Valhalla  
вернуться   Valhalla > Тематические форумы > Литература
Регистрация



Для отправления сообщений необходима Регистрация
 
опции темы
старый 30.07.2013, 22:19   #81
Senior Member
 
аватар для MeTaNik
 
Регистрация: 06.2009
Сообщений: 7.038
Репутация: 69 | 9
По умолчанию

Цитата:
Klerkon посмотреть сообщение
ползет по потолку женщина о четырех руках, с черной черепашьей харей и с плоской поясницей и вроде бы направляется к госпоже.
Klerkon, Вы себе это хоть на минутку ПРЕДСТАВЛЯЕТЕ? В воображении? этож можнож не спать сутки потом...
вот никогда не могла читать японский и китайский фольклор из за такого. Эти все Лисы оборотни, звериные духи))...и они такие ЖИВЫЕ. Брррр
Сегодня
Реклама

Ссылки от спонсора

старый 30.07.2013, 23:08   #82
She
Senior Member
 
аватар для She
 
Регистрация: 08.2011
Проживание: Møre og Romsdal
Сообщений: 5.153
Репутация: 15 | 7
По умолчанию

М. Веллер "Испытатели счастья"
Цитата:
Мы раскопали безропотного лаборанта словарного кабинета, упоенно
забаррикадировавшегося от действительности приключенческой литературой, и
сделали из него классного зверобоя на Командорских островах.
Лаборант-зверобой забрасывал нас геройскими фотографиями которые годились
иллюстрировать Майн Рида, а потом затосковал о тихом домашнем очаге.
Хочешь - имеешь: получай очаг. Думаете, он успокоился? Сейчас!
Захотел обратно на Командоры, а через месяц вернулся к упомянутому очагу и
попытался запить, красочно повествуя соседям о тоске дальних странствий и
клянча трешки. Паршивец, тебе же все дали! Ну, от запоя-то его мигом
излечили...
- Лесоруб канадский! - ругался Игорь. - В лесу - о бабах, с бабами -
о лесе!..
Пробовали и обратный вариант: нашли неустроенного, немолодого уже
мужика, всю жизнь пахавшего сезонником по Северам и Востокам, с геологами
и строителями, и поселили в Ленинграде, со всеми делами. Через полгода у
него обнаружился туберкулез, и он слал нам открытки из крымского
санатория...
Цитата:
Мерзавцы, Люсенька, - как, впрочем, и стервы, - самый полезный в
любви народ. Вы рассыпаете пудру... Судите: они потому и пользуются
бОльшим успехом, чем добропорядочные граждане, что являются объектами
направленных на них максимальных ощущений. Они "душевно недоставаемы" -
души-то там может и вовсе не быть, достаточна малая ее имитация. Но
поведением то и дело играет доступность: мол, вот-вот - и я всей душой, не
говоря о теле, буду принадлежать только тебе. Обладать таким человеком -
как достичь горизонта. Потребители! - они потребляют другого, и этот
другой развивает предельную мощность душевных усилий, чтоб наконец
удовлетворить любимого, счастливо успокоиться в долгожданном равновесии с
ним. Они натягивают все душевные силы любимого до предела, недостижимого с
иным партнером, добрым и честным.
Кроме того, они попирают мораль, что неосознанно воспринимается как
признак силы: он противопоставляет себя обычаям общества!
Они - как бы зеркальный вариант: зеркало отразит вам именно то, что
вы сами изобразите, но за холодной поверхностью нет ничего... Продувая
мундштук папиросы, держите ее за другой конец, табак вылетит... Но именно
в этом зеркале душа познает себя и делается такой, какой ей суждено, какой
требуется некоей вашей глубинной, внутренней сущностью, чтоб силы жизни
явили себя, а не продремали втуне...
Конечно, если человек теряет голову - то не все ли равно, сколько там
было мозгов... Опыт полезен вот чем: да, интеллект составляется к
пятнадцати годам - но ведь способность решать задачи - это прежде всего
способность правильно их ставить. Нет?
Vanite сказал(а) спасибо.
старый 30.07.2013, 23:18   #83
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 12.131
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 14
По умолчанию

Гань Бао (IV в. н.э.). «Записки о поисках духов» («Соу шэнь цзи»).

Гань Бао служил придворным историографом династии Восточная Цзинь, правившей в Южном Китае — периода смут и упадка. Будучи выходцем из военного сословия, вырос в период т.н. «Троецарствия» (Вэй, Шу и У) и проявил себя на государственной службе. В 314 г. получил титул Главы Управления истории, а через два года — в 316 г. н.э. — вынужден был вместе с императорским двором бежать из столицы Чанъани (Сиань) на юг — в город Цзянькан (Нанкин), ставший новой столицей, где, предположительно, и умер. В своей объемистой антологии, ставшей со временем образцом для подражания мастеров китайской прозы от Тао Юань Мина (V в. н.э.) до Пу Сун Лина (XVII в.) и Лу Синя (первая пол. XX в.), он собрал воедино народные мифы и легенды, городские анекдоты, выдержки из летописей и записи из гадательных книг.

Опубликованная полностью на русском языке (сам Клеркон прочитал отдельные новеллы из нее еще в детстве, добравшись до тома «Классическая проза Дальнего Востока» БВЛ — 1975 г. изд.) научным Центром «Петербурское востоковедение» в 1994 г. (пер. Меньшикова), она настолько полюбилась российским студентам и интеллегентам, что впоследствии не раз переиздавалась в популярной дешевой книжной серии изд-ва «Азбука-Классика»:



«Цзюань девятая.

IX.245.


В царстве Вэй наставником-тайфу Сыма И был усмирен Гунсунь Юань. Юань был казнен вместе с сыном.
А еще до того в доме Юаня не раз случались странности. Однажды на крышу взобралась собака в шапке-тюрбане, облаченная в алые одежды. А то какой-то мальчик, неизвестно откуда взявшийся, оказался сваренным в горшке.
[людоеды! — прим. Клеркона] Или на Северном рынке в Сянпине родился кусок мяса, в длину и в окружности в несколько чи. Была у него голова, глаза, рот, морда — и хотя не было ни рук ни ног, это существо передвигалось. Гадатель сказал:
— Есть форма, но незавершенная; есть тело, но безгласное. Значит — царство будет уничтожено...


IX.249.

Юй Лян, по второму имени Вэнь-Кан, уроженец Яньлина, был наместником в Цзинчжоу. Однажды он зашел в отхожее место и в яме обнаружил какую-то тварь, почти квадратной формы, оба глаза у нее были совершенно красные, а тело излучало сияние. [зелёное? Пить надо меньше, даже чая Пу-Эр! — замеч. Клеркона] Она постепенно выползала из земли. Юй Лян откинул рукава и ударил тварь кулаком. В ответ послышался какой-то неясный звук, [«Бле-е-е-е!» — прим. Клеркона] и она втянулась обратно в землю. После этого Юй Лян слег в болезни. Маг Дай Ян сказал:
— В прежнее время, когда случился мятеж Су Цзюня, вы возносили молитвы в кумирне Белого Камня и обещали принести в дар вола, но так и не вспомнили об этом. Потому вы наказаны духом этой кумирни, и спасти вас нельзя.
На следующий год Юй Лян и в самом деле умер...
[от алкоголизма? — гипот. Клеркона]

Цзюань одиннадцатая.

XI, 270.


Ханьский император У-ди (II в. до н. э.) отправился в путешествие на Восток. Когда он еще не выехал из заставы Ханьгугуань, какая-то тварь перегородила ему дорогу. Длиной она была в несколько чжанов, [один чжан — около 3 метров! — прим. Клеркона] видом походила на вола, у нее были черные глаза с мерцающими зрачками. Четыре ноги вросли в землю, так что невозможно было сдвинуть ее с места. [кунг-фу надо заниматься больше! — прим. Клеркона] Все чиновники дрожали от страха!
Тогда Дунфан Шо
[известный даос и прорицатель — прим. Клеркона] посоветовал окропить эту тварь вином. Вылили на нее несколько десятков ху — тварь рассеялась. Император потребовал объяснений. Было сказано:
— Тварь эта зовется Невзгода. Она есть порождение духа печали и, как установлено, возникла из беззаконий во время Цинь.
[хорошо известным современным россиянинам из фильмов «Герой», «Император и убийца», «Тень императора» и пр. — прим. Клеркона] Иногда связывают ее появление с другими преступными беззакониями. [неужели чеш...цей? — прим. Клеркона] Известно, что печали забываются за вином. [где ты, Бром-Гексил? — замеч. Клеркона] Поэтому-то вино и заставило эту тварь рассеяться.
— Да! — сказал император. — Вот чего может достигнуть муж, проникший в суть вещей!
[и отправился квасить — замеч. Клеркона]

Цзюань семнадцатая.

XVII, 405.


Во время У в западном предместье уезда Цзясин жил некий Ни Янь-Сы. Как-то появилось привидение, которое входило в его дом, разговаривало с людьми, ело и пило как человек, но вида своего не являло. Одна служанка в семье Янь-Сы случалось поругивала старших в доме. Привидение доложило:
— А сегодня она вот что говорила!
[ябеда! — замеч. Клеркона]
Янь-Сы ее наказал, и она бранить его с тех пор не осмеливалась.
У Янь-Сы была младшая жена.
[развратники! — замеч. Клеркона] Привидение ее неотступно домогалось. Для изгнания беса Янь-Сы пригласил даоса. Приготовил вино и закуску, но привидение, достав нечистот из отхожего места, забросало этим угощение. Даос принялся не переставая бить в барабан, призывая на помощь духов. [самолично выдув пойло, бессовестно свалив все на духа? — ритор. вопрос Клеркона]
Но привидение схватило ночной сосуд, носивший название «лежащий тигр», уселось на возвышении для духов и принялось издавать звуки, напоминающие гудение рога. [проще говоря, пердеть — замеч. Клеркона]
Даос вдруг почувствовал холодок на спине, вскочил, расстегнул одежду — а там содержимое «лежащего тигра»! Даос бросил все и ушел. [и поделом жулью и пьяни! — замеч. Клеркона] Ночью под одеялом Янь-Сы тайком беседовал со своей старухой, они вместе сетовали на привидение. А привидение оказалось на потолочной балке и обратилось к Янь-Сы со словами:
— Вы тут с женой судачите обо мне, а я у вас балку перепилю!
[однако, терроризм! — замеч. Клеркона]
Послышались звуки: вжик-вжик. Янь-Сы, боясь, что балка переломится, осветил было ее огнем, но привидение сразу же огонь загасило, а звуки распиливаемой балки участились. Янь-Сы, опасаясь, что дом рухнет, выслал вон всех от мала до велика, еще раз взял огонь и увидел, что балка в полном порядке. Привидение же хохотало и спрашивало у Янь-Сы:
— Ну, что? Будете еще судачить обо мне?
Об этих проказах прослышал дяньнун
[собянин — примеч. Клеркона]
округа.
— Этот дух не иначе, как лис-оборотень, — определил он.
[кто бы сомневался! — замеч. Клеркона]
Привидение тотчас же заявилось к нему и доложило:
— Ты присвоил несколько ху
[один ху равен 100 литрам! — прим. Клеркона] казенного зерна и спрятал в таком-то месте. Опозорил свою должность — и еще смеешь судить обо мне? Сегодня же доложу в управление, пусть пришлют людей отобрать у тебя украденное.
Дяньнун перепугался и попросил помиловать его. С этой поры никто уже не осмеливался сказать что-то против привидения.
Через три года привидение ушло само. Куда девалось — неизвестно...


Цзюань восемнадцатая.

XVIII, 437.


В царстве Вэй во время правления Циского вана Фана под девизом Чжэн-ши начальником уезда Сянъи стал Ван Чжоу-Нань, уроженец владения Чжуншань. Вдруг из норы вылезла крыса, [животное НЕсвященное — прим. Клеркона] взобралась на деловой стол в гостиной и говорит:
— Ван Чжоу-Нань! Ты должен умереть в такую-то луну, в такой-то день.
Чжоу-Нань, ничего не ответив, бросился к ней, но крыса скрылась в норе. Потом, когда пришел названный срок, она появилась вновь — в чиновничьей головной повязке и черном одеянии.
— Чжоу-Нань, — заявила она, — в полдень придет твоя смерть.
Он опять промолчал, а крыса снова ушла в нору. Через некоторое время она показалась еще раз, потом скрылась, на ходу повторив те же слова. Время приближалось к полудню. Крыса вновь говорит:
— Раз ты, Чжоу-Нань, ничего не отвечаешь, мне больше деваться некуда.
Сказавши это, она перевернулась вверх лапами и издохла. Ее одеяние и головной убор пропали. Рассмотрели ее — это была обыкновенная крыса, ничем от других не отличавшаяся...


Цзюань девятнадцатая.

XIX, 440.


