал странный вопль над нами, во тьме, и ощутил перепад воздуха, словно что-то к нам приблизилось.

Его загорелое лицо снова побелело. Он встал, выпрямился, как палка, и посмотрел на меня.

- Теперь, - беспомощно проговорил он, - нам надо уходить, мы не можем оставаться. Сложим все и поплывем вниз по реке.

Говорил он сбивчиво, дико, охваченный ужасом - тем ужасом, которому долго противился и который его настиг.

- В темноте? - вскричал я, трясясь от страха после моей истерической выходки, но все еще соображая лучше, чем он. - Ты с ума сошел! Река разлилась, у нас одно весло. Да и вообще, мы только уйдем глубже в их мир! Впереди, на пятьдесят миль, одни ивы, ивы, ивы!

Он даже не сел, а рухнул на землю. Природа похожа на калейдоскоп, и теперь наши роли поменялись: распоряжался я. Разум его, кажется, достиг точки, с которой начинается безумие.

- Зачем ты это сделал? - прошептал он в самом искреннем ужасе.

Я обошел костер, опустился на колени, взял его руки в свои и посмотрел в испуганные глаза.

- Разожжем костер, - твердо сказал я, - и ляжем спать. Когда взойдет солнце, как можно быстрее поплывем к Коморну. А сейчас вспомни свой совет, не думай о страхе!

Мой друг молчал, и я понял, что возражать он не станет. Немного легче было и от того, что оба мы пошли за хворостом. В темноте мы держались вместе, почти касались друг друга, пробираясь вдоль берега, сквозь кусты. Над головой постоянно гудело, но мне показалось, что звуки становились тем громче, чем дальше уходили мы от костра.

В самой гуще ив, где еще оставался хворост, принесенный раньше рекой, кто-то схватил меня, да так крепко, что я упал на песок. Это был мой спутник. Он просто рухнул на меня и цеплялся, ища поддержки, коротко и тяжело дыша.

- Смотри! - прошептал он. - Господи, да посмотри же! - и я впервые в жизни понял, что такое слезы ужаса. Голос его дрожал от рыданий, а сам он показывал на костер, который был футах в пятидесяти. Я посмотрел, и, честное слово, сердце у меня, хоть на миг, но остановилось. В смутном полусвете что-то двигалось. Видел я плоховато, словно сквозь марлевый занавес, но различил, что это - не человек и не зверь. Мне показалось, что оно - такой величины, как несколько животных, скажем, две или три лошади, и движется очень медленно. Швед различил то же самое, но назвал иначе - позже говорил, что видел кущу низеньких деревьев, которая колыхалась и клубилась, как дым.

- Я видел это сквозь кусты, - рыдал он. - Оно спускалось. Да смотри ты! Движется сюда! Господи, Господи... - И вскрикнул, словно взвизгнул: - Нашли!

Я увидел, что странная штука приближается к нам. Рухнул в кусты. Не выдержав тяжести, они громко хрустнули - на мне лежал еще и мой спутник - и мы шевелящейся кучей повалились на песок. Плохо понимая, что же с нами творится, я чувствовал, что невыносимый ужас просто обдирает нервы, крутит их так и сяк. Глаза я зажмурил, в горле стоял комок, сознание как-то расширялось, а потом, почти сразу, я ощутил, что оно уходит, и я сейчас умру.

Острая боль пронзила меня. Я успел подумать, что это мой спутник вцепился, падая, но позже он говорил, что боль меня и спасла. Из-за нее я забыл о них, в то самое мгновение, когда они почти нашли нас. Я подумал о другом, и они меня не поймали. Он же сам потерял сознание, и это спасло его.

Так говорил мой друг, а я знаю только, что через какое-то время определить его невозможно - я выбирался из сети ивовых веток, а он стоял впереди, протягивал мне руку. Растерянно глядя на него, я не знал, что и сказать. Он говорил:

- Я потерял сознание, вот и спасся. Перестал о них думать.

- Ты чуть не сломал мне руку,- откликнулся я. Более связных мыслей у меня не было.

- Это спасло тебя! - сказал он. -Мы их куда-то отогнали. Больше не гудит. Их нет хотя бы сейчас!

Истерический хохот снова накатил на меня, а там и на него, мы тряслись от целительного смеха. Стало гораздо легче, мы вернулись к костру, подложили хворосту - огонь разгорелся. Тогда мы увидели, что палатка упала и лежит кучей на земле.

Мы стали ее поднимать, то и дело спотыкаясь.

- Это все воронки, - сказал швед, когда палатка уже стояла, а костер освещал несколько ярдов. - Ты смотри, какие они большие!

Вокруг палатки и у костра не было никого, зато были воронки, следы вроде тех, что мы видели, но гораздо глубже и шире - красивые, круглые и такие глубокие, что в них уместилась бы вся моя нога, до колена.

