Valhalla  
вернуться   Valhalla > Тематические форумы > Литература
Регистрация



Для отправления сообщений необходима Регистрация
 
опции темы
старый 31.10.2013, 18:24   #101
Senior Member
 
аватар для Krum-Bum-Bes
 
Регистрация: 07.2010
Проживание: Det barbariske land
Сообщений: 8.975
Записей в дневнике: 41
Репутация: 71 | 10
По умолчанию

Цитата:
Klerkon посмотреть сообщение
Ну, это его прямая обязанность... Посмотрим, умеет ли он фокусы показывать.
Ох Ильич, ну и старый чорт!
Цитата:
Klerkon посмотреть сообщение
Кот растерялся.
Кот... Да тут целая страна до сих пор в растерянности.
Alland и Klerkon сказали спасибо.
Сегодня
Реклама

Ссылки от спонсора

старый 31.10.2013, 18:27   #102
banned
 
Регистрация: 08.2005
Проживание: Лес
Возраст: 33
Сообщений: 5.819
Записей в дневнике: 17
Репутация: 61 | 0
По умолчанию

Так и не научились через стул прыгать)))
Alland и Klerkon сказали спасибо.
старый 31.10.2013, 18:33   #103
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 12.924
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 14
По умолчанию

Цитата:
Sölveig посмотреть сообщение
Так и не научились через стул прыгать)
А главное - делать хорошие стулья!
старый 31.10.2013, 21:00   #104
banned
 
Регистрация: 08.2005
Проживание: Лес
Возраст: 33
Сообщений: 5.819
Записей в дневнике: 17
Репутация: 61 | 0
По умолчанию

И ещё много чего...
старый 31.10.2013, 21:06   #105
Senior Member
 
аватар для Krum-Bum-Bes
 
Регистрация: 07.2010
Проживание: Det barbariske land
Сообщений: 8.975
Записей в дневнике: 41
Репутация: 71 | 10
По умолчанию

Цитата:
Klerkon посмотреть сообщение
— Молодец, Васька! — хвалил его Владимир Ильич. — Мы еще с тобой научимся прыгать через стул».
Ленин не научился, а кот научился.>^_^<
Alland и Klerkon сказали спасибо.
старый 08.11.2013, 17:26   #106
Гость
 
Регистрация: 08.2011
Сообщений: 5.009
Репутация: 74 | 7
По умолчанию

Евгений Гришковец
«Из личного (про водку)»


Произведение подарено Евгением Гришковцом
владельцу водки «Байкал» на день рождения.

-----------------------------------------------

Помню, однажды один корсиканец пытался научить меня пить
пастис. Я отказывался, говорил, что не могу пить ничего анисового.
Он же утверждал, что я просто не умею его пить, потому что ни разу
не пил его так, как пьют его на Корсике. А у меня даже от запаха
этого знаменитого напитка все волосы на теле становились дыбом.
Но он настаивал. Я согласился попробовать. Он обрадовался,
притащил бутылку пастиса, нужные стаканы, воду и лѐд. Он всѐ, как
положено, смешал, добавил льда. От соединения с водой и со льдом
пастис моментально побелел. Корсиканец долго позвякивал
льдинками, помешивая разбавленный водой пастис. Потом
попробовал, удовлетворѐнно кивнул и облизал губы. Мы выпили.
Волосы, разумеется, на моѐм теле встали дыбом. И даже не только
встали, но и выпрямились. Я с трудом и, собрав всѐ своѐ мужество,
допил предложенное, но гримасу скрыть не смог. Он был
разочарован мною и сказал: «Водку-то ты пьѐшь и не кривишься, а
она-то куда противнее». Тут стало обидно мне. И я спросил его, как
он пьѐт водку. Он ответил, что старается еѐ никогда не пить, но если
пьѐт, то пытается проглотить еѐ как можно быстрее, так как вкус у
водки уж больно ужасный. Однако, быстрому еѐ проглатыванию
мешает лѐд, плавающий в стакане.
Тогда я понял, что водка – это сугубо наш напиток, я бы даже
уточнил, ЛИЧНО наш.
Мы много раз видели в кино, как герои американских фильмов
берут бутылку водки, причѐм, не из холодильника, а просто со стола
или из бара, берут и пьют еѐ, родимую, тѐплую из горлышка
маленькими глотками. У меня такие кадры вызывают рвотный
рефлекс.
Я часто сталкивался с тем, что европейцы и американцы считают
водку самым крепким, тяжѐлым и почти невозможным для
употребления напитком, что водка имеет убийственную силу, и что
она так же непонятна, как всѐ русское.
Однажды, репетируя с целой группой актѐров из Бельгии,
Швейцарии, Франции и других европейских стран, я убеждал их, что
русские пьесы им не стоит играть, как русские пьесы про русских.
То
есть, им точно не надо пытаться изображать нас. Получится ерунда.
Стоит французу надеть шапку-ушанку, и тут же получается плохая
карикатура. Они не понимали. Тогда я спросил их, знают ли они, как
правильно русские пьют водку. Они дружно сказали, что прекрасно
знают. Я попросил их показать свои знания хотя бы при помощи
воды. Это было очень смешно. Тогда я пообещал, что научу их, но по-настоящему. Для этого я устроил маленькую вечеринку.
Конечно, совершенно правильную и разнообразную закуску мне в
городе Сент Этьен найти не удалось. Ни сала, ни хорошей квашеной
капустки, ни правильных солѐных (не маринованных) огурцов я не
нашѐл. Про грузди, опята или рыжики я даже не говорю. Но
приличный чѐрный хлеб я купил, нашѐл что-то вроде шпрот, нарыл
в супермаркете отличную норвежскую селѐдку, купил лука… Водку
купить было легче.
Короче, я сделал маленькие бутерброды: кусочек чѐрного хлеба,
маслица немного, селѐдочка, сверху кругляшок лука и круглый же
срез варѐного вкрутую яйца. Купил я ещѐ правильные рюмки. Водку
поставил в морозилку. Водки было достаточно, закуски я наделал
тоже много.
Первую они пили со страхом, особенно девицы. Мне пришлось
даже покрикивать на них. Многие подносили рюмки к губам, как
люди, опасающиеся обжечься. А я настаивал, чтобы они выпили
обязательно залпом и немедленно закусили. И вот они сделали это.
Видели бы вы их лица! Самое главное, что на них было сначала –
это удивление! Удивление, что они это сделали, не умерли, и ничего
страшного с ними не случилось. Следующее выражение лиц
означало: О, мон дьѐ! А это же очень вкусно!
Потом они выпили ещѐ и ещѐ… А потом кинулись звонить своим
друзьям, подругам, приятелям, знакомым и громко, взахлѐб и
радостно сообщать, что они только что выпили водки… залпом…
три раза, и что это ТРЭБОН! Они, конечно, гордились. Ещѐ бы!
Водку – и залпом! Как русские! Как в кино!
А в общем-то во всех таких культурах выпивание водки залпом –
это признак если не смелости, то хотя бы силы.
Я встретился с водкой и почувствовал еѐ очень не рано. Впервые я
выпил водку с удовольствием после тридцати. До этого я пил еѐ, но
всегда испытывал трудности при проглатывании и точно не считал
водку вкусной. Мне нужен был только результат. И в этом случае
результат был всегда плачевным.
Убеждѐн, что в случае знакомства с водкой необходим проводник,
наставник, старший товарищ, если хотите. И нужен ритуал, я бы
даже сказал, обряд. От этого во многом будут зависеть дальнейшие
взаимоотношения с этим сложным и гораздо более чем просто
напиток явлением жизни.
Мне повезло! Мне мою первую настоящую рюмку водки налил
великий русский актѐр Михаил Андреевич Глузский. Налил, сказал
верные слова, выпил со мной и закусил. Он, можно сказать,
поставил мне руку. Он передал и даже вручил мне целую науку. Я запомнил еѐ и постарался быть хорошим учеником.

Лично для себя я эту науку понимаю так… Хотя это и не было
проговорено. Это стало ясно с годами и в процессе.