В округе Миньчжун, что в области Дунъе, есть горная гряда Юньлин, протянувшаяся на несколько десятков ли. [ли — около 400 метров — прим. Клеркона] В топях на северо-запад от нее обитал большой змей [по прозвищу Чингачгук — прим. Клеркона] длиной в семь или восемь чжанов и толщиною в десяток обхватов.
В этих местах распространено было устрашающее предание, гласившее, что змей навлекал гибель на военных наместников в Дунъе и подчиненных им высших чиновников.
[увы, не из партии «Единая Россия»! — замеч. Клеркона] Чтобы избежать бед, ему приносили в жертву волов и баранов. [потому как сами были не умнее последних! — замеч. Клеркона]
Но вот змей — то с помощью вещих снов, то с помощью пророчеств, ниспосланных шаманкам, [бо-о-ольших, по правде говоря, ханыг! — замеч. Клеркона] — стал сообщать людям свое желание получать на съедение девочек лет двенадцати-тринадцати. И военный наместник и начальники приказов были этим опечалены. Они велели разыскивать девочек, рожденных служанками, и дочерей из домов преступников и кормили ими змея. [сволочи — замеч. Клеркона] Когда наступал день жертвоприношений в восьмую луну, очередную девочку отправляли к выходу из его логова, змей выползал оттуда и заглатывал ее. Так продолжалось несколько лет. Уже девять девочек были принесены в жертву. Пришла пора очередного жертвоприношения — не могли найти подходящей девочки.
В уезде Цзянлэ в семье Ли Даня было шесть дочерей и ни одного сына. Младшую из дочерей звали Цзи. Она объявила, что готова пойти к змею. Но ее отец и мать даже слышать об этом не хотели.
— Прошу батюшку и матушку послушать мое суждение, — сказала им Цзи, — у вас шесть дочерей и ни одного сына. Одной дочерью больше, одной меньше — это все равно. Я, ваша дочь, не выказала такой преданности родителям, как Ти-Ин. Если я не смогу принести себя в жертву, значит, вы меня зря кормили и одевали. Рождение мое не пошло вам на пользу — так лучше мне умереть пораньше. А теперь за бренное тело вашей Цзи вы сможете получить малую толику денег. Что же тут плохого — так послужить родителям.
Отец и мать, любя и жалея ее, никак не соглашались. Но Цзи тайно ускользнула из дому, задержать ее не сумели. Властям она заявила, что ей нужен хороший меч и собака-змееяд.
Настало утро жертвоприношений восьмой луны. Она отправилась в храм и села там, спрятав за пазухой меч. Собаку тоже взяла с собой. Еще раньше она приготовила несколько даней
[один дань равен 60 кг — прим. Клеркона] рисовых оладий, политых медовым соусом, [«ням-ням-ням», ну, зачем я не змей? — замеч. Клеркона] и сложила их у входа в логово.
Змей выполз наружу — голова как жбан для зерна, глаза как зеркала, по два чи
[т.е. около 60 см — прим. Клеркона] в поперечнике. Привлеченный запахом лепешек, змей принялся их пожирать. Тогда Цзи спустила собаку. Собака впилась в змея, [в какое конкретно место, думаю, пояснять не надо? — замеч. Клеркона] а Цзи из-за ее спины нанесла несколько ударов мечом. От острой боли змей кинулся прочь, выбрался во двор и там издох.
Цзи вошла в логово, нашла в нем кости девяти девочек, вынесла их наружу и оплакивала в таких словах:


«Все вы трусливыми, слабыми были,
Пищей для змея вы послужили.
Сколь все это прискорбно!»


Потом девочка Цзи медленным шагом вернулась домой.
Весть о случившемся дошла до Юэского вана. Он посватался к Цзи, и она стала его супругой. Отца ее пожаловал начальником уезда Цзянлэ. Мать и старшие сестры — все получили награды.
С той поры в Дунъе не стало больше нечистых тварей. А песенку в народе поют до нашего времени...


XIX, 442.

Во время Ханьского У-ди наместником в области Янчжоу стал Чжан Куань. Ещё до этого два старика поспорили между собою из-за участка земли в горах. Они с тяжбой пришли в областное управление. Но за несколько лет дело о межах не было решено. Куань, просмотрев дело, велел им явиться. Вглядевшись в этих двух старцев, Куань по их виду заподозрил, что перед ним нелюди. Он приказал стражникам, вооруженным трезубцами, ввести тяжущихся в присутствие и спросил:
— Вы что за оборотни?
Старцы хотели удрать, но Куань крикнул: «Схватить их!» — и они превратились в змей...


Цзюань двадцатая.

XX, 455.


В Гучао однажды бурно разлились воды Цзяна, но вскоре вновь вернулись в старое русло. В одном из переулков осталась огромная рыбина весом в десять тысяч цзиней, [5 тонн — прим. Клеркона] погибшая через три дня. Весь округ собрался, чтобы ее съесть. [подобно голодным чукчам вокруг дохлого кита — замеч. Клеркона] Не ела только одна старая старушка. И вот ей явился некий старец, сказавший:
— Это был мой сын! К несчастью, с ним случилась такая беда. Ты одна не ела его, и я щедро тебя отблагодарю. Если у каменной черепахи возле восточных ворот глаза покраснеют, значит, город скоро провалится.
Старушка начала ходить туда и смотреть каждый день. Нашелся один сорванец, все время дразнивший ее — и старушка рассказала ему всю правду. Тогда сорванец решил над ней подшутить и покрыл глаза черепахи красной краской. Старушка увидела это и поспешила прочь из города. Появился отрок в синих одеждах. Он ей представился: «Я — сын дракона» — и повел старушку на гору. А город провалился, и образовалось на его месте озеро...»
Alland сказал(а) спасибо.
__________________
Кот — животное священное, а люди — животные не священные!

Последний раз редактировалось Klerkon: 31.07.2013 в 00:15.
старый 31.07.2013, 00:40   #84
Senior Member
 
аватар для MeTaNik
 
Регистрация: 06.2009
Сообщений: 7.038
Репутация: 69 | 9
По умолчанию

Цитата:
Klerkon посмотреть сообщение
мальчик, неизвестно откуда взявшийся, оказался сваренным в горшке
Цитата:
Klerkon посмотреть сообщение
родился кусок мяса, в длину и в окружности в несколько чи. Была у него голова, глаза, рот, морда — и хотя не было ни рук ни ног, это существо передвигалось.
Цитата:
Klerkon посмотреть сообщение
тварь, почти квадратной формы,
Цитата:
Klerkon посмотреть сообщение
Как-то появилось привидение, которое входило в его дом, разговаривало с людьми, ело и пило как человек
Цитата:
Klerkon посмотреть сообщение
Привидение ее неотступно домогалось.
Цитата:
Klerkon посмотреть сообщение
Приготовил вино и закуску, но привидение, достав нечистот из отхожего места, забросало этим угощение.
Цитата:
Klerkon посмотреть сообщение
Они велели разыскивать девочек, рожденных служанками, и дочерей из домов преступников и кормили ими змея.
Цитата:
Klerkon посмотреть сообщение
Вдруг из норы вылезла крыса, [животное НЕсвященное
Цитата:
Klerkon посмотреть сообщение
она появилась вновь — в чиновничьей головной повязке и черном одеянии.
Цитата:
Klerkon посмотреть сообщение
Рождение мое не пошло вам на пользу — так лучше мне умереть пораньше.
Цитата:
Klerkon посмотреть сообщение
кости девяти девочек
Цитата:
Klerkon посмотреть сообщение
Это был мой сын!
Цитата:
Klerkon посмотреть сообщение
Ты одна не ела его
Цитата:
Klerkon посмотреть сообщение
Если у каменной черепахи возле восточных ворот глаза покраснеют, значит, город скоро провалится.
KLERKON!!! Вы меня совсем, совсем не любите!!!
Klerkon сказал(а) спасибо.
старый 31.07.2013, 01:43   #85
Senior Member
 
аватар для Vanite
 
Регистрация: 05.2013
Сообщений: 1.131
Репутация: 1 | 0
По умолчанию

О природе хамства.
Эти двое сразу нашли друг друга.
"Ух ты!! А она ничего" - пронеслось у него в мозгу - "и место рядом свободно"
"Какой симпатичный! Вот бы сел рядом" - думала Она.
Он юлой проскользнул мимо замешкавшихся пассажиров и уселся рядом, стараясь сделать вид "Ну и что с того , что рядом сидит красивая женщина. Я просто в маршрутке еду."
"И пахнет от него приятно" - думала Она, демонстративно уставившись в окно - "ой, а бедро какое... Каменное прям. Молодец. Спортсмен наверное. И одет хоть и неброско, но со вкусом. И недешево. Я такую куртку видела. Аж 150 баксов стоит. Еще подумала, кто ж за такое столько денег отвалит.."
"Хорошааа..." - с замиранием сердца думал Он - "Бог ты мой! Да такая если поманит меня пальцем я брошу все и пойду за ней. Вот прямо отсюда. Вот прямо из маршрутки. Заговорить бы... Повод! Нужен повод заговорить! Спросить который час? Глупо. Она же видит часы у меня на руке. Спросить проеду ли я до улицы такой-то? Нет-нет. Не пойдет. Подумает , что не местный. Приезжий какой-то... Что ж делать-то? Я ж не прощу себе если не заговорю... А может просто - сказать Вы мечта моей жизни? Подумает я придурок, Синди Шелдона начитавшийся.Ой-ой-ой. Она ж меня ногой касается... Может случайно? Случайно , наверное. Маршрутка, качает, а я тут выводы делаю."
"Ногу мне прижимает потихоньку. Хорошо.. Не безразлична я ему значит. Боже мой, да я бы с таким жила бы всю жизнь. Детей бы ему родила. Раз спортсмен, наверное, не пьет не курит... Стой-стой-стой!!! На тех, что позволяют незнакомцу ногу себе прижимать в транспорте, ни один мужик не женится! Надо как-то дать понять, что я не такая!И построже, построже..."
- Молодой человек, вы не могли бы ногу убрать? Я понимаю, что вам так удобнее и грех шансы терять, но...
"Упс" - заливаясь краской подумал он - "вот тебе и красавица. Стервозная. Правильно говорили - стервы повсюду"
- Это еще вопрос кто тут ноги расставляет. Очень мне надо. Это вы ко мне жметесь. Я ж не возмущаюсь.
"Подлец" - подумала Она. - "Это же надо - на всю маршрутку... Стыд какой..."
- Знаем мы вас! Лишь бы в транспорте поприжиматья. Извращенец и хамло еще при том. Хоть в маршрутке не ездь! Мест свободных полно - так нет же. Обязательно рядом сядет какой-то.
- Да кому ты нужна, истеричка! - пересаживается Он на другое место.
- Пошел ты!
- Пошла ты!
"Это ж надо так в человеке ошибиться" - хором думают два в общем неплохих человека.

(Frumich)
Klerkon и She сказали спасибо.
старый 07.08.2013, 23:31   #86
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 12.131
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 14
По умолчанию

Винный Червяк.

Лю из Чаншаня имел жирное тело и до страсти любил пить.

Бывало, сидит один и наливает - глядь, кончен целый жбан! Из трехсот му [1 мy = 0,061 га] земли, лежащей у самого города, он почти половину засевал просом шу. Однако семья была богатая, позволяла себе решительно все, и его пьянство ее не стесняло.

Какой-то инородец-хэшан [т.е. ученый монах] увидел его и сказал, что в его теле сидит необыкновенная болезнь.

Лю сказал на это, что никакой болезни нет.

- Когда вы пьете, то ведь часто не пьянеете, не так ли?

- Да, бывает!

- Так вот это - винный червяк!

Лю остолбенел и стал просить монаха излечить его.

- Это легко, - сказал тот.

Лю спросил, какое тут потребуется лекарство, но монах сказал, что лекарства не нужно, и лишь велел ему лечь ничком на солнце, связал ему руки и ноги и на расстоянии приблизительно полуфута от головы поставил сосуд с отличным вином.

Едва прошло несколько минут, как Лю стала палить жажда и желание выпить. Аромат вина входил в нос. Алчный огонь жег внутренности. А он лежал и мучился тем, что не может выпить.

Вдруг он ощутил в глотке внезапно появившееся щекотанье. Он рыгнул, и вышла какая-то тварь, так прямо и свалившаяся в вино.

Развязали ему путы. Смотрят: красное мясо, длиною дюйма в три, вьется, движется, словно гуляющая в воде рыба. И рот, и глаза - все есть, как полагается, полностью.

Лю, пораженный зрелищем, бросился благодарить монаха и предложил ему денег, но тот не брал, а просил лишь отдать ему червяка.

- А что же вы будете с ним делать?

- Это, видите ли, живая суть вина. Набрать полный жбан воды, ввести туда червя, помешать - и получится чудеснейшее вино.

Лю попробовал. И в самом деле, так и есть!

С этой поры Лю возненавидел вино как своего врага. Тело стало худеть, да и дом с каждым днем все нищал и нищал, так что впоследствии не на что было ни пить, ни есть."


(Пу Сунлин. Из сб. "Рассказы о людях необычайных").
Krum-Bum-Bes сказал(а) спасибо.
старый 04.09.2013, 21:44   #87
Гость
 
Регистрация: 08.2011
Сообщений: 4.932
Репутация: 74 | 6
По умолчанию

Глава из книги Барбары Демик "Повседневная жизнь в Северной Корее"-"Лягушка в колодце":
Однажды летом, приехав домой на каникулы, Чон Сан стал свидетелем публичной казни. На протяжении нескольких дней по городу разъезжали грузовики с громкоговорителями, оповещавшими народ о дате и времени ее проведения. Глава инминбана ходил по квартирам, сообщая людям, что на их присутствие рассчитывают. Чон Сана такие зрелища не интересовали. Он ненавидел кровь и не желал смотреть, как страдает человек или животное. Когда ему было двенадцать лет, отец заставил его убить курицу. Дрожащими руками Чон Сан взял птицу за шею.

«Ты не мужчина, если не можешь этого сделать», — рычал отец. Чон Сан покорно опустил тесак, боясь больше отцовских насмешек, чем вида обезглавленной курицы. В тот день он отказался от ужина. А лицезреть человеческую смерть было для него совершенно невозможным. Он решил никуда не ходить. Но, когда настал назначенный день и все соседи отправились к месту казни, он обнаружил, что шагает вместе с толпой.

Работники органов госбезопасности превратили открытое место у реки в импровизированный зал суда, установив столы для участников процесса и систему усиления звука с двумя огромными колонками. Человека обвиняли в том, что он залезал на столбы линий электропередач и срезал с них медную проволоку для продажи.

— Вор нанес существенный урон государственной собственности. Преступление было совершено с намерением причинить вред общественному строю. Это акт предательства, акт помощи врагам социалистического государства, — с треском разносился через динамики голос прокурора.

Затем выступил человек, который должен был представлять интересы обвиняемого, но ничего не сказал в его защиту:

— Я утверждаю, что слова прокурора истинны.

— Таким образом, обвиняемый приговаривается к смерти, и казнь будет совершена незамедлительно, — заключил третий представитель суда.

Приговоренного привязали к деревянному столбу на уровне глаз, груди и ног. Расстрельная команда должна была выпустить по три пули в каждое из этих мест, перебив веревки, — всего девять, сверху вниз. Первой поникала безжизненная голова, и тело постепенно сползало к основанию столба. Аккуратно и быстро. Казалось, что расстрелянный склонялся, прося прощения за содеянное.

По толпе пробежал шепот. Видимо, не только Чон Сан считал, что смертная казнь — слишком суровое наказание для мелкого воришки. Электричества все равно не было. За те несколько метров проволоки, которые украл этот человек, он, вероятно, получил всего лишь пару мешочков риса.

— Как жалко! У него осталась младшая сестра, — услышал Чон Сан где-то у себя за спиной.

— Две сестры, — поправил другой голос.