Мы молчали. Мы знали оба, что самое безопасное - уснуть, и легли, забросав огонь песком. Мешок с едой и весло мы взяли в палатку, байдарку положили так, чтобы касаться ее ногами. Любое движение, самое малое, разбудило бы нас.

5

Я твердо решил не засыпать, но так устал и душой, и телом, что сон почти сразу окутал меня блаженной пеленой забвения. Помогло этому и то, что спутник мой уснул, хотя поначалу беспокоился и часто просыпался, чтобы спросить, "слышал ли я..." Ворочаясь на пробковом матрасе, он говорил, что палатка движется, река затопила остров, и я выходил, смотрел, успокаивал, так что он расслабился, задышал ровнее, потом захрапел, а я впервые в жизни обрадовался храпу.

Проснулся я потому, что стало трудно дышать. Лицо мое покрывала простыня, на ней было еще что-то, и мне показалось, что спутник мой перекатился ко мне со своего матраса. Окликнув его, я сел и тут же понял, что палатку окружили. Мелкий перестук слышался снова; ночь пропиталась ужасом.

Я опять окликнул друга, погромче, он не ответил, но храпа не было, брезентовая дверца болталась. "Так нельзя", - подумал я и подполз к ней в темноте, чтобы ее покрепче зашпилить, и только тут понял, что я один, спутник мой куда-то делся.

Вылетев из палатки как сумасшедший, я очутился в потоке гулкого звона, который просто хлестал с неба, словно и он обезумел. Гудело так, будто вокруг слетелись тучи невидимых пчел. Воздух стал гуще, мне было трудно дышать.

Заря еще не занялась, но слабый свет поднимался от тонкой белой полоски у горизонта. Ветра не было. Я мог разглядеть кусты и реку за ними и бледные пятна песка. Бегая по острову, я выкликал имя друга, орал как нельзя громче какие-то бессвязные слова. Голос тонул в ивах, его заглушало гудение, он умирал в нескольких футах. Я кинулся в самую заросль, стал пробиваться, спотыкаясь о корни, царапал лицо о враждебные ветки.

Внезапно я вышел на чистое место и увидел между водой и небом темную фигуру. Друг мой стоял одной ногой в воде! Еще секунда - и поток его унесет.

Я бросился на него, обхватил руками, вытащил на песок. Конечно, он боролся изо всех сил, издавая при этом странный звук, похожий на это проклятое гудение, и выкрикивая странные фразы о том, что пойдет туда, к ним, "дорогой воды и ветра". Позже мне не удалось припомнить все, что он кричал, но тогда меня просто мутило от ужаса и удивления. Наконец я дотащил его до палатки, где все-таки безопасней, бросил на матрас и, как он ни бился, ни ругался, держал, пока припадок не кончился.

Произошло это очень быстро, он сразу затих, да и звуки резко замолкли - и гул, и перестук. Наверное, это было самым странным из всего, что с нами случилось; друг мой открыл глаза, повернул ко мне измученное лицо так, что заря осветила его слабым светом, и сказал как испуганный ребенок:

- Ну, ты меня спас!.. Все прошло, они нашли вместо нас другую жертву.

Потом откинулся на матрас и заснул буквально тут же, сразу, просто выключился, а храп его был таким здоровым, словно ничего не случилось и он не предлагал в жертву свою жизнь. Когда солнце разбудило его часа через три (я все это время ждал), было ясно, что он забыл, как чуть не утопился, и я решил не беспокоить его, не спрашивать.

Проснулся он легко; как я уже говорил, его разбудило солнце, стоявшее в безветренном небе, он сразу вскочил и принялся разводить костер. Мы пошли умыться, я насторожился, но он не ступил в воду, только ополоснулся и заметил, что вода очень холодная.

- Река спадает, - сказал он. - Это хорошо.

- И гудеть перестало, - откликнулся я. Он посмотрел на меня спокойно, своим обычным взглядом. Конечно, он помнил все, кроме своей попытки.

- Все прошло, - сказал он, - потому что... И запнулся. Я помнил, что он произнес перед обмороком, и решил узнать все.

- Потому что они нашли другую жертву? - подсказал я.

- Вот именно, - ответил он. - Я в этом так же уверен, как в том... Ну, опасности нет.

Он с любопытством огляделся. Солнечный свет пятнами лежал на песке. Ветра не было. Ивы стояли тихо. Он медленно встал.

- Пойдем, - сказал он.

Мы побежали, он - впереди, я - сзади. Он держался у воды, тыкал палкой в песчаные пещерки и бухточки, в крохотные заводи.

- Вот! - закричал он наконец. - Вот. Голос его вернул страхи этих суток, я подбежал к нему. Он показывал на что-то большое, черное, наполовину лежащее в воде, наполовину - на песке. Видимо, оно зацепилось за изогнутые корни, и вода не могла его унести. Несколько часов назад это место было залито.

- Смотри, - спокойно сказал он. - Вот она, жертва. Благодаря ей мы спаслись.