Водку нельзя пить одному и молча. В противном случае – это уже
просто алкоголизм и не более того. Можно налить себе коньячку и в
одиночку, сидя вечером у камелька, потягивать его, почитывая что-
нибудь. И виски себе можно плеснуть, кинуть льда и уставиться в
телевизор. Пива можно выпить одному, глядя футбол на экране. Но
водка такого не допустит.
Хотя бывает много ситуаций, когда мы можем пропустить другую-
третью рюмочку по факту в одиночку. Но даже находясь в
одиночестве, мы поднимем рюмочку, сделаем паузу, да и мысленно
произнесѐм тост, а то и чокнемся с чем-нибудь. Вот мы уже и не
одни, вот уже и беседа, пусть с воображаемым другом, пусть даже с
самим собой, но диалог.
Сам вкус водки требует этого. А вкус еѐ таков, что водку
невозможно потягивать, как виски или ром. Водка требует порции в
один-два глотка. И именно этот вкус сформировал идеальную
водочную посуду – рюмку! А уже вследствие этого сформировался и
способ выпивания водки.
Водку невозможно в компании попивать. Еѐ необходимо
выпивать, так сказать, замахивая. А, стало быть, всей компанией
разом. Налили – выпили. Но такое выпивание нужно как-то объявить, надо скомандовать, в конце концов, даже если за столом
два-три человека.
Думаю, что как раз эта необходимость и сформировала
потребность в тостах. И теперь уже мы не мыслим выпивания водки
без тоста, без каких-то существенных слов, без некого смыслового
вектора, который сопровождает каждую рюмку. И лучше, чтобы
каждый тост был неповторим, как и каждая рюмка. Иначе, всѐ
сведѐтся к элементарной, пошлой пьянке.
Когда иностранцы спрашивают меня: «скажи, вот французы
говорят - «сонте», немцы – «прозит» или «цум воль». А русские как
говорят?
Раньше я говорил: «На здоровье!» Они радовались и старались
запомнить. А теперь я говорю: «А у нас нет такого стандартного
слова или фразы. Мы каждый раз говорим что-то новое или
стараемся говорить. А если уже нового сказать не можем, то пьѐм за
здоровье и расходимся».
Ну правда! Кто и когда в кругу друзей хоть раз говорил «На здоровье!» Да никто и никогда! Водка требует творческого подхода.
И именно этим определяется умение или не умение выпивать –
творчеством!
У всех и у каждого есть друзья или знакомые, с которыми в
радость выпить водочки и с кем этого делать не хочется ни при
каких обстоятельствах. Тот человек, который несѐт с собой в
застолье радость общения, умение сказать тост, тонкое понимание
ситуации и компании, не частит, выпивает с чувством, с толком, с
расстановкой, аппетитно крякает после опрокинутой рюмки, вкусно
закусывает – такой человек желанный гость в любом доме и в любой
компании. Такой может выпить много, рассказать массу анекдотов,
наговорить комплиментов всем дамам, станцевать, спеть, да потом
ещѐ и проводит до дома ту, о ком надо позаботиться, или
позаботится о перебравших водочки товарищах.
Тот же, кто пьѐт молча, быстро и, с явным желанием как можно
скорее просто опьянеть, что называется «нажирается» - становится
помехой за столом. Таких избегают. С такими стараются водку не
пить. Потому что «нажраться» водки – дело постыдное и
некрасивое. Водку нельзя «жрать», водку нужно «кушать». Не даром
так аппетитно звучит старинная фраза: «откушать водочки».
Именно «откушать». Никакой другой крепкий напиток в мире,
кроме водки, не вызывает после выпивания желания смачно и
аппетитно крякнуть и немедленно закусить выпитое.
Водка – это единственный крепкий напиток, который пьѐтся в
процессе трапезы, который требует еды.
Русский человек может запить еду и виски, и ромом, и даже
кальвадосом. Но это тогда, когда водки нет или, когда ему хочется
пустить пыль в глаза. Ну да что говорить, если наш человек даже
макароны заедает хлебом!


Как только весь мир нам открылся, как только мы смогли по
этому миру перемещаться, на нас обрушилась масса разной
алкогольной информации. Но мы, благодаря глубокому пониманию
того, что просто пьянство – это беда и безумие, и что любой напиток
требует соблюдения особых правил и даже ритуалов его
употребления, очень быстро во всѐм разобрались. К этому нас во
многом подготовило серьѐзное и порой пиитетное отношение к
нашему глубоко национальному напитку – водке (тут я говорю о тех,
кто умеет выпивать, а не о тех, кто составляет горькую статистику
потребления алкоголя в нашей многострадальной державе).
Так вот, мы были готовы к восприятию всех напитков мира. Мы оказались невероятно обучаемы. И вот многие из нас очень быстро
стали лучше французов разбираться во французских винах и
коньяках, про шампанское я даже не говорю. Мы лучше шотландцев
знаем их производителей лучших виски. У нас есть любимые сорта
итальянской граппы, про которую многие итальянцы даже не
слыхивали. Мы в этом уже понимаем и знаем как, при каких
обстоятельствах и с чем надо всѐ это употреблять.
Однако, наша водка, а главное, правильные способы еѐ принятия
вовнутрь, по-прежнему остаѐтся нашим национальным достоянием
и частью непостижимой русской души.
Нет! Европейцы и американцы, конечно, водку употребляют. Но
как? Пьют еѐ с соками, смешивают с разными другими напитками,
могут, как в кино, отхлебнуть еѐ родимую тѐплую, из горлышка…
Они даже изобрели несколько знаменитых коктейлей с водкой. Тот
же самый Агент 007 приложил к этому руку. Но глядя на все эти
многочисленные способы, многие из которых выглядят весьма
нарядно и завлекательно… Глядя на все эти «белые» и «чѐрные русские» коктейли, русский человек вздохнѐт да и скажет, а если не
скажет, то подумает: «Эх, такое добро испортили… Как же еѐ,
родимую, измордовали. Разве ж можно с ней так? Разве ж можно?»
И никогда бельгиец, который варит лучшее в мире пиво, или
француз-винодел из Бордо, с большими, чѐрными от работы руками,
или маленький, потный мексиканец, который гонит из кактусов
золотистую, ароматную текилу, или худой, бледный шотландец,
твѐрдый, как дубовая доска, и пропитанный виски, как дубовая
бочка, не узнают гениального, удивительно сильного и при этом
сложного вкуса глотка холодной водки из старой, гранѐной рюмки,
оставшейся ещѐ от деда… Рюмки, выпитой в субботу после
бани…После того, как несколько друзей мужиков… Или когда дед,
батя и пара сыновей после покоса… Или когда два брата после
долгой разлуки встретились, затопили баньку, долго парились,
выходили на воздух покурить или прыгнуть в снег… А потом снова
парились… А в доме женщины накрывали стол, суетились… И вот
мужики в чистом исподнем, с взъерошенными волосами, шумно
дыша и громко говоря вваливаются в дом… Лица румяные,
выбритые, лампочка отражается на блестящих кончиках носов…
Садятся они за стол, немедленно наливают по рюмочке и со словами
«ну… дай нам Бог!...» смачно выпивают, крякают и, выхватив из
глубокой тарелки по варѐной, рассыпчатой картофелине,
закусывают жадно… Кто, кроме нас, поймѐт, о чѐм идѐт речь…
А каков вкус водки, которую пьѐшь под свеженинку, когда забили
первого осеннего поросѐнка? Или под первые солѐные грузди в этом сезоне… А под рыжики? Да ещѐ, если уже рюмка налита, грибок на
вилочку наколот, и вдруг обнаруживается, что сметаны на столе нет.
Хозяйка бежит за сметаной, водка согревается, полный рот слюны…
Но без сметанки-то нельзя. И вот сметана, и вот рюмка запрокинута,
и вот гриб щедро выкупан в холодной, ещѐ почти твѐрдой, из
холодильника, хорошей сметане, и вот хруст во рту… Кто в мире
знает такое?
А какой напиток можно выпить под разогретый вчерашний суп?...
Прийти после работы в четверг усталым, за окном начало марта.
Усталость, предпростудное состояние, на работе всѐ в каком-то
затяжном проблемном состоянии, перетекающем из одного в
другое… Но в холодильнике кастрюлька со вчерашним куринным
супом с клецками… Нет, лучше с борщом… Нет, борщ или солянка –
это слишком предсказуемо и типично. Вот! Рассольничек с перловочкой на дне кастрюли! Вот суп разогревается, достаѐшь
початую бутылочку из холодильника, рюмочку из шкафа…
Отрезаешь кусочек чѐрного хлеба… А пообедать днѐм толком не
получилось… А потом выпиваешь почти подряд две рюмки, немного
супа… Проходит 5-7 минут, и ты чувствуешь, как в усталую и
тяжѐлую голову приходит тѐплая пуля! Она входит медленно и
откуда-то сбоку в висок… Тяжесть и раздражение отступают, и
накрывает волной нежности к домочадцам, если такие есть, ну а
если нет, то ко всему остальному человечеству.
Как такое объяснить норвежцу или португальцу?
А водка на сентябрьском пикнике из пластикового стаканчика под
шпроты, вынутые двумя пальцами из банки? А штрафная за
опоздание к столу под солѐный чуть-чуть с газком огурец? А водка из
маленького, кислого на вкус металлического походного стаканчика
ночью у реки и под уху… Да мало ли?
Вот это всѐ главные составляющие бесконечного коктейля.
Коктейля, состоящего из наших, сугубо наших, жизненных
ситуаций, привычек, ритуалов, городов, деревень, рек, озѐр,
праздников, свадеб, поминок, дней рождений и кристин, горестей и
радостей, встреч, расставаний, одиночества, дружбы… и водки.
Бесконечный наш лонгдринк.
Этой связью водки с нашей жизнью возможно и объясняется тот
простой факт, что водка не выдерживается в бочках по многу лет, не
хранится в пыльных бутылках в подвалах, накапливая вкус и суть.
Невозможно представить себе водку урожая 1965 года, 1976, 1983, да
хоть позапрошлого годов. Нелепо само предположение, что кто-то
может спросить у сомелье: «Водка у вас какой выдержки? Какого,
говорить, года у вас есть водка?» Это всѐ остальное может храниться
десятилетиями: коньяки, кальвадосы, виски, ром… А водку как
можно хранить? Что это за водка, которую так долго хранить кому-
то хватит силы воли и характера. Это была бы какая-то
подозрительная водка… Если русский человек узнает, что какую-то бутылку не выпили за много лет, он скорее решит, что это плохая
водка! Нет! Водку не надо, ни к чему, нельзя долго хранить. Тот, кто
долго хранит водку, скорее всего жадный и не имеющий друзей,
скучный человек. Хранить водку стыдно! Но вот охладить нужно!
Только бутылка водки уместна на столе. Остальные крепкие
напитки за столом не пьют… Пьют у баров, у каминов, сидя на
диванах, прогуливаясь по садам… Пьют виски, коньяки и прочее,наливая понемногу и не глядя на бутылку. Да и бутылки других
напитков обычно бывают тѐмного стекла. Открыли бутылочку
коньяка, выпили немного и поставили обратно до следующего раза.
Бутылка же водки после открытия редко не бывает выпита… Еѐ
убирают со стола, только когда она пустеет.
Почему бутылка водки должна стоять на столе? А потому что
когда пьѐтся водка, то бутылка – это единственные достоверные
часы. Обычные часы, показывающие реальное время, в ситуации
застолья с водкой – вещь довольно бесполезная. Реальное время в
такой момент исчезает. Водка изменяет движение времени, и
бутылка становится единственным хронографом. Возможно, именно поэтому классическая водочная бутылка прозрачна и бела.
Необходимо отчѐтливо видеть, сколько в бутылке содержимого.
Сколько выпито, и сколько осталось – это и есть точное застольное
время. Но как только бутылка опустела – еѐ тут же убирают и
появляется новая. И отсчѐт времени также начинается снова.
Возникает удивительное ощущение бесконечного времени,
бесконечной жизни, остановившегося радостного мгновения.
А пустая бутылка непременно прячется с глаз долой. В процессе
радостного и яркого проживания бесконечного момента жизни
прошлое не важно, оно не должно о себе напоминать. А будущее?
Оно известно… Известно в виде неизбежного возвращения домой,
ворчания жены, тяжѐлого утра, длинного и невыносимого
следующего дня… Но в тот момент, когда на стол ставится новая
бутылка водки, это будущее вдруг становится далѐким-далѐким и
совсем не страшным.
Водка удивительным образом может растягивать время и
находить его там, где его, казалось, не было. Встретились два
человека, чтобы обсудить трудные и запутанные вопросы.
Встретились ненадолго. Времени не было. Неожиданно выпили по
рюмочке… А к утру они не только обсудили, но все вопросы решили.
Забежал друг буквально на пятнадцать минут к другу поздравить
с днѐм рождения. Только на пятнадцать минут, потому что куча
ужасных проблем. Проснулся в субботу днѐм, а проблемы сами
собой уже позади. Нельзя сказать, что они разрешились, нет! Они
просто позади…
Только с водкой и только у нас могли появиться посошки,
стременные, штрафные… Всѐ это связано со временем. Штрафная
нужна, чтобы перевести опоздавшего срочно в тот часовой пояс, в котором находятся те, кто пришѐл вовремя. Ну а посошки… это
последние попытки удержать, продлить счастливое время… А,
может быть, остановит его ещѐ на сутки…
Водка – это глубоко национальное явление! Посудите сами. Если
выпить сначала пива, потом вина, потом виски и чего-то ещѐ и ещѐ,
а потом принять рюмку ледяной водки… Эта рюмка трезвит и
приводит в чувства гораздо сильнее кофе или лимонного сока. Эта
рюмка проясняет сознание, настраивает резкость взгляда, даѐт
реальную оценку ситуации…
Вот бы в этот момент остановиться!
Но никто не останавливается!
ONDERMAN и Aliena сказали спасибо.
старый 18.11.2013, 23:29   #107
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 12.924
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 14
По умолчанию