Чон Сан понял, что родители приговоренного, надо полагать, уже умерли. У несчастного не нашлось влиятельных родственников или друзей, которые могли бы за него вступиться. Наверное, он из бедной семьи. Возможно, сын шахтера, как те дети, которых учит Ми Ран.

Пока Чон Сан думал об этом, прозвучали выстрелы. Голова. Грудь. Ноги.

Голова раскололась, словно бутылка с водой. Кровь смешалась с грязью, почти добрызнув до зрителей. Чон Сану показалось, что его сейчас стошнит. Он развернулся, выбрался из толпы и пошел домой.

Для Чон Сана поездки в Чхонджин часто оборачивались неприятными открытиями. В университете он был огражден от большинства бед, обрушившихся на страну. Его хорошо кормили, почти каждый вечер в общежитии горел свет. Студенты лучших университетов Пхеньяна были в числе привилегированных жителей привилегированного города. Но, когда Чон Сан покидал университетский кокон, реальность беспощадно била ему прямо в лицо.

Все места, связанные для него с приятными воспоминаниями, — рестораны, куда его водили ребенком, кинотеатр, где он впервые увидел Ми Ран, — давно закрылись. Электричество давали очень редко, только по большим праздникам, например в День рождения Ким Ир Сена или Ким Чен Ира.

Вечера дома проходили в потемках под непрестанные жалобы родителей. Богатый токийский дедушка скончался, а другие японские родственники не были так щедры, как он. Ревматизм матери настолько обострился, что она больше не могла ходить на рынок или шить на драгоценной швейной машинке, которую привезла из Японии.

Каждый вечер повторялось одно и то же. Отец усаживался курить, и в темноте светился горящий кончик его сигареты. Он выпускал облако дыма и громко вздыхал, как бы предваряя очередную плохую новость.

— Знаешь, кто недавно умер? Помнишь...

Отец называл имена преподавателей старшей школы, где учился Чон Сан. Учитель математики. Учительница китайского. Учитель литературы, который тоже увлекался кино и давал Чон Сану почитать журнал, где писали о восточноевропейских фильмах и роли кинематографа в борьбе с империализмом. Все педагоги были интеллектуалами в возрасте за пятьдесят, не обладавшими какими-либо практическими умениями, которые помогли бы им выжить, после того как зарплату перестали платить. Раньше Чон Сан часто заходил в гости к своим школьным учителям, приезжая домой из Пхеньяна. Они всегда были рады видеть ученика, который так хорошо устроился в жизни. Теперь молодой человек избегал встреч с людьми из школы. Он не хотел узнавать, кто еще умер.

Умирали не только пожилые. Мать Чон Сана говорила ему об одноклассниках, ставших жертвами голода, о ребятах, которые не поступили в университет и им пришлось идти в армию. Чон Сан потерял с ними связь, но успокаивал себя мыслями о том, что они переживут это трудное время: ведь военнослужащих должны были обеспечивать продовольствием в первую очередь. В конце концов, сам Ким Чен Ир провозгласил сонгун, то есть приоритет оборонных нужд. Даже школьники должны были во всем себе отказывать ради того, чтобы сильная армия могла защитить их от бомб американских ублюдков.

Но теперь Чон Сан понимал, что все это неправда. Солдаты, которых он встречал в окрестностях Чхонджина, выглядели, как оборванцы. Ремни из искусственной кожи утягивали форму, болтавшуюся на исхудалых фигурах. Парни страдали от недоедания, а ростом многие из них были всего метр пятьдесят. (Корейской армии в начале 1990-х пришлось снизить ростовой ценз со 160 до 150 см из-за слабого физического развития молодого поколения.) По ночам солдаты покидали свои посты и забирались в частные огороды, где откапывали горшки с кимчхи и таскали овощи.

Большинство соседей окружили свои дома заборами, невзирая на правила, запрещавшие возводить ограды выше полутора метров, чтобы полицейские могли заглядывать во дворы. Как бы то ни было, три раза ворам удавалось перебраться через забор во двор дома Чон Сана и разграбить огород. Они забирали чеснок, картошку, капусту. Отец Чон Сана вел тщательные записи в журнале, отмечая, какие семена были посеяны и сколько времени занимает созревание урожая. «Дождались бы хоть, пока овощи поспеют!» — сокрушался он.

Мать Чон Сана впала в глубокую депрессию, после того как кто-то украл одну из ее собак. Она разводила щенков породы чиндо еще с тех пор, когда Чон Сан был ребенком. Она обожала своих питомцев, сама готовила для них еду. Ее письма к сыну всегда были полны новостей о щенках. Любящая хозяйка не могла смириться с мыслью о том, что собачку, скорее всего, съели.

На самом деле маме Чон Сана еще повезло, что пропала всего одна собака. Все знали, что у выходцев из Японии есть деньги, поэтому они часто оказывались жертвами воров. Целую семью в поселке убили при ограблении. После этого Чон Сан и его родные стали еще более осторожными, чем раньше. Они быстро съедали свой обед за высокими стенами, окружающими дом, надеясь скрыть от соседей свою сытую жизнь.

С тех самых пор, как ему пришлось симулироватьслезы в день смерти Ким Ир Сена, Чон Сан постепенно начал сильнее и сильнее разочаровываться в системе. Все, что он видел, слышал и читал, медленно, но верно отдаляло его от политически «правильного» образа мыслей. Знания, полученные в университете, тоже заставляли молодого человека меняться. Впервые в жизни он оказался открытым для новых идей.

Когда Чон Сан был ребенком, он читал все, что попадало ему в руки: романы, философские и исторические труды, даже речи Ким Ир Сена. В городском магазине продавались книги с историями о жестоких американцах, коварных и трусливых южных корейцах и сильных, отважных гражданах КНДР. Иногда можно было купить произведения русских авторов — Льва Толстого или Максима Горького. Старшая школа, где учился Чон Сан, получала книги из образовательного фонда, а у отца было солидное собрание томов с жизнеописаниями греческих и римских полководцев. Чон Сану нравилось читать о древних воинах, он очень любил историю о Ганнибале, который стремился свергнуть владычество римлян, а потом предпочел принять яд, но не сдаваться врагу.

К моменту отъезда в Пхеньян Чон Сан уже успел заинтересоваться книгами, имеющими более прямое отношение к современности. В университете кроме общедоступной библиотеки имелась небольшая подборка западной литературы, переведенной на корейский. Только лучшим студентам позволялось брать эти книги. Кто-то в правительстве решил, что стране нужна интеллектуальная элита, знакомая с зарубежной литературой. На обложках не было выходных данных, но Чон Сан слышал, что в качестве издателя якобы выступает Дворец народного образования — крупнейшая государственная библиотека, находившаяся на площади Ким Ир Сена. В подборку вошли даже произведения американских авторов.

Любимой книгой Чон Сана был роман «Унесенные ветром», мелодраматический стиль которого чем-то напоминал стиль корейских беллетристов. Молодой человек провел параллели между Гражданской войной в Соединенных Штатах и Корейской войной. Его поражало, насколько жестокой может быть борьба между представителями одного и того же народа. Несомненно, американцы сражались друг с другом так же яростно, как и корейцы. Только вот исход войны в США оказался менее печальным, потому что страна не разделилась на две половины. Чон Сан восхищался мужеством героини романа. Скарлетт О’Хара немного напоминала ему женщин из северокорейского кино, которые не боялись трудностей и отважно сражались за свою Родину. Однако Скарлетт была куда большей индивидуалисткой, а это качество не считалось добродетелью в литературе КНДР. И с северокорейскими героинями практически никогда не происходило любовных историй.

Чтение западной литературы было рискованным занятием. Но Чон Сану хотелось читать больше и больше. Он брался за все, что ему удавалось найти, от «Ста лет одиночества» Габриэля Гарсиа Маркеса до «Гнева ангелов» Сидни Шелдона. Он прочел даже «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей» — классическую книгу Дейла Карнеги, впервые изданную в 1930-е годы. Благодаря ей студент впервые столкнулся с западными концепциями бизнеса, и они потрясли его.

«Учитесь любить и уважать окружающих, получайте удовольствие от общения», — читал Чон Сан, не веря собственным глазам.

Как мог представитель американской капиталистической системы написать что-то подобное? Разве не все капиталисты — звери, живущие по закону джунглей: убей или будешь убит?

При случае Чон Сан также брал чтиво у своих сокурсников. В их университете у многих студентов имелись влиятельные родственники, которые бывали за рубежом и привозили с собой книги и журналы. Издания на корейском языке можно было приобрести в китайском автономном округе Яньбянь, где проживает много корейцев. Один из товарищей дал Чон Сану брошюру по половому воспитанию, выпущенную китайским Министерством образования. Еще одно откровение! Чон Сан понял, что он и его неженатые друзья, которым уже исполнилось по двадцать лет, знают о сексе меньше, чем среднестатистический китайский школьник! Оказывается, у женщин существует менструальный цикл! Это многое объясняет.

Еще Чон Сана безмерно удивила речь, которая была произнесена на съезде Коммунистической партии Китая, содержащая критику «культурной революции» Мао. Молодой человек подумал, что настанет день, когда Трудовая партия начнет критиковать Ким Ир Сена.

Однажды к Чон Сану подошел приятель, с которым они время от времени обменивались литературой. Прежде чем незаметно передать Чон Сану книгу, парень опасливо огляделся по сторонам. «Замечательная вещь, — прошептал он. — Хочешь почитать?»

Это оказалась тоненькая книжечка об экономических реформах, изданная российским правительством. Отец товарища Чон Сана достал ее на книжной выставке в посольстве РФ в Пхеньяне. Она была написана в начале 1990-х, когда в России пытались заново построить рыночную экономику. Чон Сан сразу понял, что ему в руки попало нечто опасное. Любой гражданин КНДР должен был передавать всю иностранную литературу, которая у него окажется, полиции. Чон Сан с товарищем и его отцом могли иметь серьезные неприятности, узнай кто-нибудь, что они читали такую книгу. Чон Сан поспешно спрятал ее под одеждой в своем шкафчике. В комнате общежития, где он жил, стояло две двухъярусные кровати, так что с личным пространством было плохо. Опасную брошюру пришлось читать под одеялом с фонариком. И вот что в ней говорилось:

На ранних стадиях развития капитализм представлял собой антигуманную борьбу за получение прибыли. Еще не сформировалась такая система распределения материальных благ, которая была бы справедливой и не обделяла бы обычных работников. Экономика развивалась хаотично... Однако современный капитализм в значительной степени эволюционировал и исправил свои ошибки. Например, антимонопольное законодательство гарантирует упорядоченное производство, при этом не находящееся под полным контролем государства.

Далее описывались концепции страхования и социального обеспечения, пенсионная система. В книге утверждалось, что падение социалистических режимов во всем мире объясняется их экономической неэффективностью. Чон Сан поймал себя на том, что во время чтения кивает головой в знак согласия.

В 1996 году Чон Сан получил диплом, но решил не возвращаться в Чхонджин, а остаться в университете: ему дали место в исследовательском отделе. Теперь он стал полноправным гражданином и мог свободно покидать университетский городок. Он выехал из общежития и снял комнату. Она была обшарпанной, грязной и плохо обставленной, но ему нравились хозяева — пожилые супруги, которые плохо видели и слышали. Это полностью соответствовало запросам Чон Сана.

Перетащив в комнату свои пожитки, парень взял все, что осталось от денег деда, и купил телевизор «Сони». Согласно закону он зарегистрировал его в контролирующей организации. Собственных телевизоров Северная Корея не производила, а все приборы, привезенные из-за границы, настраивались на государственные каналы, после чего система настройки блокировалась, чтобы люди не могли получать информацию из внешнего мира. Жители КНДР шутили, что живут, как лягушки в колодце: весь мир для них ограничивался кругом света у них над головами. Однако существовали умельцы, которые знали, как обойти ограничения. С радиоприемниками дело обстояло просто: требовалось всего лишь открыть крышку, перерезать ленту, которая фиксировала ручку настройки, и заменить ее на резинку, которая позволяла ручке свободно крутиться.

Телевизор требовал более тонкой работы. Кнопки на нем опечатывались после того, как он настраивался на разрешенный канал. Чтобы достать их, не повредив бумажную наклейку, Чон Сан орудовал тонкой длинной иголкой. Из его комнаты через отдельную дверь можно было выйти на задний двор: там молодой человек соорудил антенну. По ночам, когда все спали, он экспериментировал с ней, поворачивая ее так и эдак, пока не поймал ту волну, какую хотел, — южнокорейское телевидение.

Чон Сан включал телевизор только поздно ночью, когда сигнал, источник которого находился примерно в 150 км от Пхеньяна, по другую сторону от демилитаризованной зоны, был лучше всего. Молодой человек ждал, пока хозяева заснут и из-за тонкой стены послышится их храп. У телевизора не было разъема для наушников, поэтому приходилось включать его на минимальную громкость, так что становилось еле слышно. Чон Сан сгибался, прикладывая ухо к динамику и сидел так до тех пор, пока его ноги и шея не затекали настолько, что он больше не мог оставаться в этой позе. Парень не столько смотрел, сколько слушал телевизор. Включив его, он всегда был настороже. Он знал, что сотрудники контрольного бюро могут явиться с визитом в самое неожиданное время. Один человек, живший поблизости, держал собак. Как только Чон Сан слышал в ночи их лай, он тут же переключал телевизор на центральный канал и бросался во двор, чтобы убрать антенну.

Однажды контролеры действительно пришли. У одного из них глаз оказался достаточно зорким, чтобы заметить маленький кусочек липкой ленты на бумажной наклейке. Чон Сан залепил место, где иголка оставила на ней след.

— Зачем это? — спросил инспектор.

У Чон Сана упало сердце. Он слышал о том, как человека, смотревшего южнокорейское телевидение, забрали в лагерь вместе с семьей. Друга Чон Сана, которого только подозревали в том, что он слушал заграничное радио, целый год продержали в заключении, подвергая допросам, и за все это время он ни разу не видел солнечного света. Парень вышел на свободу страшно бледный и с окончательно расшатанными нервами.

— Заклеил, чтобы не отошла, — как можно беспечнее ответил Чон Сан.

Инспектор нахмурился, но больше ничего не сказал.