Взглянув через его плечо, я увидел тело. Спутник мой перевернул его палкой: это был крестьянин. Несомненно, он утонул совсем недавно, а приплыл сюда, когда рассветало - когда кончился кошмар.

- Надо его похоронить, - сказал мой друг.

- Да, конечно, - ответил я. Все-таки меня знобило; этот несчастный утопленник внушал какой-то нездешний ужас.

Друг пристально и непонятно посмотрел на меня, потом стал спускаться ниже. Течение порвало одежду, унесло лоскутья, грудь у крестьянина была голая.

На полпути мой друг остановился и поднял руку, предупреждая об опасности. То ли я поскользнулся, то ли слишком разогнался, но врезался в него. Он отпрыгнул. Мы свалились на твердый песок, ногами в воду, и коснулись трупа.

Спутник мой пронзительно вскрикнул. Я отскочил, словно в меня стреляли.

В то самое мгновение, когда мы коснулись тела, от него, прямо от него, поднялся вверх громкий, гулкий звук. Воздух задрожал, словно мимо нас пролетели какие-то существа и скрылись, постепенно исчезая в небе. Да, все было точно так, будто они работали, а мы их спугнули.

Спутник мой вцепился в меня, я, кажется, - в него, но прежде, чем мы опомнились, мы увидели, что движение это повернуло труп и освободило его из неволи. Через секунду-другую утопленник лежал лицом вверх, как бы глядя в небо. Еще через секунду его бы унесло.

Мой друг кинулся его спасать, что-то крича насчет "приличных похорон", - и вдруг упал на колени, закрыв руками глаза. Я подбежал к нему.

И увидел то, что видел он.

Когда утопленник перевернулся, оказалось, что лицо и грудь испещрены лунками, точно такими, как песчаные водовороты, которые мы видели по всему острову.

- Их знак... - услышал я. - Их страшный знак! Когда я снова поглядел на реку, она исполнила свою работу, унесла тело, и мы уже не могли ни спасти его, ни разглядеть: оно кувыркалось на волнах, словно выдра.
__________________
På natten när det är kraftig... vi ska drabbas av hans öde!
старый 30.08.2010, 02:35   #59
Senior Member
 
аватар для Alland
 
Регистрация: 03.2007
Проживание: Wotan's Reich
Сообщений: 13.443
Записей в дневнике: 3
Репутация: 50 | 16
По умолчанию ответ: Любимые рассказы (не самые известные и не самые большие)

Цитата:
Ken посмотреть сообщение
Князь бросил мельнику горсть денег, оторвал от дерева узду коня своего, вскочил в седло, и застучали в лесу конские подковы. Потом топот замер в отдалении, и лишь колесо в ночной тиши продолжало шуметь и вертеться.
Напомнило,как Богун у Гарпины судьбу пытал("Огнём и Мечом)
старый 31.08.2010, 14:33   #60
Junior Member
 
Регистрация: 07.2010
Сообщений: 15
Репутация: 0 | 0
По умолчанию ответ: Любимые рассказы (не самые известные и не самые большие)

Здравствуйте.
Может, этот рассказ не входит в разряд "не самых известных", но... уж точно - "самый любимый".
В.Короткевич "Ладья отчаяня" ("Ладдзя роспачы"). Текст рассказа выкладывать не буду, но если что, то почитать можно здесь на русском и беларусском языках.

А еще Стары Ольса в 2004 году выпустили "аудиоповесть по мотивам произведения"

Список треков:
01 - Выліваха (11:01)
02 - Бона Сфорца (8:32)
03 - Смерць (7:00)
04 - Ладдзя (6:59)
05 - Рагачоўцы (2:21)
06 - Шыпшына (2:59)
07 - Бярозка (3:23)
08 - Бераг смерці (7:02)
09 - Гульня (6:49)
10 - Другая гульня (7:58)
11 - Дарагі дар (6:41)
12 - Вяртанне (5:01)
Sponsored Links
Для отправления сообщений необходима Регистрация

опции темы

Похожие темы для: Любимые рассказы (не самые известные и не самые большие)
Тема Автор Разделы & Форумы Ответов Последнее сообщение
Любимые стихи Erichka Литература 964 17.07.2017 23:24
Любимые животные Jormundgand Избушка 143 03.08.2010 15:08
Исторические или фэнтези рассказы о викингах (собственного сочинения) volkov_vs Литература 55 05.08.2009 11:17
Весёлые рассказы с картинками - Сколько стоит квартира в Москве? Nik Общие статьи 4 13.06.2008 21:39
Почему все мои рассказы полное дерьмо? Miol Архив 2004 14 20.05.2004 16:10


На правах рекламы:
реклама

Часовой пояс в формате GMT +4. Сейчас: 00:37


valhalla.ulver.com RSS2 sitemap
При перепечатке материалов активная ссылка на ulver.com обязательна.
vBulletin® Copyright ©2000 - 2017, Jelsoft Enterprises Ltd.