"Я работал в управлении делами, директором которого был мой дядя со стороны матери, но это особенно не афишировали: такие времена были.

Однажды вечером понадобилась ему справка, а она лежала у меня в сейфе, в министерстве, и ключ был у меня. Делать нечего, поехал. Зимний вечер, снег, вьюга. Приезжаю. Конечно, некоторый переполох.

Сторож у нас был старый и после семи вечера всегда находился в подпитии. Фамилия его Шмулев.

Он засуетился, включил фонарь, чтобы не включать общий рубильник и не отключать сигнализацию, и мы отправились на второй этаж. Лестница огромная, темно, в окна вьюга стучит, стекла звенят. Но на нервы мне это не действовало. Шмулев отпирает одну дверь, другую.

Когда мы входили в мой кабинет, то увидели, что кто-то как бы выходит в противоположную дверь. Я решил, что это тень от фонаря. Даже не вздрогнул, а подошел к сейфу, присел и говорю:

- Шмулев, посвети сюда.

Едва я присел и воцарилась тишина, как совершенно явственно послышались в соседней комнате шаги.

- Шмулев, - говорю, - там кто-то есть!

- Нет, никого нет.

Наверное, ветер, думаю. Нашел бумаги, запер сейф, только хотел встать, слышу, что там не только шаги, а и стулом кто-то двигает.

- Шмулев, разве ты не слышишь?

- Слышу, - отвечает. - Ну что, пойдемте?

- Как так? Посмотрим.

Тут он скорчил недовольное лицо.

- А ну ее. Чего смотреть? Нехай ее.

- Ты про кого?

- Да про бабу, что тут ходит.

- Что ты несешь? Какая баба? Гони ее вон! Он вытянул шею и повел носом.

- Как ее выгонишь, коли она не живая?

- Ну-у, опять нализался!

- А вы спросите других сторожей. Как девять часов ударит, так и пошла стучать по всем кабинетам... И ребеночек на руках.

Меня взбесила эта глупость.

- Идем!

И опять, едва мы вошли в соседнюю комнату, я увидел, как кто-то промелькнул к вери и скорыми шагами направился туда. Сзади ковылял Шмулев и все твердил:

- Оставьте вы ее, товарищ начальник, ну зачем вам?

В третьем кабинете я уже ясно видел, как между столов, торопясь и кутаясь, шла невысокая худенькая бабенка в платке на голове, в кофте, с чем-то, завернутым в одеяло.

- Что тебе надо? Пошла вон! - крикнул я.

Она на секунду остановилась, испуганно глянулась и затем, быстро семеня ногами, пошла по коридору. Я - за ней.

- Стой! Кто ты? Как попала сюда?

Но она не оборачивалась, не останавливалась. Я решил догнать ее во что бы то ни стало, завести ее в тупик. Но тут-то и произошел казус. Она, очевидно, прошла сквозь запертые двери, и я остался ни с чем, хотя почти уже дотрагивался до ее плеча.

Холодный пот выступил на моем лбу, я растерянно взглянул на Шмулева.

- Ну? - сказал он совсем хмуро. - Взяли? Охота вам со всякой, можно сказать, мерзостью возиться.

- Шмулев, да что же это? - спросил я. - Ты ее часто видишь?

- А кто не видит? Все сторожа видят, в хозяйственной службе видят, когда спирта обопьются и ночуют. Она мимо них по коридору ходит, она и теперь там...

Я прошел в комнату сторожей и жадно выпил два стакана воды. Второй сторож насупившись писал что-то в книге дежурствили в моем присутствии - делал вид, что работает.

- Мы опять ее видели, - сообщил Шмулев.

- То-то я смотрю, как вы воду лакаете, - сказал мне второй сторож. - А нам каково? На прошлой неделе она заявилась сюда, прямо в дежурку, с младенцем. Никифоров так и грянулся.

- С этим надо разобраться, - решил я.

- А как вы разберетесь? Ходит видение из загробного мира, нас смущает.

Что ж тут поделать? Разве молебен отслужить, да не позволят. Но в таких случаях и молебен не помогает: это ведь не наваждение, а самый натуральный покойник.

- Нет, надо разобраться, - настаивал я.

- Очень обяжете. А то дежурить невозможно без бутылки...

Министерство наше расположено в старинной городской усадьбе, образующей флигелями полукруг, с большим внутренним двором. Подвал как будто был еще древнее. Только этот факт и заставил меня отнестись к происшествию более серьезно.

Но когда полчаса спустя я рассказал о пережитом в квартире дяди, где собрались и другие начальники, так как в любой момент их могли вызвать "на ковер", мне не поверили, даже подняли на смех. Тогда я предложил всем пойти ночью в министерство и убедиться. Среди хохота и шуток все согласились и даже заключили пари.

Определен был и день. Я предварительно собрал сведения, где по преимуществу появляется это странное существо. Оказалось, что чаще всего оно блуждало по длинному коридору, вдоль которого располагались хозяйственные службы. Если кто-то показывался в коридоре, баба ждала его приближения, качая ребенка, а затем уходила всегда в одну и ту же сторону откуда пришла.

Собралось нас пять человек, желающих изловить призрак, все - коммунисты. И два сторожа.

В десять вечера мы сели в одной из комнат отдела снабжения, достали карты и начали писать "пулю". Уже одно это обстоятельство показывает, насколько серьезно мы отнеслись к появлению тени. Немало было смеха и по поводу охотничьего ножа, который я захватил: говорили, что в моей должности надо ходить с плеткой, что советнику по дореволюционной иерархии тем более прилично сражаться с бабами, которые привечают сторожей и хозяйственных забулдыг. Впрочем, на нашем столе тоже стояли коньяк и закуски.

Словом, было очень весело до той минуты, когда Шмулев, стоявший у двери, шепнул:

- Идет!

Карты выпали из наших рук. Все побледнели. Я схватился за нож, сторожа включили фонари. Сердце колотилось как барабанная дробь. Мерный стук шагов раздавался явственно и гулко по пустому коридору. Шмулев повернулся ко мне и сказал:

- Ну?!

Я распахнул дверь и вышел в коридор. Она была возле меня и при моем появлении сразу остановилась. Свет фонаря падал на ее старый вылинявший платок. На руках ее что-то шевелилось, завернутое в тряпки.

Она смотрела на меня исподлобья, черты лица точно колыхались: то расплывались, то проступали ясно...

Наконец я овладел собой и сделал шаг к ней. Она быстро повернулась и пошла прочь.

- Свети! - крикнул я и кинулся за ней. Но и она побежала. Свет прыгал вокруг меня и изредка освещал ее спину. Ноги ее шлепали быстро, стуча башками. Ноги были без чулок, худые, посиневшие, а башмаки свободно хлябали на них. Я даже видел ее крупную пятку...

Она выскочила на черную лестницу и стала спускаться. Удивительно, как она не теряла обувь, прыгая через две ступеньки! Один пролет, второй. Она бежит все дальше мы задыхаемся, но бежим: нельзя же терять ее из вида!

Я опережаю всех и все еще вижу ее. Последний поворот, и я наткнулся на какую-то дверь - дальше хода нет.

Подбегает Шмулев с фонарем. Это дверь в подвал, объясняет он. Вокруг голые стены, в углу - транспаранты, на двери - амбарный замок. Мы столпились. Что делать? Послали за ключом.

Шмулев бегал за ним минут десять, еще повозились, чтобы открыть тугой замок. Наконец дверь пустила.