После этого случая Чон Сану стоило быть более осторожным, но он не мог унять своего любопытства. Ему хотелось получать как можно больше информации, он желал знать последние новости в неискаженном виде. Телевидение приносило ему не только вести из внешнего мира, но и позволяло узнать о собственной стране больше, чем он когда-либо знал.

Чон Сану открывались потрясающие вещи, о которых раньше он мог только догадываться. Он услышал, как президент Билл Клинтон говорил, что США предлагали КНДР снабжение топливом и энергией, но Ким Чен Ир предпочел разрабатывать ядерное оружие и запускать ракеты. Оказывается, Штаты посылали в страну сотни тысяч тонн риса в качестве гуманитарной помощи.

Члены делегации Конгресса США дали прессконференцию, на которой доложили, что в Северной Корее умерло от голода 2 млн граждан. По оценкам правозащитных организаций, 200 000 северокорейцев содержались в лагерях и тюрьмах. Ситуация с соблюдением прав человека в стране была хуже, чем где-либо в мире.

В 2000 году южнокорейское телевидение сообщило, что президент Ким Дэ Чжун приезжает в Пхеньян на историческую встречу с северокорейским лидером. По телевидению передавали, как Ким Чен Ир беседует с южнокорейским президентом. Чон Сан никогда раньше не слышал голоса Дорогого Вождя: на северокорейском радио и телевидении его слова зачитывались профессиональными дикторами, декламировавшими текст торжественно и благоговейно. Это помогало поддерживать мифический ореол вокруг фигуры Ким Чен Ира.

«Что скажете о наших достопримечательностях?» — произнес вождь, и голос его показался Чон Сану старческим, дребезжащим и непривычно естественным.

«А он, оказывается, живой человек», — подумал парень.

Слушать южнокорейское телевидение было все равно что первый раз в жизни увидеть себя в зеркале и осознать собственную непривлекательность. Северокорейцам всегда внушали, будто они живут в самой гордой стране на планете, но оказалось, остальной мир взирает на их режим с жалостью. Чон Сан знал, что люди голодают. Он знал, что многих забирают в трудовые лагеря, но никогда раньше не слышал цифр. Возможно, южные корейцы склонны многое преувеличивать, как и северокорейская пропаганда?

Поездки домой по железной дороге напоминали Чон Сану описание ада из буддийских книг. Вагоны были настолько переполнены, что пассажиры не могли добраться до туалета. Люди мочились в окна или ждали остановки, чтобы справить нужду снаружи, в поле, ну а те, кому было невтерпеж, делали это прямо в вагоне. Рядом с медленно едущим поездом бежали беспризорники, выпрашивающие еду, иногда с громкими воплями. Дети старались зацепиться за оконную раму и влезть внутрь.

Поезда сильно опаздывали, потому что часто ломались, взбираясь по крутым подъемам в горах к северу от Пхеньяна. Однажды Чон Сану пришлось двое суток провести в остановившемся поезде. Это случилось в середине зимы, и в разбитые окна вагона задувал холодный ветер. Парень подружился со своими соседями: женщиной с малышом, которому было всего двадцать дней от роду, и молодым мужчиной, который опоздал на собственную свадьбу. Они раздобыли металлическое ведро и развели в нем огонь, игнорируя запреты кондуктора. Если бы не эта импровизированная печка, они замерзли бы насмерть.

В 1998 году, в самый разгар экономического кризиса, Чон Сан застрял в маленьком городке в провинции Южный Хамгён, где он обычно пересаживался с восточной линии на северную. Пути затопило, и люди, ожидающие своих поездов, мокли под нескончаемым холодным дождем. Чон Сан пристроился на платформе, найдя кое-какое укрытие. Его внимание привлекла группа беспризорников — «блуждающих ласточек», — которые выступали перед пассажирами, стараясь заработать денег на еду. Кто-то показывал фокусы, кто-то танцевал. А один мальчишка лет семи или восьми пел. Его щуплое тельце тонуло в складках фабричного комбинезона большого размера, но голос был звучным, как у взрослого человека. Крепко зажмурив глаза, он с чувством исполнял песню, слова которой разносились по всей платформе:

Ури Абоджи, наш Отец, в целом мире мы ничему не завидуем!
Трудовая партия бережет наш дом!
Все мы — братья и сестры!
И даже если огненное море будет наступать на нас, детям нечего бояться,
Ведь Отец всегда рядом!
В целом мире мы ничему не завидуем.

Чон Сан помнил эту песню с детства. Текст исполнитель слегка изменил: вместо «наш Отец Ким Ир Сен», мальчик пел «Ким Чен Ир». Хвалебные стихи в честь вождя-защитника теряли всякий смысл в устах ребенка, чья жизнь настолько очевидно опровергала содержание песни. Он стоял на платформе, промокший до нитки, жалкий и наверняка голодный.

Чон Сан полез в карман и дал мальчишке 10 вонов — солидный гонорар для уличного артиста. Это был не столько акт милосердия, сколько плата за урок, который беспризорник преподал молодому ученому.

Позже Чон Сан скажет, что именно тот мальчик заставил его пересечь грань. Это был момент прозрения, подобного тому, которое переживает человек, осознавший, что больше не верит в Бога. Чон Сан вдруг остро ощутил свое одиночество. Он был не таким, как люди вокруг. Внезапно он многое понял о себе, и это понимание стало для него тяжкой ношей.

Вначале Чон Сан подумал, будто теперь его жизнь изменится. Но самом деле все шло почти так же, как и раньше. Внешне он остался верноподданным гражданином и продолжал выполнять все, что от него требовалось. По утрам в субботу он дисциплинированно посещал идеологические чтения в университете. Секретарь Трудовой партии на автопилоте бубнил что-то о наследии Ким Ир Сена. Зимой, когда в аудиториях не топили, лектор старался закончить выступление как можно быстрее. Чон Сан частенько поглядывал на остальных слушателей. Обычно в зале собиралось около пятисот человек, в основном это были аспиранты и преподаватели. Они похлопывали ногами и прятали руки под себя, чтобы сохранить тепло. Но лица их оставались неподвижными и ничего не выражали.

Внезапно Чон Сан понял, что и сам сидит, как манекен в витрине магазина. Наверное, слушая лекцию, все присутствующие чувствовали себя так же, как он. «Они знают! Они все знают! — едва не закричал молодой человек. Теперь он был уверен, что не одинок. Ведь его окружали лучшие умы нации. — Любой, у кого есть мозги, не может не понимать абсурдности происходящего».

Чон Сан знал: он не единственный неверующий. Ему казалось, что между такими, как он, идет молчаливое общение — полностью скрытое и не проявляющееся даже на уровне подмигиваний или кивков. Например, одна студентка удостоилась похвал, излив в своем дневнике любовь к Дорогому Вождю. О девушке написали в «Нодон Синмун», и она получила награду за преданность режиму. Тогда однокурсники начали издеваться над ней. Они считали ее ненормальной, но, так как не могли сказать об этом прямо, начали дразнить ее. «Кто же будет тот счастливчик, который на тебе женится?» — спрашивали они, не имея возможности сказать больше.

Северокорейские студенты и интеллигенция не решались на открытые акции протеста, в отличие от собратьев из других социалистических стран. Здесь не было своей «Пражской весны» или площади Тяньаньмэнь. Любое антиправительственное выступление имело бы ужасающие последствия не только для самих протестующих, но и для всех их родных. В государстве, стремившемся искоренять «дурную кровь» в трех поколениях, наказание распространялось на родителей, бабушек и дедушек, братьев, сестер, племянников и племянниц, кузенов и кузин. «Многие чувствовали, что способны отдать свою жизнь ради свержения этого страшного режима, но ведь одной смерти оказалось бы мало. Семье мятежника тоже пришлось бы побывать в аду», — говорил мне один из северокорейских беженцев.

Нельзя было даже подумать о создании литературного кружка или дискуссионного клуба. Любой свободный обмен мнениями обязательно заводил на запретную территорию. В любой группе из трех-четырех человек почти наверняка оказывался по крайней мере один осведомитель спецслужб. Чон Сан подозревал, что его лучший школьный друг стал доносчиком. В школе этот парень учился даже лучше Чон Сана, но не смог попасть в Пхеньянский университет, так как в детстве переболел полиомиелитом и остался хромым на всю жизнь. Когда Чон Сан приезжал из Пхеньяна домой, товарищ постоянно критиковал правительство, явно ожидая от собеседника ответной откровенности. Но что-то в его слишком смелом тоне заставляло Чон Сана подозревать ловушку. Он стал избегать общения с бывшим другом.

Молодой человек постоянно напоминал себе: если живешь в КНДР, говорить о политике нельзя. Даже с лучшим другом, даже с учителями и родителями и уж тем более с любимой девушкой. Чон Сан никогда не обсуждал с Ми Ран своего отношения к режиму. Он не говорил ей о том, что смотрит южнокорейское телевидение и читает брошюры о капитализме. И, конечно же, молчал о том, что с некоторых пор мечтает бежать из страны.
Mr.Goodkat сказал(а) спасибо.
старый 04.09.2013, 22:00   #88
Senior Member
 
аватар для Krum-Bum-Bes
 
Регистрация: 07.2010
Проживание: Det barbariske land
Сообщений: 8.975
Записей в дневнике: 41
Изображений: 8
Репутация: 71 | 10
По умолчанию

Журналистский стиль колхозной стенгазеты. Такое есть про разные страны. Я не хочу показаться грубым, но журналистка не даёт составить мнение самому (причём, ещё хуже, чем безграмотная совхозная журналистка, даже не пытается создать иллюзию этого). Зато она придумывает персонажа и оформляет всё как литературное произведение. Можно было сухо (наукообразно, с ощущением занющего человека) излагать факты, цифры, документы, но для этого надо напрягаться. Профессиональному автору это под силу. "Художественное произведение" написать куда проще. Это худшее, что могло бы быть. Если же это и представлено, как литературное произведение, то это просто ужасно.
__________________
"Man skal ikke plage andre, man skal være grei og snill, og for øvrig kan man gjøre hva man vil".(c)
_____________
e-mail: [email protected]
старый 04.09.2013, 22:26   #89
Гость
 
Регистрация: 08.2011
Сообщений: 4.932
Репутация: 74 | 6
По умолчанию

Цитата:
Krum-Bum-Bes посмотреть сообщение
она придумывает персонажа
Книга основана на личных историях людей,в основном на материалах интервью с беженцами.И выдумывать ничего не надо,..тем более

Цитата:
Krum-Bum-Bes посмотреть сообщение
сухо (наукообразно
старый 05.09.2013, 08:55   #90
Senior Member
 
аватар для Krum-Bum-Bes
 
Регистрация: 07.2010
Проживание: Det barbariske land
Сообщений: 8.975
Записей в дневнике: 41
Изображений: 8
Репутация: 71 | 10
По умолчанию

Цитата:
Katten посмотреть сообщение
Книга основана на личных историях людей
Я могу таких историй придумать тысячу. Только они будут лучше. Вон, в теме "Как живёт Норвегия" всплыла очередная "норвежка" из России, которая рассказывает потрясающие и главное, личные истории о том, какие в Норвегии все идиоты, отморозки и педофилы. А вот я знаю о Норвегии другое, но теперь то, что знаю я - всё неправда, и я, конечно же, должен воспринимать как истину именно это, потому что там бедная девушка ведь рассказывает всё из личного опыта. Ну уж нет, извините. Я вторично не хочу показаться невежливым и злым, но про Америку и Россию я читал гораздо более качественную литературу такого плана, и по прежнему считаю, что автору этой книжки следовало бы вернуться к своим прямым обязанностям - чистке свинарников.
старый 05.09.2013, 21:02   #91
Гость
 
Регистрация: 08.2011
Сообщений: 4.932
Репутация: 74 | 6
По умолчанию

Цитата:
Krum-Bum-Bes посмотреть сообщение
Я могу таких историй придумать тысячу. Только они будут лучше.
Flott!Отлично,просто отлично! Вот так:лаконично и скромно))После æтого даже можно было уже ничего и не писать)

Bes,в чем проблема ?)напишите

Цитата:
Krum-Bum-Bes посмотреть сообщение
лучше.
Lege artis .

Цитата:
Krum-Bum-Bes посмотреть сообщение
про Америку и Россию я читал гораздо более качественную литературу
Меня в данный момент больше интересует какую качественную литературу Вы читали о КНДР

Цитата:
Krum-Bum-Bes посмотреть сообщение
автору этой книжки следовало бы вернуться к своим прямым обязанностям - чистке свинарников.
прежде чем отправлять "к своим прямым обязанностям" журналиста,получившую за æту книгу одну из самых уважаемых британских премий - BBC Samuel Johnson prize 2010,предьявите прежде свой "сертификат "личного опыта о КНДР и личного творчества на æту тему,вот тогда и посмотрим,кого номинировать на премии ,а кого отправлять "чистить свинарники".

Цитата:
Krum-Bum-Bes посмотреть сообщение
Вон, в теме "Как живёт Норвегия" всплыла очередная "норвежка" из России, которая рассказывает
Ну уж нет,увольте!Думаю, на æтом разговор исчерпан. Давайте будем уважать друг друга и не тратить время на пустопорожние беседы об "очередных норвежках из Росиии" и пр.
Ha det godt!
Тема:Любимые рассказы (не самые известные и не самые большие)
Mr.Goodkat сказал(а) спасибо.
старый 05.09.2013, 21:26   #92
Senior Member
 
аватар для Krum-Bum-Bes
 
Регистрация: 07.2010
Проживание: Det barbariske land
Сообщений: 8.975
Записей в дневнике: 41
Изображений: 8
Репутация: 71 | 10
По умолчанию

Цитата:
Katten посмотреть сообщение
Bes,в чем проблема ?)напишите
И писал и публиковали. Проблемы здесь нет. Это может показаться скучным, но за последние вещи мне даже не стыдно. Почти.)
Цитата:
Katten посмотреть сообщение
одну из самых уважаемых британских премий
Великий, величайший Булгаков не получил даже Нобелевскую премию. А полнейшая посредственность и абсолютный ноль Солженицын (хотя нет, всё-таки "Матрёнин двор" и "Один день Ивана Денисовича" - можно почитать) - получил. Премии - это вкусовщина и конъюнктура, но никак не показатель чего бы то ни было.
Цитата:
Katten посмотреть сообщение
какую качественную литературу Вы читали о КНДР
Я сейчас читаю качественную литературу о Норвегии.