Обыкновенный подвал, красные кирпичи по стенам, внизу белые из камня, запах затхлости и сырости. Огляделись.

- Много не найдем, - сказал кто-то.

А она стоит неподалеку и смотрит на нас. Я - к ней. Она опять повернулась и пошла. Бежать тут неловко: надо прыгать через ящики и мусор. Но и она не торопится: идет в трех шагах от нас. Дошла до одного угла, опять оглянулась и прижалась спиной к стене.

Шмулев поднес фонарь чуть ли не к самому ее лицу, она отклонилась и вдруг словно стала уходить в стену, точно ее вдавливало туда, и тут же на наших глазах ушла совсем, осталась только кирпичная стена.

Мы стояли молча, будто дожидались чего-то.

- Что же делать? Что там за стеной?

- Земля, - ответил Шмулев, - дом-то за столько лет просел.

Тут я заметил, что в одной руке у меня нож, а в другой - карандаш: я как собрался записывать мизер, так и не выпустил его из рук. Я начертил большой крест на том месте, где она исчезла, и мы ушли.

Позже я настоял, чтобы под моим крестом вынули ряд кирпичей. Постройка была фундаментальная, крепостная. На высоте в полметра от пола было найдено пустое пространство. Там лежали кости женского скелета. Платье и мелкие кости истлели, но башмаки остались. Я побоялся взять их на память. Детского скелета не было.

Знакомый историк сказал мне, что башмакам лет двести-триста и такие носила только прислуга в городах.

Потом я тайком отдал их вместе с костями священнику, и тот их отпел и похоронил за мой счет. Больше я о привидениях в нашем министерстве не слышал. Жалко, что в те времена о таких вещах в печати не сообщали".


(Из книги: Бацалев В., Варакин А. "Тайны археологии. Радость и проклятие великих открытий")

Ссылка: http://www.bibliotekar.ru/taynyArheologii/1.htm
ONDERMAN сказал(а) спасибо.
__________________
Кот — животное священное, а люди — животные не священные!
старый 29.11.2013, 20:27   #108
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 12.924
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 14
По умолчанию

Гуляка и волшебник.

Ли Фуянь (775-833).

«В те годы, когда на смену династии Северная Чжоу (557-581) пришла династия Суй (581-618), жил некий Ду Цзы-чунь.

Молодой повеса и мот, он совершенно забросил дела семьи. Не знал удержу в своих прихотях, проводил время в кутежах и буйных забавах и очень скоро пустил по ветру все свое состояние. Попытался Цзы-чунь искать приюта у родственников и друзей, но не тут-то было: всякий знал, какой он бездельник.

В один из холодных зимних дней, оборванный, с пустым брюхом, шатался он по улицам Чанъани. Настал вечер, а поесть ему так и не удалось. И вот, сам не зная, зачем он сюда забрел, оказался он у западных ворот Восточного рынка. Жалко было смотреть на него. Голодный, измученный, стоял он, глядя на небо, и время от времени протяжно вздыхал.



Отреставрированные стены старой Чанъани (совр.
Сиань) — столицы Китая эпохи Тан (618-906).


Вдруг перед ним остановился, опираясь на посох, какой-то старик и спросил:
— Что с тобой? Отчего ты все вздыхаешь?

Цзы-чунь открыл ему душу, негодуя на родственников и друзей за их бессердечие. Лицо юноши красноречивее слов говорило о его страданиях.

— Сколько ж тебе надо, чтобы жить безбедно? — спросил старик.
— Да тысяч тридцати – пятидесяти, думаю, хватит, — ответил Цзы-чунь.
— О нет, мало! – воскликнул старик.
— Сто тысяч.
— Нет.
— Ну, так миллион.
— Нет, и этого мало.
— Три миллиона.
— Трех миллионов, пожалуй, хватит, — согласился старец.

Он вытащил из рукава связку монет и, отдавая ее Цзы-чуню, сказал:

— Вот тебе на сегодняшний вечер. Завтра в полдень я жду тебя у Подворья персов на Западном рынке. Смотри не опаздывай. Цзы-чунь явился точно в назначенный срок и в самом деле получил от старца целых три миллиона. Старик ушел, не пожелав назвать ни имени своего, ни фамилии.

А Цзы-чунь, получив в свои руки такое богатство, принялся за прежнее. Казалось ему, что дни невзгод навсегда миновали. Он завел добрых коней, щегольские одежды и с компанией прихлебателей не вылезал из домов певиц, услаждая свой слух и взор музыкой, пеньем и танцами, а делом заняться и не думал. За два года он спустил все деньги.

На смену роскошным одеждам, экипажам и лошадям пришли одежды и лошади попроще и подешевле. Лошадей сменили ослы, а когда и ослы исчезли со двора, пришлось ходить пешком. Под конец Цзы-чунь снова впал в прежнюю нищету. Не зная, что предпринять, очутился он у рыночных ворот и хотел было снова дать волю жалобам. Но не успел он и слова вымолвить, к нему подошел тот же самый старик.

— Как! Ты опять в таком состоянии? — удивился он, взяв Цзы-чуня за руку. — Сколько же тебе нужно на этот раз?

Устыдившись, Цзы-чунь ничего не ответил. Старик настойчиво продолжал спрашивать его. Однако Цзы-чуню было так совестно, что он поблагодарил старика и отказался.

— Ну ладно, завтра в полдень будь на старом месте, — велел ему старик.

Как ни мучил стыд юношу, он все же явился к месту встречи и получил десять миллионов монет.

Пока у него не было денег в руках, Цзы-чунь сурово упрекал сам себя, всячески клялся употребить их с пользой и прибылью, да так, чтоб превзойти прославленных богачей Ши Цзи-луня и И-дуня. Но получил он деньги — и все добрые намерения пошли прахом. Соблазны одолели его, и он зажил по-старому. Не прошло и двух лет, как сделался он беднее прежнего и снова пришел, голодный, к воротам рынка. И опять, все на том же месте, он повстречал старика. Сгорая от стыда, Цзы-чунь закрыл лицо руками и хотел было пройти мимо, но старик ухватил его за полу халата.

— Плохо же ведешь ты свои дела! — с упреком сказал старик и, вручая ему тридцать миллионов монет, добавил: — Если и они не пойдут тебе впрок, стало быть, тебе на роду написано прожить в бедности.

«Когда я, беспутный повеса, промотал свое состояние и пошел по миру, никто из моих богатых родственников не позаботился обо мне. А этот чужой старик выручил меня уже три раза. Чем могу я отплатить ему?» — сказал сам себе Цзы-чунь и обратился к старцу:

— Я больше не растрачу попусту денег, которые вы так щедро мне подарили. Нет, я устрою все свои семейные дела, дам хлеб и кров моим бедным родственникам, выполню все свои обязательства. Я полон к вам такой глубокой привязанности, что решил, покончив с делами, отдать себя в полное ваше распоряжение.

— Этого я и хотел, — сказал старик. — Когда ты устроишь свои дела, приходи повидать меня. Я буду ждать тебя через год в пятнадцатый день седьмой луны возле двух священных деревьев Лао-цзы на горе Хуашань.

Почти все бедные родичи Цзы-чуня жили в местах, расположенных к югу от реки Хуай, и потому он купил в окрестностях Янчжоу большой участок земли размером в добрую сотню цинов, построил в пригороде отличные дома, открыл сотню с лишним гостиных дворов возле проезжих дорог. И дома и земли он раздал своим бедным родичам. Потом переженил племянников и племянниц и перевез на родовое кладбище прах своих близких, захороненных в чужих краях. Он расплатился со всеми, кто был к нему добр, и свел счеты с врагами. Едва он устроил свои дела, как подошло время встречи.

Цзы-чунь поспешил к условленному месту. Старик уже поджидал его в тени двух кедров, что-то напевая. Вместе они поднялись на вершину горы Хуа в Заоблачную беседку. Пройдя более сорока ли, увидели чертоги, которые, верно, не могли принадлежать простым смертным. Сверкающие облака парили над высокими крышами, в небе кружились аисты.



В середине главной храмины, воздвигнутой на самой вершине горы, стоял котел для приготовленья пилюль бессмертия. Был он огромен, более девяти чи вышиной. Пурпурно-лиловые блики пламени ложились на окна и двери. Вокруг него стояли девять Яшмовых дев, а спереди и сзади Зеленый дракон и Белый тигр.

День начал склоняться к закату. Старец, сбросив мирскую одежду, предстал перед Цзы-чунем в желтом уборе и платье священнослужителя. Взяв три пилюли из белого камня и чарку вина, он подал их Цзы-чуню и велел тут же растворить их в вине и выпить. Затем расстелил у западной стены тигровую шкуру и, усадив на ней Цзы-чуня лицом к востоку, приказал ему:

— Остерегись произнести хоть слово! Что бы ни предстало пред взором твоим: высокие боги, мерзкие черти, ночные демоны, дикие звери, ужасы ада, твои близкие, связанные и изнемогшие в пытках, — знай, это все лишь наваждение, морок. Не издавай ни звука, храни спокойствие и не пугайся: они не причинят тебе вреда. Крепко запомни мои слова!

Сказав это, он удалился. Оглядевшись вокруг, Цзы-чунь ничего не заметил, кроме корчаги, до краев заполненной водой. В огромной храмине было пусто.

Но едва даос исчез, как вдруг горные кручи и долины покрылись множеством колесниц и тьмой всадников. Запестрели знамена, засверкали боевые топоры и воинские доспехи. Крики сотрясли небо и землю. Среди всадников был один, по всему видно — главный предводитель. Был он великан, ростом более чжана. Его доспехи и броня на его коне слепили глаза блеском чистого золота. Он ринулся прямо в храмину с яростным криком:

— Кто ты, дерзнувший не склониться предо мной?

Сотни воинов, вооруженных мечами и луками, обнажив клинки, устремились вперед, на Цзы-чуня, и стали грозно вопрошать, что он здесь делает и как его зовут. Цзы-чунь упорно молчал.

Воины пришли в неистовое бешенство, они кричали, что надо отрубить ему голову, спорили, кому поразить его стрелами. Голоса их были подобны грому. Цзы-чунь не отвечал. Полководец впал в крайний гнев — и исчез. Вдруг явились в великом множестве свирепые тигры, смертоносные драконы, грифоны и львы, гадюки и скорпионы. С рыком и ревом они заметались перед Цзы-чунем, грозя схватить и растерзать, сожрать и растоптать его. Ни единый мускул не дрогнул в лице Цзы-чуня. Мгновенье — и все рассеялось.

Затем хлынул страшный ливень, грянул гром, и молнии разорвали тьму, будто огненное колесо прокатилось по небу. Одна молния сменяла другую. Они так ослепительно сверкали, что Цзы-чунь не мог даже глаз открыть. Миг — и вода залила двор и стала быстро подниматься! Потоки, стремительные, как вспышки молний, ревели, подобно раскатам грома. Казалось, рухнули горы, реки покинули русла и ничто не остановит потопа. В мгновение ока волны нахлынули на Цзы-чуня, но он продолжал сидеть, словно ни в чем не бывало.

Тут вдруг снова появился полководец, ведя за собой служителей Ада с буйволиными головами, демонов с устрашающе злобными мордами. Они принесли кипящий котел и водрузили его перед Цзы-чунем. Вокруг котла стали демоны с длинными копьями по два зубца на каждом.

— Назови свое имя, и ты свободен! — крикнул полководец. — А не назовешь, берегись! Эти демоны вырвут твое сердце из груди и бросят тебя в кипящий котел.

Цзы-чунь продолжал хранить молчание. Тогда привели жену Цзы-чуня и бросили ее, связанную, у подножья ступеней.

— Назови свое имя, и ты спасешь ее! — крикнул полководец.

И опять Цзы-чунь не проронил ни звука. Демоны били его жену и пороли кнутом, пускали в нее стрелы и метали ножи, варили в котле и жгли огнем. Она исходила кровью и, не в силах вынести мучений, вскричала:

— Я уродлива и тупоумна и, конечно, не стою вас. Но вы позволили мне прислуживать вам с полотенцем и гребнем, и я честно служила вам десять лет. Теперь я во власти демонов и терплю страшные муки. Я бы не осмелилась вас просить, если б это стоило вам унижений, но одно ваше слово — и они пощадят меня. Кто сравнится с вами в жестокости? Вы можете спасти меня одним словом — и молчите!

Она кричала и молила, проклятья и упреки прерывались слезами. Видя, что этим его не пронять, полководец сказал Цзы-чуню:

— Может, ты думаешь, мы остановимся перед убийством твоей жены?

Он приказал принести топор, которым разрубают мясные туши, и начал медленно рубить жену Цзы-чуня на куски, начиная с ног. Она испускала дикие вопли, но Цзы-чунь и не взглянул на нее.

«Этот негодяй весьма поднаторел в дьявольском искусстве, — решил полководец. — Нельзя оставить его в живых!»

И он приказал своим приближенным убить его. Когда Цзы-чунь был умерщвлен, все его высшие и животные души предстали пред Ямараджей.



Царь мертвых Ямараджа. Тибетское искусство.

— Это и есть дьявольское отродье с горной вершины Заоблачная беседка? Схватить его и низвергнуть в преисподнюю, — повелел Ямараджа.

Ему лили в глотку расплавленную медь, секли его железными батогами, колотили вальками, молотили жерновами, клали на огненную лежанку, варили в котле, гнали на гору, сплошь утыканную ножами, заставляли взбираться на деревья, ощетинившиеся острыми копьями, — не было пытки, которой бы его не подвергли. Но, твердо храня в сердце слова даоса, Цзы-чунь все стерпел, не проронив ни звука. Служители Ада доложили своему владыке, что у них в запасе нет новых пыток, все исчерпаны.

— Этот мерзавец с черной душой, — изрек свой приговор Ямараджа, — не достоин родиться мужчиной. Быть ему в новом Рождении женщиной и явиться на свет в семье Ван Цюаня, Управителя уезда Даньфу области Сун.

И Цзы-чунь родился девочкой. Она была слабенькой и много хворала. Не проходило и дня, чтоб ее не кололи лечебной иглой или не пичкали каким-нибудь снадобьем. То упадет в огонь, то свалится с кровати… Но, как бы ни было ей больно, она ни разу не вскрикнула.

Девочка выросла и стала редкой красавицей, но никто никогда не слышал от нее ни единого слова. В семье все считали ее немой. Нередко девушке чинили всякие обиды и притесняли ее, а она все молчала.

Один ученый-цзиныни из их краев по имени Лу Гуй прослышал о ее красоте и прислал к ней сватов. Семья было отказала, заявив сватам, что девица нема, но Лу Гуй заупрямился:

— Разве нужен язык, чтобы стать хорошей женой? Она еще будет примером для иных длинноязыких.

Семья согласилась, и Лу женился на девушке, совершив все положенные по обычаю обряды. Супруги зажили в любви и согласии. Спустя сколько-то времени жена принесла сына. Мальчику едва сравнялось два года, а он был смышлен и разумен не по летам.

Но в глубине души Лу не верил, что жена его в самом деле нема. И вот однажды, взяв сына на руки, он заговорил со своей женой. Она молчала. Так и эдак пробовал он вытянуть из нее хоть слово, но напрасно.

Лу пришел в великую ярость и закричал:

— В прежние времена жена советника Цзя так презирала его, что он не мог добиться от нее ни слова, ни улыбки. Но как-то раз увидела она, сколь ловко муж ее стреляет фазанов, улыбнулась и заговорила…

Я же не так уродлив, как этот Цзя. И что он умел? Только стрелять фазанов, а я владею литературным даром. Но ты все же не снисходишь до разговора со мной. Мужчине не нужен сын, рожденный матерью, что так презирает его отца!

Взяв ребенка за ножки, он хватил его о камень. Ребенок ударился головкой и убился, кровь забрызгала все вокруг. Мать любила ребенка всем сердцем. Позабыв о запрете, она, не помня себя, закричала отчаянным криком.

Не успел крик замереть, как Цзы-чунь уж сидел на прежнем месте. Перед ним был даос. Шла пятая стража. Пламя вдруг огромным снопом вырвалось через крышу наружу и охватило дом со всех четырех сторон, грозя обратить его в пепел.



— О, как глубоко я ошибся в тебе! — со вздохом молвил даос.

Схватив Цзы-чуня за волосы, он сунул его в котел с водой.

Мгновенье — и пламя погасло.

— Твое сердце, сын мой, — сказал даос, — отрешилось от гнева и радости, скорби и страха, ненависти и вожделений. Лишь одну любовь не смог ты побороть. Это было последнее испытанье.

Не исторгни гибель ребенка крика из уст твоих, мой эликсир был бы готов и ты бы стал бессмертным. Воистину труден путь к бессмертию. Правда, я могу вновь приготовить мой эликсир, но жизнь твоя слишком крепко привязана к этому бренному миру. Что же! Живи человеком!

И он указал Цзы-чуню путь назад, к людям. Цзы-чунь с усилием встал на ноги и заглянул в котел. Огонь погас. Внутри котла лежал железный стержень толщиною в руку, длиною в несколько чи. Сбросив с себя верхнюю одежду, даос начал резать стержень ножом.

Вернувшись домой, Цзы-чунь горько упрекал себя за то, что не сумел сдержать клятвы, и решил попытаться исправить свою ошибку.

Спустя немного времени, Цзы-чунь еще раз поднялся на эту горную вершину, но все на ней было дико и пусто. Вздыхая от напрасных сожалений, возвратился он домой».


Источник: http://www.fresher.ru/2010/07/05/gulyaka-i-volshebnik/


(Новелла превосходно обработана японским классиком Акутагавой Рюноскэ под названием
«Ду Цзы-чунь»: http://lib.guru.ua/INOFANT/RUNOSKE/usmeshka_bogow.txt)
ONDERMAN и Aliena сказали спасибо.

Последний раз редактировалось Klerkon: 29.11.2013 в 21:29.
старый 30.11.2013, 02:05   #109
She
Senior Member
 
аватар для She
 
Регистрация: 08.2011
Проживание: Møre og Romsdal
Сообщений: 5.153
Репутация: 15 | 7
По умолчанию

Может строго рассказом это и не назвать, а, скорее, текст живого классика :

Михаил Жванецкий

Стиль спора.
(из семидесятых)

Хватит спорить о вариантах зернопогрузчика. Долой диспуты вокруг технических вопросов.
Мы овладеваем более высоким стилем спора. Спор без фактов. Спор на темпераменте. Спор, переходящий от голословного утверждения на личность партнера.

Что может говорить хромой об искусстве Герберта фон Караяна? Если ему сразу заявить, что он хромой, он признает себя побежденным.

О чем может спорить человек, который не поменял паспорт? Какие взгляды на архитектуру может высказать мужчина без прописки? Пойманный с поличным, он сознается и признает себя побежденным.

И вообще, разве нас может интересовать мнение человека лысого, с таким носом? Пусть сначала исправит нос, отрастит волосы, а потом и выскажется.

Поведение в споре должно быть простым: не слушать собеседника, а разглядывать его или напевать, глядя в глаза. В самый острый момент попросить документ, сверить прописку, попросить характеристику с места работы, легко перейти на "ты", сказать: "А вот это не твоего собачего ума дело", и ваш партнер смягчится, как ошпаренный.