Цитата:
Katten посмотреть сообщение
Вот так:лаконично и скромно))
Я не претендую на истину, просто высказываю своё мнение. Но тут - 100%.
старый 21.09.2013, 01:14   #93
banned
 
Регистрация: 09.2011
Сообщений: 2.016
Репутация: 45 | 0
По умолчанию

Новогиреево – Реутово

Сказать ли вам, что это были за графики? Ну, это очень просто: на веленевой бумаге черной тушью рисуются две оси
– одна ось горизонтальная, другая вертикальная. На горизонтальной откладываются последовательно все рабочие дни истекшего месяца, а на вертикальной – количество выпитых граммов в перерасчете на чистый алкоголь. Учитывалось, конечно, только выпитое на производстве и до него, поскольку выпитое вечером – величина для всех более или менее постоянная и для серьезного исследователя не может представить интереса.
Итак, по истечении месяца рабочий подходит ко мне с отчетом: в такой-то день выпито того-то и столько-то, в другой
– столько-то и того-то. А я, черной тушью и на веленевой бумаге, изображаю все это красивою диаграммою. Вот, полюбуйтесь, например, это линия комсомольца Виктора Тотошкина:

А это – Алексей Блиндяев, член КПСС с 1936 г., потрепанный старый хрен:

А вот уж это – ваш покорный слуга, экс-бригадир монтажников птурс, автор поэмы «Москва – Петушки»:

Ведь правда, интересные линии? Даже для самого поверхностного взгляда – интересные? У одного – Гималаи, Тироль, бакинские промыслы или даже верх кремлевской стены, которую я, впрочем, никогда не видел.
У другого: предрассветный бриз на реке Кама, тихий всплеск и бисер фонарной ряби. У третьего – биение гордого сердца, песня о буревестнике и девятый вал. И все это – если видеть только внешнюю форму линии.
А тому, кто пытлив (ну, мне, например) эти линии выбалтывали все, что только можно выболтать о человеке и о человеческом сердце: все его качества, от сексуальных до деловых, все его ущербы, деловые и сексуальные. И степень его уравновешенности, и способность к предательству, и все тайны подсознательного, если только были эти тайны.
Душу каждого мудака я рассматривал теперь со вниманием, пристально и в упор. Но не очень долго рассматривал; в один злосчастный день у меня с рабочего стола исчезли все мои диаграммы. Оказалось, эта старая шпала, Алексей Блиндяев, член КПСС с 1936 г., в тот день отсылал в управление наше новое соцобязательство, где все мы клялись по случаю предстоящего столетия быть в быту такими же, как на производстве, – и, сдуру или спьяну, он в тот же конверт вложил и мои индивидуальные графики.
Я, как только заметил пропажу, выпил и схватился за голову. А там, в управлении, тоже – получили пакет, схватились за голову, выпили и в тот же день въехали на москвиче в расположение нашего участка. Что они обнаружили, вломившись к нам в контору? Они ничего не обнаружили, кроме Лехи и Стасика; Леха дремал на полу, свернувшись клубочком, а Стасик блевал. В четверть часа все было решено: моя звезда, вспыхнувшая на четыре недели, закатилась. Распятие совершилось – ровно через тридцать дней после вознесения. Один только месяц – от моего Тулона до моей Елены. Короче, они меня разжаловали, и на мое место назначили Алексея Блиндяева, этого дряхлого придурка, члена КПСС с 1936 г. А он, тут же после назначения, проснулся на своем полу, попросил у них рупь – они ему рупь не дали. Стасик перестал блевать и тоже попросил рупь – они и ему не дали. Попили красного вина, сели в свой москвич и уехали обратно.
И вот – я торжественно объявляю: до конца моих дней я не предприму ничего, чтобы повторить мой печальный опыт возвышения. Я остаюсь внизу и снизу плюю на всю вашу общественную лестницу. Да. На каждую ступеньку лестницы – по плевку. Чтоб по ней подыматься, надо быть жидовскою мордою без страха и упрека, надо быть пидорасом, выкованным из чистой стали с головы до пят. А я – не такой.
Как бы то ни было – меня поперли. Меня, вдумчивого принца-аналитика, любовно перебиравшего души своих людей, меня
– снизу
– сочли штрейкбрехером и коллаборационистом, а сверху – лоботрясом с неуравновешенной психикой. Низы не хотели меня видеть, а верхи не могли без смеха обо мне говорить. «Верхи не могли, а низы не хотели». Что это предвещает, знатоки истинной философии истории? Совершенно верно: в ближайший же аванс меня будут πиздить по законам добра и красоты, а ближайший аванс – послезавтра, а значит, послезавтра меня измудохают.
– Фффу!
– Кто сказал «фффу»? Это вы, ангелы, сказали «фффу!»?
– Да, это мы сказали. Фффу, Веня, как ты ругаешься!
– Да как же, посудите сами, как не ругаться! Весь этот житейский вздор так надломил меня, что я с того самого дня не просыхаю. Я и до этого, не сказать, чтоб очень просыхал, но, во всяком случае, я хоть запоминал, что я пью и в какой последовательности, а теперь и этого не могу упомнить… У меня все полосами, все в жизни как-то полосами: то не пью неделю подряд, то пью потом сорок дней, потом опять четыре дня не пью, а потом опять шесть месяцев пью без единого роздыха… Вот и теперь…
– Мы понимаем, мы все понимаем. Тебя оскорбили, и твое прекрасное сердце…
– Да, да, в тот день мое прекрасное сердце целых полчаса боролось с рассудком. Как в трагедиях Пьера Корнеля, поэта-лауреата: долг борется с сердечным влечением. Только у меня наоборот: сердечное влечение боролось с рассудком и долгом. Сердце мне говорило: «тебя обидели, тебя сравняли с говном. Поди, Веничка, и напейся. Встань и поди напейся, как сука». Так говорило мое прекрасное сердце. А мой рассудок? – он брюзжал и упорствовал: «ты не встанешь, Ерофеев, ты никуда не пойдешь и ни капли не выпьешь». А сердце на это: «ну ладно, Веничка, ладно. Много пить не надо, не надо напиваться, как сука, а выпей четыреста граммов и завязывай». «Никаких грамм! – отчеканивал рассудок. – если уж без этого нельзя, поди и выпей три кружки пива; а о граммах своих, Ерофеев, и помнить забудь». А сердце заныло: "ну хоть двести грамм. Ну…

Реутово – Никольское

ну, хоть сто пятьдесят…" и тогда рассудок: «Ну хорошо, Веня, – сказал, – хорошо, выпей сто пятьдесят, только никуда не ходи, сиди дома».
Что ж вы думаете? Я выпил сто пятьдесят и усидел дома? Ха-ха. Я с этого дня пил по тысяче пятьсот каждый день, чтобы усидеть дома, и все-таки не усидел. Потому что на шестой день размок уже настолько, что исчезла грань между рассудком и сердцем, и оба в голос мне затвердили: «Поезжай, поезжай в Петушки! В Петушках – твое спасение и радость твоя, поезжай.»
«Петушки – это место, где не умолкают птицы, ни днем, ни ночью, где ни зимой, ни летом не отцветает жасмин. Первородный грех – может, он и был – там никого не тяготит. Там даже у тех, кто не просыхает по неделям, взгляд бездонен и ясен…»
«Там каждую пятницу, ровно в одиннадцать, на вокзальном перроне меня встречает эта девушка с глазами белого цвета – белого, переходящего в белесый – эта любимейшая из потаскух, эта белобрысая дьяволица. А сегодня пятница, и меньше, чем через два часа, будет ровно одиннадцать, и будет она, и будет вокзальный перрон, и этот белесый взгляд, в котором нет ни совести, ни стыда. Поезжайте со мной – о, вы такое увидите!..»
«Да и что я оставил – там, откуда уехал и еду? Пару дохлых портянок и казенные брюки, плоскогубцы и рашпиль, аванс и накладные расходы – вот что оставил! А что впереди? Что в Петушках, на перроне? – а на перроне рыжие ресницы, опущенные ниц, и колыхание форм, и коса от затылка до попы. А после перрона – зверобой и портвейн, блаженства и корчи, восторги и судороги. Царица небесная, как далеко еще до Петушков!»
"А там, за Петушками, где сливаются небо и земля, и волчица воет на звезды, – там совсем другое, но то же самое: там, в дымных и вшивых хоромах, неизвестный этой белесой, распускается мой младенец, самый пухлый и самый кроткий из всех младенцев. Он знает букву "ю" и за это ждет от меня орехов. Кому из вас в три года была знакома буква "ю"? Никому; вы и теперь-то ее толком не знаете. А вот он – знает, и никакой за это награды не ждет, кроме стакана орехов."
"Помолитесь, ангелы, за меня. Да будет светел мой путь, да не преткнусь о камень, да увижу город, по которому столько томился. А пока
– вы уж простите меня – пока присмотрите за моим чемоданчиком, я на десять минут отлучусь. Мне нужно выпить кубанской, чтобы не угасить порыва".
И вот – я снова встал и через половину вагона прошел на площадку.
И пил уже не так, как пил у Карачарова, нет, теперь я пил без тошноты и без бутерброда, из горлышка, запрокинув голову, как пианист, и с сознанием величия того, что еще только начинается и чему предстоит быть.

©В.Ерофеев, «Москва – Петушки»
Katten сказал(а) спасибо.
старый 21.09.2013, 21:29   #94
Гость
 
Регистрация: 08.2011
Сообщений: 4.932
Репутация: 74 | 6
По умолчанию

Цитата:
Mr.Goodkat посмотреть сообщение
У одного – Гималаи, Тироль, бакинские промыслы или даже верх кремлевской стены
Цитата:
Mr.Goodkat посмотреть сообщение
У другого: предрассветный бриз на реке Кама, тихий всплеск и бисер фонарной ряби. У третьего – биение гордого сердца, песня о буревестнике и девятый вал
Прэлестно.Конспект по необъятной теме "русский человек"
старый 22.09.2013, 00:02   #95
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 12.131
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 14
По умолчанию

«НОВЕЛЛА X (XI) [Рассказывающая о том, как врач маэстро Джордано был обманут своим коварным учеником].

Один врач по имени Джордано имел коварного ученика. Заболел царский сын. Врач пришел к нему и увидел, что он может поправиться.

А ученик, желая подорвать доверие к своему учителю, сказал отцу больного:
«Я вижу, что он наверняка умрет».

И, поспорив с учителем, с видом знатока велел больному открыть рот и положил кончиком пальца на его язык яд.

Больной умер. Учитель все заметил, но лишился доверия, а ученик его приобрел.

Тогда врач поклялся впредь никого не лечить, кроме ослов, и с той поры врачевал только животных и бессловесных тварей.

[СМ. ПОДПИСЬ Клеркона]


НОВЕЛЛА XXXV [Рассказывающая о маэстро Таддео из Болоньи].

Маэстро Таддео читая своим ученикам курс медицины, объявил, что всякий, кто в течение девяти дней будет есть баклажаны, лишится разума. И доказывал это на основании медицины.

Один из его учеников, слушавших эту лекцию, заявил, что хотел бы проверить это на себе. И принялся есть баклажаны. На девятый день он явился к учителю и сказал: «Маэстро, то, что вы утверждали в вашей лекции, неверно, так как я проверил это на себе, а безумным не стал». С этими словами он поворачивается и показывает ему зад.

«Запишите, - сказал учитель, - что все это подтверждает действие баклажанов, и сделайте новую ссылку в комментариях».[/SIZE]

НОВЕЛЛА XCII [В которой рассказывается об одной доброй женщине, испекшей превосходный пирог].

Некая женщина, замесив тесто, испекла вкусный пирог с угрем и поставила его в ларь для муки.

Заметив, что в дверцу проникла мышь, привлеченная запахом пирога, она позвала кошку и пустила ее в ларь, чтобы та поймала мышь, и закрыла дверцу.

Мышь спряталась в муке, кошка съела пирог, а когда ларь открыли, мышь выпрыгнула наружу. Кошка же, насытившись, не стала ее ловить.

[СМ. ТУ ЖЕ ПОДПИСЬ Клеркона]


Дополнение II [Женщина с ножичками].

Жила некогда одна очень красивая женщина, но весьма безрассудная и большая развратница. За красоту ее щедро одаривали.

И вот однажды некто, воспылав к ней греховной страстью, подарил ей необычайной красоты ножичек, украшенный драгоценными камнями и жемчугом. И получил то, чего домогался.

С той поры каждый, кто желал добиться ее любви, дарил ей самый красивый ножичек, какой удавалось ему раздобыть, и достигал желаемого. И столько надарили ей этих ножичков, что она наполнила ими целый ларь.

Когда же молодость ее миновала, она не перестала грешить, хотя достаточно уже натешила свою плоть в молодые годы. Красота ее поблекла, и дарители ножичков наведывались к ней все реже, отдавая предпочтение тем, кто помоложе.

Однако ее все еще одолевало желание предаваться греху, и она почитала себя такой же обольстительной, как и прежде; столь превратно было ее мнение о себе самой. А посему обидно ей было, что у нее уже не так много поклонников, как раньше.

И вот однажды из опасения, что один из них - тот, что нравился ей более прочих, - не придет, она послала ему в подарок свой прекрасный ножичек. И он пришел к ней ради этого подарка, но впредь никогда уже не возвращался. Это огорчило ее, и она послала еще один ножичек другому юноше, и тот поступил так же, как первый.

По мере того как исчезала ее красота, молодые люди приходили к ней все с меньшей охотой. И она столько раз посылала им в подарок свои ножички, что почти все они вернулись к своим прежним владельцам.

Когда же она и вовсе состарилась, то стала платить им деньги, лишь бы продлить свои греховные удовольствия.

Недаром говорят: «Ты поступаешь подобно той, что возвращала ножички».

(«Новеллино». Кон. XIII в.).
Sölveig сказал(а) спасибо.

Последний раз редактировалось Klerkon: 22.09.2013 в 00:44.
старый 22.09.2013, 00:06   #96
Senior Member
 
аватар для Aliena
 
Регистрация: 09.2010
Проживание: Arendal
Сообщений: 2.227
Изображений: 2
Репутация: 22 | 4
По умолчанию

Цитата:
Katten посмотреть сообщение
из книги Барбары Демик "Повседневная жизнь в Северной Корее"-"Лягушка в колодце":
Очень корейское имя...