В наше время, когда уничтожают вредных насекомых, стерилизуя самцов, мы должны поднять уровень спора до абстрактной высоты. Давайте рассуждать о крахе и подъеме Голливуда, не видя ни одного фильма. Давайте сталкивать философов, не читая их работ. Давайте спорить о вкусе устриц и кокосовых орехов с теми, кто их ел, до хрипоты, до драки, воспринимая вкус еды на слух, цвет на зуб, вонь на глаз, представляя себе фильм по названию, живопись по фамилии, страну по "Клубу кинопутешествий", остроту мнений по хрестоматии.

Выводя продукцию на уровень мировых стандартов, которых никто не видел, мы до предела разовьем все семь чувств плюс интуицию, которая с успехом заменяет информацию. С чем и приходится себя поздравить. Прошу к столу - вскипело!
Klerkon и Katten сказали спасибо.
__________________
Min spesialitet er å ha rett når andre tar feil.
старый 08.12.2013, 16:43   #110
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 12.924
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 14
По умолчанию

Королева планет.


Некогда жили человек и его жена. Мужа благословлял всякий, но его жену не благословлял никто. Такой была она жестокосердной.

Муж был первым из них, кто умер. И если бы соседи не были ему так благодарны, его не смогли бы похоронить совсем: таким дождливым и грозовым был день похорон.

Его жена умерла какое-то время спустя, и ей достались для бдения над ней и похорон два лучших дня, что когда-либо сходили с небес.

Люди были этому очень удивлены, зная, что она не имела ни от кого доброго слова. Их сын сказал, что он не будет спать две ночи в одной постели и дважды есть за одним столом, пока не выяснит, почему это его отцу, которого благословлял всякий, достался дурной день для похорон, а его матери, которую не благословлял никто, достался прекрасный день.

Он отправился в странствия. Он был довольно далеко от дома, когда дошел до жилья и получил там место на ночь. Это был дом вдовы, которая имела трех дочерей. После еды вдова спросила его, куда он идет, и он ей все рассказал.

"Хорошо, - сказала она, - если ты получишь ответ на свои вопросы, не выяснишь ли ты, почему ни один человек не хочет жениться на моей старшей дочери? Все они хотят жениться на двух других, а на старшую не хотят даже смотреть. Я не знаю, почему это так". - "У меня довольно моих собственных забот, - сказал юноша, - чтобы брать себе на плечи еще, но если я добуду хоть слово для тебя, я принесу его сюда".

Он покинул дом на следующее утро и шел, пока его не застигла ночь. Он пришел к жилищу кузнеца и получил место на ночь. Кузнец, как и вдова, спросил его, куда он идет, и он рассказал ему о своем отце и матери.

"Если можешь, постарайся принести мне какую-нибудь весть о том, что заботит меня",- сказал кузнец.

"Какие у тебя заботы?" - спросил юноша.

"Хорошо, - сказал кузнец, - я работаю здесь в своей кузнице с утра до ночи, с понедельника до субботы и не могу выручить ни гроша. Под конец я так же беден, как всегда".

"Я сделаю что смогу, - сказал юноша, - но не думаю, что я когда-нибудь вернусь".

Он вышел на дорогу следующим утром и шел по ней весь день. Он получил место на ночь в доме крестьянина. Когда они сидели у огня, крестьянин, как и те двое, спросил его, куда он идет. Он рассказал ему о своем отце и матери.

"Если ты можешь принести мне хоть слово, я надеюсь, ты принесешь, - сказал крестьянин. - Там у двери есть кусок крыши, через который всегда проходит дождь. Я звал лучших кровельщиков, но они не могут заделать ее".

"У меня сейчас с избытком забот, чтобы думать о них, - сказал юноша. - Я не получил ответа на мои собственные вопросы, но каждый допытывается про свои. Я сделаю что смогу, и если я добуду какие-нибудь вести для тебя, я принесу их сюда, встречай".

Он отправился вновь на следующее утро и шел весь день, не встретив жилища. Пришла ночь, когда наконец он увидел свет в доме, стоявшем в стороне от дороги. Он приблизился к дому и нашел дверь перед собой настежь раскрытой. Кухня была просторной, чистой и теплой; в очаге был хороший огонь, а перед ним большое кресло. Но нигде там не было признаков человека.

Он сел в кресло, и через какое-то время в дверь вошла прекрасная женщина. Она учтиво и ласково приветствовала его, и он отвечал ей тем же образом. Она приготовила для него еду, и это не затруднило ее. Он сел и досыта наелся. Потом она дала ему воды, чтобы он вымыл после пути свои ноги. Он снова сел у огня и стал с ней беседовать. Она была самой ласковой женщиной из тех, что он когда-либо встречал.

Когда они пробеседовали так довольно долго, она сказала, что ему пора идти спать, что он за день устал.

Его комната была в конце кухни, с дверью, через которую он мог видеть кухню со своей постели. Там на огне был большой котел воды, готовой закипеть. Юноша вытянулся на постели, но, хоть и был он совсем усталый, заснуть не мог. Вскоре он увидел, что котел на огне закипел, но женщина оставила его кипеть. Затем он увидел, как она кладет свою голову в кипящий котел. Она опускалась все ниже, ниже, ниже до конца, пока он не увидел две ее ноги, торчащие над краем котла. Наконец они исчезли.

Он мог все это ясно видеть через дверь комнаты, лежа в постели. Он не думал, что это сон. Он был изумлен и устрашен тем, что видел. Когда он подумал, что она пробыла достаточно долго в кипящем котле, чтобы расплавиться в нем, она вдруг мало-помалу стала выходить из него обратно, так же как в него погружалась, такая же бодрая, какой была прежде. Человек был вконец запуган собственными мыслями. Он думал, что следующим в котле будет он сам.

Затем она достала веревку, сделала на конце петлю и набросила ее на одну из балок кухни. Она встала на стул, положила свою голову в петлю и повесилась. Так она висела, брыкаясь на весу, пока наконец не перестала двигаться. Когда он подумал, что она, должно быть, совсем мертва со своим языком, торчащим изо рта, как вдруг она вышла из петли такой же живой и бодрой, какой была всегда.

Потом она достала бритву и перерезала себе горло. Кровь хлынула, как будто из быка; затем она опустилась на пол и легла там, стуча пятками, причитая и постанывая. Наконец она совершенно затихла.

"Она кончилась теперь или никогда", - сказал человек сам себе, съежившись в постели.

Мысли его вертелись, отыскивая, как ему лучше поступить. Все, что он видел, было так странно.

Вскоре она затеяла другую выходку. Она пошла, принесла мешок и положила его на стол. Она выдвинула стол на середину пола и начала пересчитывать золотые и серебряные деньги, которые были в мешке. Она занималась этим долго, пока весь запас не был пересчитан; потом она собрала их все вместе и положила обратно в мешок.

Затем она достала шелковое платье, надела его, извлекла книгу и долго читала ее. Ровно столько, сколько провела в котле, в петле, на полу с перерезанным горлом и считая деньги. Почитав книгу, она перешла к человеку в комнату.

"Ты спишь?" - спросила она. Он не дал ответа.

"Я знаю, что ты не спишь, - сказала она. - Ты далек от того, чтобы спать. Ты видел, - спросила она, - все, что я делала этой ночью?"

"Видел".

"Слышал ты когда-нибудь о Королеве Планет?"

"Слышал", - сказал он.

"Это я, - сказала она. - Ты видел, как долго я была в кипящем котле?"

"Видел".

"Это смерть, которая уготована для всякого ребенка, который пришел в это время в мир. И ты видел, как долго я была повешенной?"

"Видел", - сказал он.

"Это смерть, которая уготована для всякого ребенка, родившегося в это время. Ты видел, сколько я пролежала на полу с перерезанным горлом, истекая кровью?"

"Видел".

"Это смерть, которая уготована для всякого ребенка, родившегося в это время. Ты видел, сколько я потратила времени, считая деньги?"

"Видел".

"Это жизненный путь, который уготован для всякого ребенка, родившегося, пока я считала. И ты видел, сколько я провела времени, читая книгу?"

"Видел".

"Это жизненный путь, который уготован для всякого ребенка, родившегося в это время. Я знаю, что привело тебя сюда, - ты пришел разузнать о твоем отце и матери. Его благословлял всякий. В чистилище он пробыл только те два дождливых грозовых дня своих похорон.

Твоя мать никогда не слышала благословения от бедного, и все, что было уготовано для нее, - это два прекрасных дня, когда ее хоронили. Однако завтра ты повстречаешь свою мать с разинутым ртом, и ее будут преследовать два мастифа.

Вот медное яблоко. Им ты должен бросить в нее, и если только оно не влетит ей прямо в рот, она пожрет тебя, чтобы помешать тебе принести домой вести о ее злосчастии.

Скажи вдове, которая беспокоится о своей старшей дочери, что, если дочь дважды отнесет ее к воскресной службе на своей спине, каждый будет иметь о ней высокое мнение.

Скажи кузнецу, что удача никогда не следует за теми, кто корпит с раннего утра понедельника до поздней ночи субботы.

Что же до крестьянина, скажи ему, чтобы вернул обратно соломенную кровлю, которую он своровал для своей крыши, и его дом будет сухим".

Юноша провел эту ночь в доме женщины и отправился домой на следующее утро. Он не ушел далеко, когда увидел свою мать, идущую к нему с разинутым ртом и преследуемую двумя мастифами. Он бросил в нее медным яблоком, и оно вошло ей в рот. Она пала на дорогу ниц в виде груды студня, а два мастифа убежали. Он отправился домой, передавая по дороге советы Королевы крестьянину, кузнецу и вдове. Все они последовали им и потом всегда преуспевали.

Вот вам рассказ о Королеве Планет.



Записано в 1930 г. от 55-летнего сказителя в графстве Керри.


Комментарии см. здесь: http://castle.kulichki.net/myth/irish/queen.shtml


Источник: "Лики Ирландии"/Сост. С.В. Шабалов. СПб.: Летний сад, 2001. Серия "Anima Celtica".

Другие переводы (не "адаптированные переложения"!) из сборника - можно прочитать здесь:
http://www.aquavitae.narod.ru/bibliosaga.htm
ONDERMAN и Aliena сказали спасибо.
старый 10.01.2014, 20:52   #111
Senior Member
 
аватар для Krum-Bum-Bes
 
Регистрация: 07.2010
Проживание: Det barbariske land
Сообщений: 8.975
Записей в дневнике: 41
Репутация: 71 | 10
По умолчанию

Раздел "Детские сказки" с сайта "Я беременна".
http://pregnancy.org.ua/cstory-1001-...iryulnika.html
Из "Тысячи и одной ночи", Рассказ о втором брате цирюльника.
Я позволю себе случайную цитату из этой сказки...
Цитата:
...и не успел мой брат опомниться, как оказался посреди улицы, на рынке кожевников, которые продавали и покупали кожи. И, увидев моего брата в таком виде - нагого, с поднявшимся зеббом, с бритой бородой и бровями и с красным лицом, торговцы закричали на него и захлопали в ладоши и стали бить его кожами, так что он лишился чувств.
А теперь погнали...

Рассказ о втором брате цирюльника
Знай, о повелитель правоверных, что моего второго брата аль-Хаддара звали Бакбак, и это расслабленный. В один из дней случилось ему идти по своим делам, я вдруг встречает его старуха и говорит ему: "О человек, постой немного! Я предложу тебе одно дело, и если оно тебе понравится, сделай его для меня и спроси совета у Аллаха". И мой брат остановился, и она сказала: "Я скажу тебе о чем-то и укажу тебе путь к этому, но пусть не будут многословны твои речи". - "Подавай свой рассказ", - ответил мой брат. И старуха спросила: "Что ты скажешь о красивом доме и благоухающем саде, где бежит вода, и о плодах, вине и лице прекрасной, которую ты будешь обнимать от вечера до утра? Если ты сделаешь так, как я тебе указываю, то увидишь добро".

И мой брат, услышав ее слова, спросил: "О госпожа, а почему ты направилась с этим делом именно ко мне из всех людей? Что тебе понравилось во мне?" И она отвечала моему брату: "Я сказала тебе - не будь многоречив! Молчи и пойдем со мною". И затем старуха повернулась, а мой брат последовал за нею, желая того, что она ему описала. И они вошли в просторный дом со множеством слуг, и старуха поднялась с ним наверх, и мой брат увидел прекрасный дворец.

И когда обитатели дома увидели его, они спросили: "Кто это привел тебя сюда?" А старуха сказала: "Оставьте его, молчите и не смущайте его сердца, - это рабочий, и он нам нужен". Потом она пошла с ним в украшенную горницу, лучше которой не видали глаза; и когда они вошли в эту горницу, женщины поднялись и приветствовали моею брата и посадили его рядом с собою, а спустя немного он услыхал большой шум, и вдруг подошли невольницы, и среди них девушка, подобная лупе в ночь полнолуния. И мой брат устремил на нее взор и поднялся на ноги и поклонился девушке, а она приветствовала его и велела ему сесть; и он сел, она же обратилась к нему и спросила: "Да возвеличит тебя Аллах, есть в тебе добро?" - "О госпожа моя, все добро - во мне!" - отвечал мой брат. И она приказала подать еду, и ей подали прекрасные кушанья, и она стала есть. И при этом девушка не могла успокоиться от смеха, а когда мой брат смотрел на нее, она оборачивалась к своим невольницам, как будто смеясь над ним. И она выказывала любовь к моему брату и шутила с ним, а мой брат, осел, ничего не понимал, и от сильной страсти, одолевшей его, он думал, что девушка его любит и даст ему достигнуть желаемого.

И когда кончили с едою, подали вино, а потом явились десять невольниц, подобных месяцу, с многострунными лютнями в руках и стали петь на разные приятные голоса. И восторг одолел моего брата, и взяв кубок из ее рук, он выпил его и поднялся перед нею на ноги; а потом девушка выпила кубок, и мой брат сказал ей: "На здоровье!" - и поклонился ей; и после этого она дала ему выпить кубок и, когда он выпил, ударила его по шее. И, увидя от нее это, мой брат вышел стремительно, а старуха принялась подмигивать ему: вернись! И он вернулся. И тогда девушка велела ему сесть, и он сел и сидел, ничего не говоря, и она снова стала бить его по затылку, но ей было этого недостаточно, и она приказала своим невольницам бить его, а сама говорила старухе: "Я ничего не видала лучше этого!" И старуха восклицала: "Да, заклинаю тебя, о госпожа моя!"

И невольницы били его, пока он не лишился сознания, а потом мой брат поднялся за нуждою, и старуха догнала его и сказала: "Потерпи немножко: ты достигнешь того, чего ты хочешь". - "До каких пор мне терпеть? Я уже обеспамятел от подзатыльников", - сказал мой брат; и старуха ответила: "Когда она захмелеет, ты достигнешь желаемого". И мой брат вернулся к своему месту и сел. И все невольницы, до последней, поднялись, и женщина приказала им окурить моего брата и опрыскать его лицо розовой водой, и они это сделали; а потом она сказала: "Да возвеличит тебя Аллах! Ты вошел в мой дом и исполнил мое условие, а всех, кто мне перечил, я прогоняла. Но тот, кто был терпелив, достигал желаемого". - "О госпожа, - отвечал ей мой брат, - я твой раб и в твоих руках"; и она сказала: "Знай, что Аллах внушил мне любовь к веселью, и тот, кто мне повинуется, получает, что хочет". И она велела невольницам петь громким голосом, так что все бывшие в помещении исполнились восторга, а после этого она сказала одной девушке: "Возьми твоего господина, сделай, что нужно, и приведи его сейчас же ко мне".

И невольница взяла моего брата (а он не знал, что она с ним сделает), и старуха догнала его и сказала: "Потерпи, потерпи, осталось недолго!" И лицо моего брата просветлело, и он подошел к девушке (а старуха все говорила: "Потерпи, ты уже достиг желаемого") и спросил старуху: "Скажи мне, что хочет сделать эта невольница?" И старуха сказала: "Тут нет ничего, кроме добра! Я - выкуп за тебя! Она хочет выкрасить тебе брови и срезать усы!" - "Краска на бровях сойдет от мытья, - сказал мой браг, а вот выдрать усы - это уже больно!""Берегись ей перечить, - отвечала старуха, - ее сердце привязалось к тебе". И мой брат стерпел, чтобы ему выкрасили брови и выдрали усы, и тогда невольница пошла к своей госпоже и сообщила ей об этом, и та сказала: "Остается еще одна вещь - сбрей ему бороду, чтобы он стал безволосым".

К невольница пришла к моему брату и сказала ему о том, что велела ее госпожа, и мой дурак брат спросил: "А что мне делать с позором перед людьми?" И старуха ответила: "Она хочет это с тобой сделать только для того, чтобы ты стал безволосым, без бороды и у тебя на лице не осталось бы ничего колючего. В ее сердце возникла большая любовь к тебе, терпи же: ты достигнешь желаемого".

И мой брат вытерпел и подчинился невольнице и обрил себе бороду, и девушка вывела его, и вдруг оказывается - он с накрашенными бровями, обрезанными усами, бритой бородой и красным лицом! И девушка испугалась его и потом так засмеялась, что упала навзничь и воскликнула: "О господин мой, ты покорил меня этими прекрасными чертами!" И она стала заклинать его жизнью, чтобы он поднялся и поплясал; и мой брат встал и начал плясать, и она не оставила в комнате подушки, которою бы не ударила его, и все невольницы тоже били его плодами вроде померанцев и лимонов, кислых и сладких, пока он не упал без чувств от побоев, затрещин по затылку и бросания.

И старуха сказала ему: "Теперь ты достиг желаемого. Знай, что тебе не будет больше побоев и осталось еще только одно, а именно: у нее в обычае, когда она опьянеет, никому не давать над собою власти раньше, чем она снимет платье и шальвары и останется голой, обнаженной. А потом она велит тебе снять одежду и бегать и сама побежит впереди тебя, как будто она от тебя убегает, а ты следуй за ней с места на место, пока у тебя не поднимется зебб, и тогда она даст тебе власть над собою".

"Сними с себя одежду", - сказала она потом; и мой брат снял с себя все платье (а мир исчез для него) и остался нагим..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала тридцать вторая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что брат цирюльника, когда старуха сказала ему: "Сними с себя одежду", - поднялся (а мир исчез для него) и снял с себя одежду и остался нагим, и тогда девушка сказала ему: "Вставай теперь и беги, и я тоже побегу, - и тоже разделась и воскликнула: Если ты чего-нибудь хочешь, следуй за мной!" И она побежала впереди него, и он последовал за нею, и она вбегала в одно помещение за другим, и мой брат за ней, и страсть одолела его, и его зебб вел себя, точно бесноватый. И она вбежала впереди него в темное помещение, и мой брат тоже за ней, и он наступил на тонкое место, и пол провалился под ним, и не успел мой брат опомниться, как оказался посреди улицы, на рынке кожевников, которые продавали и покупали кожи. И, увидев моего брата в таком виде - нагого, с поднявшимся зеббом, с бритой бородой и бровями и с красным лицом, торговцы закричали на него и захлопали в ладоши и стали бить его кожами, так что он лишился чувств. И его взвалили на осла и привезли к вали, и вали спросил их: "Кто это?" И они сказали: "Он упал к нам из дома везиря в таком виде". И тогда вали приказал дать ему сто ударов бичом по шее и выгнал из Багдада; и я вышел и догнал его и провел его тайно в город, а затем я назначил ему то, что нужно для пропитания. И если бы не мое великодушие, я бы не стал терпеть подобного ему.