Цитата:
Katten посмотреть сообщение
Книга основана на личных историях людей,в основном на материалах интервью с беженцами.И выдумывать ничего не надо,..тем более
.., часто - да. Потому что многие беженцы УЖЕ придумали страсти-мордасти, чтобы
получить статус беженца.
Klerkon сказал(а) спасибо.
старый 22.09.2013, 01:23   #97
banned
 
Регистрация: 09.2011
Сообщений: 2.016
Репутация: 45 | 0
По умолчанию

Цитата:
Aliena посмотреть сообщение
Очень корейское имя...
Ляп трусами об забор...
21 век вообще-то уже наступил; Демик пишет только о северокорейских язвах, а Шевченки/Хазины - о западных в целом. "ЭкспЭрты" по мелочи не работают...
Цитата:
Aliena посмотреть сообщение
многие беженцы УЖЕ придумали страсти-мордасти
Ну, ВАМ, конечно же, виднее...

А вообще здесь, кагбэ, о литературе.
Прежде чем вскрывать чужую лжу, Вы б для начала свою достойно прикрыть сподобились...
старый 22.09.2013, 18:21   #98
She
Senior Member
 
аватар для She
 
Регистрация: 08.2011
Проживание: Møre og Romsdal
Сообщений: 5.153
Репутация: 15 | 7
По умолчанию

Зощенко не самый любимый из моих писателей, но забавно - как мало меняется что-то под луной )

Аристократка.

Григорий Иванович шумно вздохнул, вытер подбородок рукавом и начал
рассказывать:
- Я, братцы мои, не люблю баб, которые в шляпках. Ежели баба в шляпке,
ежели чулочки на ней фильдекосовые, или мопсик у ней на руках, или зуб
золотой, то такая аристократка мне и не баба вовсе, а гладкое место.
А в свое время я, конечно, увлекался одной аристократкой. Гулял с ней и
в театр водил. В театре-то все и вышло. В театре она и развернула свою
идеологию во всем объеме.
А встретился я с ней во дворе дома. На собрании. Гляжу, стоит этакая
фря. Чулочки на ней, зуб золоченый.
- Откуда, - говорю, - ты, гражданка? Из какого номера?
- Я, - говорит, - из седьмого.
- Пожалуйста, - говорю, - живите.
И сразу как-то она мне ужасно понравилась. Зачастил я к ней. В седьмой
номер. Бывало, приду, как лицо официальное. Дескать, как у вас, гражданка, в
смысле порчи водопровода и уборной? Действует?
- Да, - отвечает, - действует.
И сама кутается в байковый платок, и ни мур-мур больше. Только глазами
стрижет. И зуб во рте блестит. Походил я к ней месяц - привыкла. Стала
подробней отвечать. Дескать, действует водопровод, спасибо вам, Григорий
Иванович.
Дальше - больше, стали мы с ней по улицам гулять. Выйдем на улицу, а
она велит себя под руку принять. Приму ее под руку и волочусь, что щука. И
чего сказать - не знаю, и перед народом совестно.
Ну, а раз она мне и говорит:
- Что вы, говорит, меня все по улицам водите? Аж голова закрутилась. Вы
бы, говорит, как кавалер и у власти, сводили бы меня, например, в театр.
- Можно, - говорю.
И как раз на другой день прислала комячейка билеты в оперу. Один билет
я получил, а другой мне Васька-слесарь пожертвовал.
На билеты я не посмотрел, а они разные. Который мой - внизу сидеть, а
который Васькин - аж на самой галерке.
Вот мы и пошли. Сели в театр. Она села на мой билет, я - на Васькин.
Сижу на верхотурье и ни хрена не вижу. А ежели нагнуться через барьер, то ее
вижу. Хотя плохо. Поскучал я, поскучал, вниз сошел. Гляжу - антракт. А она в
антракте ходит.
- Здравствуйте, - говорю.
- Здравствуйте.
Интересно, - говорю, - действует ли тут водопровод?
- Не знаю, - говорит.
И сама в буфет. Я за ней. Ходит она по буфету и на стойку смотрит. А на
стойке блюдо. На блюде пирожные.
А я этаким гусем, этаким буржуем нерезаным вьюсь вокруг ее и предлагаю:
- Ежели, говорю, вам охота скушать одно пирожное, то не стесняйтесь. Я
заплачу.
- Мерси, - говорит.
И вдруг подходит развратной походкой к блюду и цоп с кремом и жрет.
А денег у меня - кот наплакал. Самое большое, что па три пирожных. Она
кушает, а я с беспокойством по карманам шарю, смотрю рукой, сколько у меня
денег. А денег - с гулькин нос.
Съела она с кремом, цоп другое. Я аж крякнул. И молчу. Взяла меня
этакая буржуйская стыдливость. Дескать, кавалер, а не при деньгах.
Я хожу вокруг нее, что петух, а она хохочет и на комплименты
напрашивается.
Я говорю:
- Не пора ли нам в театр сесть? Звонили, может быть.
А она говорит:
- Нет.
И берет третье.
Я говорю:
- Натощак - не много ли? Может вытошнить.
А она:
- Нот, - говорит, - мы привыкшие.
И берег четвертое.
Тут ударила мне кровь в голову.
- Ложи, - говорю, - взад!
А она испужалась. Открыла рот, а во рте зуб блестит.
А мне будто попала вожжа под хвост. Все равно, думаю, теперь с пей не
гулять.
- Ложи, - говорю, - к чертовой матери!
Положила она назад. А я говорю хозяину:
- Сколько с нас за скушанные три пирожные?
А хозяин держится индифферентно - ваньку валяет.
- С вас, - говорит, - за скушанные четыре штуки столько-то.
- Как, - говорю, - за четыре?! Когда четвертое в блюде находится.
- Нету, - отвечает, - хотя оно и в блюде находится, но надкус на ем
сделан и пальцем смято.
- Как, - говорю, - надкус, помилуйте! Это ваши смешные фантазии.
А хозяин держится индифферентно - перед рожей руками крутит.
Ну, народ, конечно, собрался. Эксперты.
Одни говорят - надкус сделан, другие - нету.
А я вывернул карманы - всякое, конечно, барахло на пол вывалилось,
народ хохочет. А мне не смешно. Я деньги считаю.
Сосчитал деньги - в обрез за четыре штуки. Зря, мать честная, спорил.
Заплатил. Обращаюсь к даме:
- Докушайте, говорю, гражданка. Заплачено.
А дама не двигается. И конфузится докушивать.
А тут какой-то дядя ввязался.
- Давай, - говорит, - я докушаю.
И докушал, сволочь. За мои-то деньги.
Сели мы в театр. Досмотрели оперу. И домой.
А у дома она мне и говорит своим буржуйским тоном:
- Довольно свинство с вашей стороны. Которые без денег - не ездют с
дамами.
А я говорю.
- Не в деньгах, гражданка, счастье. Извините за выражение.
Так мы с ней и разошлись.
Не нравятся мне аристократки.
MeTaNik и Vanite сказали спасибо.
__________________
Min spesialitet er å ha rett når andre tar feil.
старый 06.10.2013, 23:19   #99
Гость
 
Регистрация: 08.2011
Сообщений: 4.932
Репутация: 74 | 6
По умолчанию

ФРЭНСИС СКОТТ ФИЦДЖЕРАЛЬД
Пара на медяк
Когда дождь прекратился, небо на западе пожелтело и стало прохладно. По самой бровке рыжей грунтовой дороги, вдоль которой стояли дешевые бунгало, построенные еще в 1910 году, катил малыш на огромном велосипеде. Его катание завораживало своей монотонностью. Он проезжал около ста ярдов, спешивался, разворачивал велосипед, прислонял к парапету, снова влезал на него и, не торопясь, без устали возвращался туда, где его ждала цветная девочка лет четырнадцати с худосочным ребенком на руках. Другим его конечным пунктом был заморенный, весь покрытый струпьями котенок, печально скорчившийся на обочине. Кроме этих четверых, вокруг не было ни души.
Эти бесчисленные путешествия туда-сюда, безразличные к миру, как меланхолическая обреченность котенка на одном конце и удивительная праздность цветной девочки на другом, закончились разом, когда мальчику пришлось резко и опасно вильнуть, дабы не врезаться в незнакомца, появившегося из-за угла. Малыш ужасно испугался и только через несколько секунд смог восстановить равновесие.
Но если для мальчика это происшествие обернулось борьбой с земным притяжением, оно едва ли заинтересовало пришельца; тот сразу отвернулся и с явным и каким-то особенным интересом принялся разглядывать дом напротив. Это был самый старый дом на улице, обшитый досками и крытый черепицей. Это был дом в самом настоящем смысле слова — дом, который ребенок мог бы нарисовать мелом на доске. Его построили в духе своего времени, но по плохим чертежам — достойный фасад, ясное дело, был призван скрыть содержимое. Дом был лет на тридцать старше соседей и выделялся среди этих оштукатуренных бунгало, которые множили свой род с удивительной жадностью, словно заключили чудовищный союз с морскими свинками. Таких построек было великое множество по всей стране. Тридцать лет подобные обиталища отвечали вкусам среднего класса, соответствовали их финансовым возможностям, поскольку были дешевы, соответствовали их эстетическим канонам, поскольку были отвратительны. Этот дом возвела раса, чье самое великое свершение грозило подняться еще выше или пойти еще дальше, и самое удивительное, что дом этот, при всей нестабильности, пережил множество лет и зим, сохранив и первоначальное уродство, и неудобства неизменными.
Человек был приблизительно того же возраста, что и дом, лет сорока пяти. Но в отличие от дома он не был ни уродлив, ни дешев. Его костюм выглядел слишком хорошо, чтобы быть сшитым в провинции, более того, он был настолько хорош, что невозможно было определить, в какой столице мира его сшили. Звали человека Аберкромби, и самое главное событие его жизни произошло в том самом доме, перед которым он стоял. В этом доме он родился.
И меньше всего ему хотелось бы родиться здесь. Так думал он вскоре после этого события, и так он думал сейчас — где угодно, но не в этом уродливом жилище в третьесортном южном городке, где его отец на паях владел бакалейной лавкой. С тех пор Аберкромби довелось играть в гольф с президентом Соединен ных Штатов и сидеть за обедом меж двух герцогинь. С президентом было скучно, скучал он и с герцогинями, ничуть перед ними не робея. Тем не менее эти эпизоды развлекли его и до сих пор нежно щекотали его наивное тщеславие. Он упивался тем, что так высоко взлетел.
Несколько минут он пристально смотрел на дом, пока до него не дошло, что там никто не живет. Жалюзи на окнах не были опущены, потому что жалюзи на окнах не было. Из этих пустот слепая гладь серого стекла смотрела на него отсутствующим взглядом. Трава в палисаднике разрослась безудержно высоко, и обморочно-зеленые усики игриво проклюнулись из широких трещин дорожки. Но собственность эта еще недавно была обитаема, ибо на пороге лежало с полудюжины газет, для удобства свернутых в трубочку, и пусть успевших поблекнуть, но несильно, лишь до возмущенной желтизны.
Впрочем, когда Аберкромби ступил на порог и присел на видавшую виды скамейку, оказалось, что желтизне этой далеко до неба на закате, явившего все оттенки желтого: цвет загара, золотой, персиковый. На другой стороне улицы за пустой парковкой возвышался бастион ярко-красных кирпичных домов, и Аберкромби это зрелище казалось восхитительным — теплый земной кирпич и небеса, чистые после дождя, изменчивого и сумрачного, как сон. Всю жизнь в поисках отдохновения он призывал эти образы, будто сотворенные лично для него, когда воздух был чист, точно так, как сейчас. Он сидел на порожке, вспоминая молодость.
Десятью минутами позднее из-за угла появился еще один человек, но человек иного сорта — и по покрою одежды, и по покрою души. Ему было сорок шесть, обносившийся работяга, женатый на той, что в девичестве знавала лучшие дни. Последний факт следовало бы выделить красным курсивом отверженности.
Звали его Хэммик — то ли Генри У., то ли Джордж Д., а может, Джон Ф. — породившему его племени не хватило воображения ни для его имени, ни для устройства его тела. Хэммик служил клерком на фабрике по изготовлению льда для нужд долгого южного лета. Он подчинялся человеку, владеющему патентом на производство консервированного льда, а тот, в свою очередь, подчинялся только Богу. Генри У. Хэммик так и не открыл нового способа рекламы консервированного льда, даже после того, как усердно и втайне от всех прошел заочный курс по технологии его производства, рассчитывая войти в долю с хозяином фабрики. И ему так и не довелось мчаться домой, крича жене: «Можешь нанять служанку, Нель, меня назначили генеральным директором!» И надо принимать его так же, как Аберкромби, ибо таковы они есть и пребудут. Типичная история застойного времени. Запле тающейся походкой вновь пришедший направился к дому, заметил незнакомца Аберкромби и, устало удивившись, кивнул ему:
— Вечер добрый.
Аберкромби с чувством выразил согласие с этим утверждением.
— Здорово. — Вновь прибывший обернул указательный палец носовым платком и, словно крутя телефонный диск, совершил полный оборот вдоль кромки подворотничка. — Вы сняли этот дом? — спросил он.
— Вовсе нет. Я просто отдыхаю. Извините, если помешал. Я полагал, что здесь никто не живет.
— О, вы не помешали! — ответил Хэммик поспешно. — Не думаю, что кто-то кому-то помешал бы в этой развалюхе. Я съехал отсюда два месяца назад. Да они и вовсе не собираются ее сдавать. У меня девчушка вот такого роста — он показал какого, вытянув руку параллельно земле на неопределенной высоте, — а она чрезвычайно привязана к старой кукле, которую мы оставили тут, когда выезжали. Упросила вернуться и поискать.
— Вы жили здесь? — поинтересовался Абер кромби.
— Целых восемнадцать лет. Снял, когда женился, и четверых детей вырастил в этом доме. Да, сэр, мы с ним старые приятели. — Он похлопал по косяку. — Я знаю каждую дырку на крыше и каждую скрипучую доску в полу.
Аберкромби хорошо владел своим лицом и знал, что, если смотреть на собеседника с интересом, тот будет говорить бесконечно.
— Вы северянин? — вежливо осведомился Хэммик, с привычной точностью выбрав место, где тщедушные деревянные перила могли бы выдержать его вес.
Аберкромби кивнул.
— Я так и думал, — продолжил Хэммик, — янки недолго распознать.
— Я из Нью-Йорка.
— Да ну! — Хэммик тряхнул головой с неуместным усердием. — Никогда там не бывал. Пару раз собирался до женитьбы, да как-то не сложилось.
Палец, обернутый носовым платком, описал еще один круг, а потом его хозяин, как будто внезапно приняв радушное решение, спрятал платок в один из своих разухабистых карманов и протянул собеседнику руку:
— Хэммик.
— Рад знакомству. — Аберкромби, не вставая, ответил на рукопожатие. — Аберкромби меня зовут.
— Чрезвычайно рад познакомиться, мистер Аберкромби.
Возникла короткая заминка, оба лица приняли до странности одинаковое выражение, брови зашевелились в одном ритме, глаза устремились вдаль. Каждый пытался привести в движение некую ничтожную клеточку в мозгу, давно опечатанную и забытую. У каждого в горле что-то клокотало, они то поглядывали друг на друга, то отводили взгляд, посмеиваясь.
Аберкромби заговорил первым:
— А мы уже встречались.
— Пожалуй, — согласился Хэммик, — но когда и где? Вот что меня беспокоит. Вы ведь сказали, что вы из Нью-Йорка?
— Да, но родился и вырос в этом городе. Жил в этом доме, пока не уехал в семнадцать лет. По правде говоря, я вас помню. Вы были года на два старше меня.
Хэммик снова призадумался.
— Ладно, — сказал он неопределенно, — я вроде тоже припоминаю, что-то такое крутится в голове. Мне знакомо ваше имя, и, наверно, это ваш папаша владел домом до того, как я его снял. Но все, что приходит на ум: был такой парнишка Аберкромби, а потом уехал.
Они поболтали какое-то время. Им было странно, что оба жили здесь, особенно дивился Аберкромби, ведь он был тще славен и в тот вечер предавался воспоминаниям о своем нищем детстве. Не будучи склонным к незрелым эмоциям, он все же счел необходимым вскользь намекнуть, что после пятилетнего отсутствия смог забрать в Нью-Йорк своих родителей.
Хэммик слушал с преувеличенным вниманием, как всякий, кто не преуспел в жизни, слушает удачливого человека. И слушал бы дальше, если бы Аберкромби захотел распространяться, но он уже смутно ассоциировался с тем Аберкромби, которого на протяжении нескольких лет упоминали в газетах как главу правления транспортных компаний и члена всевозможных финансовых комитетов. Скоро и сам Аберкромби перешел на более общие темы:
— Я не представлял, как жарко вам здесь пришлось, да и позабыл многое за двадцать пять лет.
— Это почему, сегодня еще прохладно, — похвалился Хэммик, — вполне прохладно. Я просто малость вспотел, когда шел сюда.
— Слишком жарко, — настаивал Аберкромби, тревожно вскинувшись.
И добавил внезапно:
— Мне здесь не нравится. Это место для меня ничего не значит, ничего! Я хотел проверить, затем и приехал. Я так решил. Видите ли, — он все еще колебался, — вплоть до недавнего времени на Севере было полно профессиональных южан — кто искренне, а кто из сентиментальности, но все впадали в цветистые монологи о красоте плантаций предков, и все восторженно прыгали и подвывали, стоило оркестру заиграть «Дикси». Надеюсь, вы меня понимаете, — он повернулся к Хэммику, — это какой-то национальный фарс. О, я тоже играл в эту игру, тоже вскакивал в испарине и млел и даже мог с ходу взять на работу какого-нибудь парня только потому, что он родом из Северной Каролины или Виргинии...
Он снова замолчал и снова взорвался:
— Но все. Я пробыл тут шесть часов, и теперь с этим покончено!
— Жарковато для вас? — поинтересовался Хэммик, слегка озадаченный.
— Да! Мне жарко, и я заметил две или три дюжины бездельников, отирающихся перед лавками на Джексон-стрит. В соломенных шляпах! — Потом он добавил насмешливо: — Мой сын называет это «руки в брюки», «недопоротые». Понимаете, кого я имею в виду?
— Это которые «ни то ни сё». — Хэммик мрачно кивнул. — Таких там полно. Пришлось даже повесить в витринах таблички «Тут не стоять!».
— Так и надо! — заявил Аберкромби твердо, но и слегка раздраженно. — Именно таким я теперь вижу Юг, приятель: тощий брюнетистый юнец с кольтом на бедре, в желудке у которого булькает кукурузное пойло или какая-нибудь около-кола, и стоит он, подпирая стенку лавочки, и дожидается очередного линчевания.
Хэммик возразил, но как будто извиняясь:
— Ну вы же помните, мистер Аберкромби, что со времен войны мы сидим без денег.
Аберкромби отмел возражение.
— О, я слышал это сто раз, — сказал он, — и устал это слышать. А еще я слышал, что Юг следует пороть и пороть, пока это мне тоже не надоело. Ни Франции, ни Германии не понадобилось полвека, чтобы встать на ноги, а ваша война, по сравнению с их, выглядит уличной перебранкой. И тут нет вашей вины, да и никто не виноват. Просто здесь чертовски жарко для белых людей, и так будет всегда. Хотел бы я дожить до того дня, когда они упакуют два или три штата вместе с черномазыми и отошлют куда подальше.
Хэммик кивнул задумчиво, хотя думы не держались в его голове. Он никогда не задумывался, за последние двадцать лет он редко высказывал суждения, полагаясь на мнения местной прессы или мнения большинства, высказанные со страстью. Думать, полагал он, роскошь, которая ему явно не по карману. Когда следовало принять решение, он или сразу соглашался, если понимал, о чем идет речь, или отвергал, если решение требовало малейшей концентрации для раздумий. При этом он был совсем не глуп. Он был беден, трудолюбив и замучен работой, да и вообще в его окружении не было значительных мыслей, даже если бы он сподобился их понять. Сама идея, что он не способен мыслить, была бы непонятна ему в той же степени. Он был словно книга за семью печатями, где половина страниц — неразборчиво набранный, ни к чему не относящийся сор.
Вот и сейчас его реакция на суждения Аберкромби была чрезвычайно проста. Поскольку замечания исходили от уроженца юга, да еще и преуспевшего, и более того, вполне компетентного, решительного, убедительного и учтивого, Хэммик был склонен принять их без подозрения или возмущения.
Он угостился сигарой Аберкромби и закурил, все еще храня суровую видимость глубокомыслия на усталом лице, наблюдая за небесными красками, стекающими к закату, и за мрачными пеленами, оползающими на землю. Малыш с велосипедом, нянька с ребенком, одинокий котенок — все уже ушли. В одном из оштукатуренных бунгало пианино разразилось страстными, истомленными звуками, вдохновившими сверчков на вокальное соревнование, а скрипучие патефоны заполнили паузы обрывками скулящего регтайма, пока не стало казаться, что все гостиные на улице открыты наступающему мраку.
— Что я хотел бы понять, — Аберкромби нахмурился при этих словах, — почему у меня не хватило ума сообразить, что это никчемный городишко? Я уехал непреднамеренно, по воле слепого случая, но поезд, увозивший меня, мчался прямиком к удаче. Со мной рядом сидел человек, который положил начало моей новой жизни. — В голосе Аберкромби прорезалась обида. — Но я-то думал, что жил нормально. И никуда бы не уехал, если бы в школе не влип в заваруху: меня выгнали и отец заявил, что не хочет меня видеть. Ну почему я не понимал, что этот городишко — дыра? Как я мог этого не замечать?
— Ну, вероятно, вам не с чем было сравнить? — мягко предположил Хэммик.
— Это не оправдание, — настаивал Аберкромби. — Будь я умнее, я бы сообразил. На самом деле, на-са-мом деле, — повторил он с расстановкой, — в глубине души я был парнем, который счастливо прожил бы здесь всю жизнь, даже не подозревая, что есть места получше. — Он взглянул на Хэммика почти раздраженно. — И меня волнует, что мое... то, что со мной произошло, оказалось делом случая. Но видно, таков уж я был. Меня вел не пример Дика Уиттингтона* — случай вел меня.
Сделав это признание, он уставился в сумрак с удрученным выражением лица, непостижимым для Хэммика. Он не мог разделить с собеседником важность перемены его настроения. Более того, его поразило, что человек уровня Аберкромби может быть так беспричинно банален. Но Хэммик все еще чувствовал, что необходимо проявить пусть неохотное, но согласие.
— Да ладно, — предположил он, — просто одним свербит встать и отправиться в Нью-Йорк, а другим нет. Вот мне однажды приспичило уехать на Север. Но я не поехал. Только этим мы с вами и отличаемся.
Аберкромби пристально взглянул на него.
— Правда? — спросил он, неожиданно оживившись. — Вы хотели уехать?
— Однажды хотел.
Хэммик, чувствуя пристальный интерес Аберкромби, проникся значительностью разговора.
— Однажды, — повторил он таким тоном, словно этот единственный раз был предметом его частых раздумий.
— И сколько вам было лет?
— Ну, около двадцати.
— А почему это пришло вам в голову?
— Да не знаю, — задумался Хэммик, — не уверен, что запомнил слово в слово, но, когда учился в университете — а я провел там два года, — один профессор сказал мне, что умный человек обязан уехать на Север. Он сказал, не рассчитывай, мол, что дела здесь пойдут в гору в ближайшие пятьдесят лет. И я считал, что он прав. Тогда же умер мой отец, и мне пришлось сразу устроиться на работу в местный банк, и я хотел только одного — скопить достаточно денег и уехать на Север. Я думал, что обязан это сделать.

— И почему же вы не уехали? Почему? — напирал Аберкромби.
— Видите ли, — Хэммик поколебался, — я почти собрался, но не сложилось, и я не уехал. Вообще это довольно смешная история. Все началось, в сущности, с ничтожнейшей вещи. Все началось с пенни.
— Пенни?
— Именно, с медяка. Из-за него-то я не уехал вопреки намерениям.
— Расскажите же мне, дружище! — воскликнул Аберкромби и нетерпеливо взглянул на часы. — Я хочу услышать эту историю.
Хэммик помолчал, пожевывая сигару.
— Ладно, — решился он, — для начала позвольте спросить вас, помните ли вы тот случай, лет двадцать пять тому? Парень по имени Хойт, кассир Национального хлопкового банка, исчез однажды ночью, а с ним и тысяч тридцать долларов наличностью. Приятель, да тогда только об этом и говорили. Весь город трясло, и можете себе представить, какой шум поднялся во всех банках, и особенно — в ограбленном.
— Я помню.
— Ну так вот, его поймали и вернули почти все деньги, волнение постепенно улеглось повсюду, кроме этого самого банка. Они вроде бы никак не могли оправиться. Мистер Димс, вице-президент, прежде — человек добрый и порядочный, преобразился полностью. Он стал подозревать всех клерков, всех кассиров, уборщиков, охранника, большинство служащих, и, господи помилуй, кажется, он подозревал и самого президента банка.
Он не просто усилил бдительность — он совершенно на ней свихнулся. Ты занимаешься своим делом, а он подходит и начинает задавать странные вопросы. Он мог на цыпочках войти в клетушку кассира и молча наблюдать за ним. Найдя ошибку в бухгалтерии, он не только увольнял клерка, но и поднимал такой шум из-за мелочи, что хотелось размазать его по стенке или защемить дверью.
Он тогда фактически управлял банком, и служащие зависели от него, и... о, можете представить себе, какой возник хаос! Ни одно предприятие не выдержало бы. Все нервничали, ошибались, и никакая осторожность не помогала. Клерки засиживались на работе до одиннадцати, пытаясь не ошибиться ни на пятак. Вдобавок это был «тощий» год, и весь финансовый бизнес чувствовал себя не лучшим образом, и вот — одно к другому, пока все мы чуть только с ума не сходили и едва удерживали банк на плаву.
Сам-то я был больше на побегушках и в это проклятое лето бегал по жаре и набегал совсем мало денег. Тогда-то я возненавидел и банк, и этот городишко и хотел одного — удрать на Север. Я получал десять долларов в неделю и решил, что, когда накоплю пятьдесят, тут же отправлюсь на станцию и куплю билет до Цинциннати.
Там работал мой дядя, он тоже был связан с банковским делом и сказал, что даст мне шанс проявить себя. Но он забыл предложить мне денег на билет или полагал, что я сам справлюсь, если стою чего-нибудь. Ну, наверно, я ничего не стоил, потому что так и не справился.
Однажды утром, в самый жаркий день самого знойного июля в моей жизни — ну вы понимаете, каково жить здесь, — я отправился к некоему Харлану, чтобы взыскать с него долг. Харлан деньги приготовил, и, когда я их пересчитал, там оказалось триста долларов в банкнотах и восемьдесят шесть центов, причем мелочь была новой чеканки — Харлан получил ее утром в другом банке. Я положил ассигнации в кошелек, а мелочь в карман жилетки, дал расписку и ушел.
Я собирался вернуться в банк, нигде не задерживаясь. На улице стояла невыносимая жара. Можно было потерять сознание, да и мне нездоровилось уже пару дней, так что, дожидаясь в тени, пока не придет трамвай, я утешал себя, что через месяц или около того меня здесь не будет, а буду я там, где попрохладней. Тогда-то мне вдруг пришло в голову, что, кроме денег, которые я только что получил и которых, конечно, не касался, у меня самого нет ни цента. Надо было вернуться в банк, а это кварталов пятнадцать от того места. Видите ли, накануне вечером оказалось, что мой наличный капитал составляет один доллар монетой, в угловом магазине я поменял ее на купюру и добавил к пачке на дне чемодана. Поскольку поделать ничего было нельзя, я снял пиджак, засунул платок под воротник и пошел прямиком к банку в этой удушающей жаре.
Пятнадцать кварталов — можете себе представить каково, а я уже и так чувствовал недомогание. По Джунипер-стрит — вы помните, где она, там теперь Миджеровская больница, — а потом по Джексон. Пройдя кварталов шесть, я принялся останавливаться и отдыхал, если находил клочок тени, достаточной для укрытия. Когда оставалось пройти совсем немного, я уже не останавливался, мечтая о стакане чаю со льдом, ждавшем меня рядом с тарелкой завтрака, приготовленного матерью. А потом мне стало так плохо, что и чая расхотелось. Мне не терпелось избавиться от денег, лечь и умереть.
За два квартала до банка я засунул руку в карман жилетки и вытащил мелочь. Позвенев ею на ладони, я словно уверял себя, что цель близка и скоро можно будет сложить с себя бремя обязанностей. Мельком я взглянул на монетки в руке и, сунув палец в карман жилетки, остановился как вкопанный. Карман был пуст. В подкладке нашлась маленькая дырочка, а в руке осталось только полдоллара, четвертак и десятицентовик. Я потерял один цент.
Ну, скажу я вам, сэр, не могу передать уныния, охватившего меня. Одно пенни, большие дела — но судите сами: за неделю до этого другой посыльный был уволен, потому что дважды увильнул от работы. Всего лишь небрежность, но вот же! Начальство ведь тоже тряслось за свои места и всегда предпочитало уволить кого-нибудь другого.
Так что понятно, чего мне стоило бы это пенни.
Где я взял силы терзаться о такой мелочи — ума не приложу. Я был болен, весь в жару, слаб, как котенок, но сомнений не было: я должен вернуть потерянное пенни, и мои мысли лихорадочно зашевелились в поисках решения именно этой задачи. Я заглянул в пару магазинов в надежде встретить знакомого, но видел только парней, болтающихся у витрин, вроде тех, что вы видели сегодня, и среди них не было ни одного, у которого можно было бы попросить: «Эй, не найдется ли пенни?» Я подумал о нескольких конторах, где мог бы разжиться без особых проблем, но все они были далеко, а у меня кружилась голова, и совсем не хотелось отклоняться от курса с банковскими деньгами в кошельке, это было бы глупо.
Так что ничего не оставалось, как затеять поход обратно к вокзалу, где, как я помнил, пенни еще было при мне. Монетка только-только вышла из-под пресса, и я надеялся, что она еще сияет там, где я ее выронил. И я пошел назад, пристально вглядываясь в тротуар и думая, что еще можно сделать. Я посмеивался, подспудно чувствуя, что глупо переживать о такой мелочи, но это был безрадостный смех, и мое беспокойство не казалось мне глупым.
Вскоре я дошел до вокзала, так и не найдя пенни и не придумав, как раздобыть другую монету. Мне ужасно не хотелось идти домой, это было очень далеко, но что еще я мог? Так что я нашел тень неподалеку от депо и стоял, соображая, сперва о том, потом о сем, пока мысли не заблудились окончательно.
Одно ничтожное пенни, одно-един ственное! Медяк, мелочь, которую любой встречный дал бы мне, даже у черномазого носильщика она звенела в карманах. Наверно, я простоял там минут пять. Помню, что там была очередь с дюжину человек перед входом в армейский вербовочный пункт, только что открытый, и кто-то крикнул мне: «Вступай в армию!»
От этого крика я очнулся и поплелся к банку, озабоченный, совершенно растерянный, чувствуя себя все хуже и хуже; у меня был миллион способов добыть это пенни, но ни один не годился. Конечно, я преувеличивал важность потери и преувеличивал трудности в поисках замены, но, поверьте, тогда мне казалось, что эта потеря равна потере сотни долларов.
И тогда я увидел людей, беседующих перед входом в кафешку Муди, и узнал одного — мистера Берлинга, друга моего отца. Какое счастье, скажу я вам! Еще не осознав удачи, я затараторил так быстро, что он ничего не понял.
«Послушай, — сказал он, — ты же знаешь, что я глуховат и не разбираю, когда быстро говорят! Что ты хочешь, Генри? Начни сначала».
«У вас есть с собой мелочь? — спросил я его так громко, насколько возможно. — Мне надо всего...» И тут я осекся: человек в нескольких шагах от нас обернулся и посмотрел в нашу сторону. Это был мистер Димс, вице-президент Нацио нального хлопкового банка.
Хэммик помолчал, и было еще достаточно светло, чтобы Аберкромби заметил, как его собеседник озадаченно трясет головой. Когда Хэммик снова заговорил, в голосе его звучало болезненное удивление, должно быть не покидавшее его все эти двадцать лет.
— Я так и не понял, что на меня нашло. Видно, жара свела меня с ума — это все, что приходит в голову. Вместо того чтобы поздороваться с мистером Димсом как полагается и попросить у мистера Берлинга «пятачок на табачок», потому что, мол, забыл кошелек дома, я развернулся с быстротой молнии и помчался, чувствуя себя преступником, попавшимся на горячем.
Но, не пробежав и квартала, я уже сожалел об этом. Я представил беседу этих двух джентльменов. «Что это с парнишкой случилось? — спросит мистер Берлинг без всякой задней мысли. — Подошел в истерике, спросил, есть ли у меня деньги, потом увидел вас и унесся как помешанный». И я представил себе мистера Димса, я уже видел, как его глаза сузились с подозрением. Как он поддернул брюки и зашагал вслед за мной. Теперь я запаниковал по-настоящему. Вдруг я увидел одноконку, а в ней сидел дружок мой — Билл Кеннеди. Я окликнул его, но он не слышал. Я заорал снова, но он и ухом не повел. Так что я побежал вслед, шатаясь, будто пьяный, без устали выкрикивая его имя. Он обернулся раз, но не заметил меня и вскоре скрылся за углом. Я остановился, обессиленный до предела, и уже собрался было сесть на обочине и отдохнуть, когда обернулся и тут же увидел мистера Димса, припустившего за мной со всех ног. Только теперь это был не воображаемый мистер Димс, и глядел он так, будто хотел допытаться, в чем же тут дело?
Да, это последнее, что я отчетливо помню. За исключением того, что произошло двадцатью минутами позднее, когда я добрался до дому и пытался отпереть чемодан дрожащими, будто камертон, пальцами. Прежде чем я его открыл, появился мистер Димс в сопровождении полицейского. Я сразу начал оправдываться, что я никакой не вор, пытался объяснить им, что случилось, но, вероятно, я был в полной истерике, и чем больше говорил, тем дело становилось хуже. Когда я закончил, все, что произошло, показалось безумием даже мне самому, хотя все было правдой до последнего слова, ведь причиной всему было пенни, потерянное где-то на станции...
Хэммик оборвал рассказ и глупо засмеялся, будто возбуждение, нахлынувшее на него, когда он закончил свою историю, было для него постыдной слабостью. Когда он перестал смеяться, то на лице появилось выражение притворного равнодушия.
— Я не стану подробно рассказывать, что случилось потом, — ничего особенного не случилось, по крайней мере, если судить по вашим, северным меркам. Это стоило мне работы, и мое доброе имя перестало быть таковым. Кто-то распустил слухи, кто-то просто солгал, но сплетни гласили, что я потерял большую сумму банковских денег и хотел это скрыть... Потом настали тяжкие времена, я не мог найти работу. В конце концов мне прислали официальное заявление из банка, опровергавшее самые дикие домыслы. Но злые языки утверждали, что банк просто не хочет поднимать шум, доводить дело до скандала, а остальные быстро всё забыли, вернее, они забыли, что собственно случилось, но зато помнили, что я — парень, которому верить нельзя.
Хэммик помедлил и снова засмеялся, все так же безрадостно, горьким, бессильным и недоуменным смехом.
— Теперь вы понимаете, почему я не уехал в Цинциннати, — сказал он медленно. — Моя мать тогда еще была жива, и эта история ее подкосила. Она была одержима идеей, одной из этих старомодных идей, застрявших в голове южан, что я обязан остаться в городе и доказать, что я — честный человек. Вот что было у нее на уме, и об отъезде не могло быть и речи. Она сказала, что день, когда я уеду, станет днем ее смерти. Так что мне пришлось остаться, пока я не восстановил свою... свою репутацию.
— И сколько же времени на это ушло? — спросил Аберкромби тихо.
— Где-то... лет десять.
— О...
— Десять лет... — повторил Хэммик, пристально вглядываясь в наползающую тьму. — Видите ли, это маленький город. Я сказал «десять лет», потому что лет десять назад до меня в последний раз дошли слухи о том, что я натворил. Но я уже был женат, у меня родился ребенок. Мне было не до Цинциннати.
— Разумеется, — согласился Аберкромби.
Оба помолчали, потом Хэммик добавил виновато:
— Это была длинная история, и я не уверен, что вам было интересно, но вы спросили...
— Это более чем интересно, — ответил Аберкромби учтиво, — чрезвычайно интересно, я даже не подозревал, что рассказ ваш может быть настолько интересным для меня.
В эту минуту и сам Хэммик сообразил, каким любопытным и законченным получился его рассказ. Хоть и смутно, но он уже начал понимать: то, что ему казалось фрагментом, нелепым эпизодом, на самом деле оказалось значительным и завершенным. Сложилась интересная история — история о том, как рухнула его жизнь. Течение его мыслей прервал голос Аберкромби.
— Да уж, моя история совсем другая, — сказал Аберкромби. — Вы остались по воле случая, я уехал по его же воле. Но вы заслуживаете большего уважения, настоящего уважения, если оно еще существует в мире, — хотя бы за намерение уехать и преуспеть. Видите ли, в мои семнадцать я не был паинькой, я был... был я именно тем, что вы называете «ни то ни сё». И я хотел прожить всю жизнь беззаботно, но однажды прочел объявление, где было сказано: «Скидка на билеты в Атланту: три доллара и сорок два цента». Тогда я выгреб мелочь из кармана и пересчитал ее.
Хэммик кивнул. Все еще погруженный в свой рассказ, он забыл о значительности и несравнимом величии Аберкромби. Но вдруг нечто заставило его обратиться в слух.
— У меня в кармане было всего три доллара и сорок один цент. Но, видите ли, я стоял в очереди среди других парней, желавших завербоваться в армию на три года, и вдруг, всего в трех шагах от меня, я увидел пенни. Я увидел его, потому что медяк был новенький и сиял на солнце, как золото.
Южная ночь нависла над улицей, и пока синева тонула в пыли, очертания двух человек стали почти неразличимы, и кто бы ни прошел мимо, он вряд ли сказал бы, что первый — один из немногих, а второй — пустое место. Все детали стерлись: великолепные золотые часы Аберкромби, его воротничок, из тех, что дюжинами выписывались из Лондона, его положение — все стерлось и слилось с мешковатым костюмом Хэммика, с его нелепыми горбатыми башмаками, кануло в подступающую глубину ночи, которая, подобно смерти, стирает все различия, все смыслы, всё и вся. И чуть позднее какой-то прохожий заметил только два рдеющих пятнышка размером с пенни — то взлетали и опадали огоньки двух сигар.
старый 31.10.2013, 19:12   #100
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 12.131
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 14
По умолчанию

«КОТ ВАСЬКА.

- А у тебя есть кот? — спросил Владимир Ильич мою дочку Лелю, гуляя по саду нашей дачи, куда он приехал к нам погостить и отдохнуть.
— Есть! Васька. Мы его зовем Василий Иванович... А вот он! — ответила Леля, показывая на большого черного кота, важно, не спеша выходившего из кухни.
Он был почти весь черный, с белым галстуком под шейкой; лапки его тоже были белые, словно туфельки, и самый кончик хвоста тоже был белый, как пушинка.



— Какой важный кот! — воскликнул Владимир Ильич. — И, вероятно, большой лентяй?
— Что вы, Владимир Ильич, — заступилась Леля за своего любимца, — он прекрасно ловит мышей!
— Ну, это его прямая обязанность... Посмотрим, умеет ли он фокусы показывать.
И Владимир Ильич быстро взял кота на руки, пощекотал его под шейкой, почесал между ушами, погладил его...
Васька был очень доволен: сейчас же стал нежно кусать Владимира Ильича за палец и, лежа на спине, старался отбиваться задними лапками.
— Ишь ты какой игрун! А ну-ка, посмотрим, как ты умеешь прыгать! — сказал Владимир Ильич.
Он спустил кота на землю и сейчас же подставил перед ним руки колесом:
— Прыгай! Прыгай!.. Васька, Васенька, прыгай...
Кот растерялся. А Владимир Ильич подводил руки все ближе и ближе к мордочке Василия Ивановича.
— Ну, прыгай! — И он тихонько подтолкнул кота сзади и тотчас же опять подставил перед ним руки колесом, соединенные в пальцах.
Кот нехотя приподнялся, сгорбился и, словно делая одолжение, мягко и неловко прыгнул и перескочил через руки Владимира Ильича. Владимир Ильич сейчас же вновь подставил руки, Васенька охотней и быстрей перепрыгнул еще раз.
А руки кольцом опять были перед ним. Кот прыгал все чаще и чаще, быстрее и быстрее и наконец перепрыгнул очень ловко, распушил хвост, пустился со всех ног к дому, залез под крыльцо и оттуда хитро выглядывал...



— Ах ты плут, ах ты разбойник! — говорил Владимир Ильич. — Надоело! Удрал!.. Молодчина! Хорошо прыгнул! Ученым будешь... Леля, дай-ка ему молочка. Он вполне заслужил хороший завтрак.
Леля побежала на кухню. Принесла блюдце тепленького молочка с белым хлебом и поставила его около крыльца.
Кот огляделся, вышел из-под крыльца и, мурлыча, принялся за еду.
— Молодец, Васька! — хвалил его Владимир Ильич. — Мы еще с тобой научимся прыгать через стул».


(В.Д. Бонч-Бруевич. «Ленин и дети»).
Alland, Krum-Bum-Bes и Aliena сказали спасибо.
Sponsored Links
Для отправления сообщений необходима Регистрация

опции темы

Похожие темы для: Любимые рассказы (не самые известные и не самые большие)
Тема Автор Разделы & Форумы Ответов Последнее сообщение
Любимые стихи Erichka Литература 965 20.08.2017 01:20
Любимые животные Jormundgand Избушка 143 03.08.2010 15:08
Исторические или фэнтези рассказы о викингах (собственного сочинения) volkov_vs Литература 55 05.08.2009 11:17
Весёлые рассказы с картинками - Сколько стоит квартира в Москве? Nik Общие статьи 4 13.06.2008 21:39
Почему все мои рассказы полное дерьмо? Miol Архив 2004 14 20.05.2004 16:10


На правах рекламы:
реклама

Часовой пояс в формате GMT +4. Сейчас: 16:10


valhalla.ulver.com RSS2 sitemap
При перепечатке материалов активная ссылка на ulver.com обязательна.
vBulletin® Copyright ©2000 - 2017, Jelsoft Enterprises Ltd.