Продолжение следует (если будет на то воля Аллаха)...
Klerkon сказал(а) спасибо.
__________________
"Man skal ikke plage andre, man skal være grei og snill, og for øvrig kan man gjøre hva man vil".(c)
_____________
e-mail: [email protected]

Последний раз редактировалось Krum-Bum-Bes: 10.01.2014 в 21:28.
старый 11.01.2014, 00:32   #112
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 12.924
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 14
По умолчанию

ЧЕЛОВЕК И СОБАКА.

- Лиска, ляг на ноги да погрей их, ляг! - стуча от холода зубами, проворчал нищий, стараясь подобрать под себя ноги, обутые в опорки и обернутые тряпками.

Лиска, небольшая желтая культяпая дворняжка, ласково виляя пушистым хвостом и улыбаясь во весь свой ротик с рядом белых зубов, поднялась со снега и легла на заскорузлые ноги нищего.



- Эх, Лисичка! и холодно-то нам с тобой и голодно! Кою ночь ночуем на морозе, а деваться некуда... В ночлежных обходы пошли, как раз "к дяде" [т.е. в тюрьму] угодишь, а здесь, в саду, на летнем положении-то, хоть и не ахти как, а все на воле!

Еще спасибо, что и так, подвал-то не забили... И чего это в саду дом пустует? Лучше бы отколотили доски да бедных пущали! А вот хлебушка-то у нас с тобой нет...

Ничего, до лета потерпим, а там опять на вольную работу, опять в деревню косить пойдем и сыты будем... В лагеря сходим... Солдаты говядинки дадут... Наш брат солдат собак любит...

Сам я вот в Туречине собачонку взял щенком в лесу, как тебя же, выкормил, выходил и офицеру подарил. В Расею он ее взял...

"Чудаком" звали собаку-то. Бывало, командир подзовет меня и спросит: "Как звать собаку?" - "Чудак, мол, ваше благородие!" А ён, покелича не поймет, и обижается, думает, его чудаком-то зовут... Славная собака была!.. Вот и тебя, как ее, тоже паршивым щенком достал, выкормил, да на горе... Голодаем вот...

Лиска виляла хвостом и ласково смотрела в глаза нищему...



Московский фонарщик. Фотография второй пол. XIX в.

Начало светать... На Спасской башне пробило шесть. Фонарщик прошел по улице и потушил фонари. Красноватой полосой засветлела зорька, погашая одну за другой звездочки, которые вскоре слились с светлым небом... Улицы оживали... Завизжали железные петли отпираемых где-то лавок... Черные бочки прогромыхали... Заскрипели по молодому снегу полозья саней. Окна трактира осветились огоньками...

Окоченелый от холода, выполз нищий из своего логова в сад, послюнил пальцы, протер ими глаза, заплывшие, опухшие, - умылся - и приласкал вертевшуюся у ног Лиску.

- Холодно, голубушка, холодно, ну полежи, милая, полежи ты, а я пойду постреляю [т.е. пособираю милостыню] и хлебушка принесу... Ничего, Лиска, поправимся!.. Не все же так... Только ты-то не оставляй меня, не бегай... Ты у меня, безродного бродяги, одна ведь. Не оставишь, Лиска?

Лиска еще пуще заюлила перед нищим и по его приказанию ушла в логово, а он, съежившись и засунув руки в рукава рваного кафтана, зашагал по снегу к блестевшим окнам трактира...



Московский нищий. Фотография второй пол. XIX в.

* * *

- Сюда, ребята, закидывай сеть, да захватывай подвал, там, наверное, есть! - командовал рыжий мужик шестерым рабочим, несшим длинную веревочную сетку вроде невода.

Те оцепили подвал, где была Лиска.

Она с лаем выскочила из своего убежища и как раз запуталась в сети. Рыжий мужик схватил ее за ногу. Она пробовала вырваться, но была схвачена железными щипцами и опущена в деревянный ящик, который поставили в фуру, запряженную рослой лошадью. Лиска билась, рвалась, выла, лаяла и успокоилась только тогда, когда ее выпустили на обширный двор, окруженный хлевушками с сотнями клеток, наполненных собаками.

Некоторые из собак гуляли по двору. Тут были и щенки, и старые, и дворовые, и охотничьи собаки - словом, всех пород. Лиска чувствовала себя не в своей тарелке и робко оглядывалась. Из конторы вышел полный коротенький человек и, увидав Лиску, спросил:

- Это откуда такая красавица? Совсем лисица, и шерстью, и хвостом, и мордочкой!

- Бродячая, в саду взяли...

- Славная собачка! Не сажать ее в клетку, пусть в конторе живет, а то псов прорва, а хорошего ни одного нет... Кличка ей будет "Лиска"... Лиска, Лиска, иди сюды!

Лиска, услыхав свое имя, подбежала к коротенькому человечку и завиляла хвостом. Ее накормили, устроили ей постель в сенях конторы, и участь ее была обеспечена, - она стала общей любимицей...



Продавец хлеба. Москва. Фотография второй пол. XIX в.

Только что увезли ловчие Лиску, возвратился и бродяга в свой подвал. Он удивился, не найдя в нем своего друга, и заскучал. Ходил целый день как помешанный, искал, кликал, хлеба в подвале положил (пущай, мол, дура, поест с голодухи-то, набегается ужо!), а Лиски все не было...

Только вечером услыхал он разговор двух купцов, сидевших на лавочке, что собак в саду "ловчие переимали" и в собачий приют увезли.

- В какой приют, ваше степенство? - вмешался в разговор нищий, подстрекаемый любопытством узнать о судьбе друга.

- Такой уж есть, выискались, вишь, добрые, вместо того чтобы людей вот вроде тебя напоить-накормить да от непогоды пригреть, - собакам пансион устроили.

- Вроде как богадельня собачья! - вставил другой, - и берегут и холят.

Поблагодарил бродяга купцов и пошел дальше, куда глаза глядят. Счастлив хоть одним был он, что его Лиске живется хорошо, только никак не мог в толк взять, кто такой добрый человек нашелся, что устроил собачью богадельню, и почему на эти деньги - а стоит, чай, немало содержать псов-то! - не сделали хоть ночлежного угла для голодных и холодных людей, еще более бесприютных и несчастных, чем собаки (потому собака в шубе - ей и на снегу тепло!). Немало он подивился этому.

Прошло три дня. Сильно заскучал бродяга о своем культяпом друге (и ноги-то погреть некому и словечушка не с кем промолвить!) и решил наконец отыскивать приют, где Лиска живет, чтобы хоть одним глазком посмотреть, каково ей там (не убили ли ее на лайку, али бо што).

Много он народу переспросил о том, где собачья богадельня есть, но ответа не получал: кто обругается, кто посмеется, кто копеечку подаст да, жалеючи, головой покачивает, - "спятил, мол, с горя!"

Ходил он так недели зря. Потом, как чуть брезжить стало, увидал он в Охотном ряду, что какие-то мужики сеткой собак ловят да в карету сажают, и подошел к ним.

- Братцы, не вы ли недавнысь мою Лиску в саду пымали? Така собачонка желтенькая, культяпая...

- Там вот пымали в подвале под старым трактиром... Как лисица, такая...

- Это она! Самая она и есть!

- Ну, пымали, у нас живет, смотритель к себе взял, говядины не в проед дает...

- А где ваша бог...

Но бродяга не договорил, - вдали показался городовой. "Фараон" [т.е. полицейский] триклятущий, и побалакать не даст - того и гляди "под шары" [в участок] угодишь, а там - и "к дяде" [т.е. на нары]!



Пошел бродяга собачью богадельню разыскивать. Идет и думает. Вспомнилось ему прежнее житье-бытье... Вспомнил он родину, далекую, болотную; холодную "губерню", вспомнил, как ел персики и инжир в Туречине, когда "во вторительную службу" воевать с чумазой туркой ходил... Вспомнил он и арестантские роты, куда на четыре года военным судом осудили "за пьянство и промотание казенных вещей"... Уж и вешши! Рваная шинелишка - рупь цена - да сапоги старые, в коих зимой Балканы перевалил да по колено в крови ходил!...

Выпустили его из арестантских рот и волчий билет ему дали (как есть волчий, почет везде, как волку бешеному, - ни тебе работа, ни тебе ночлег!).

Потерял он этот свой билет волчий, и стали его, как дикого зверя, ловить: поймают, посадят в острог, на родину пошлют, потом он опять оттуда уйдет...

Несколько лет так таскали. Свыкся он с бродяжной жизнью и с острожным житьем-бытьем. Однако последнего боялся теперь, потому что общество его отказалось принимать, и если "пымают, то за бугры, значит, жигана водить" [т.е. сошлют в Сибирь]. А Сибири ему не хотелось!

* * *

Опустилась над Москвой ночь - вьюжная, холодная... Назойливый, резкий ветер пронизывал насквозь лохмотья и резал истомленное, почерневшее от бродяжной жизни лицо старого бездомника. А все шагал он по занесенным снегом улицам Замоскворечья, пробираясь к своему убежищу...

Был он у "собачьей богадельни" и Лиску на дворе видел, да опять "фараоны" помешали. Дальше пошел он. Вот Москва-река встала перед ним черной пропастью... Справа, вдалеке, сквозь вьюгу чуть блестели электрические фонари Каменного моста... Он не пошел на мост и спустился по пояс в снегу на лед Москвы-реки.

Бродяга с утра ничего не ел, утомился и еле передвигал окоченевшие, измокшие ноги... Наконец, подле проруби, огороженной елками, силы оставили его, и он, упав на мягкий, пушистый сугроб, начал засыпать...

Чудится ему, что Лиска пришла к нему и греет его ноги... что он лежит на мягком лазаретном тюфяке в теплой комнате и что из окна ему видны Балканы, и он сам же, с ружьем в руках, стоит по шею в снегу на часах и стережет старые сапоги и шинель, которые мотаются на веревке... Из одного сапога вдруг лезет "фараон" и грозит ему...

На третий день после этого дворники, сидя у ворот, читали в "Полицейских ведомостях", что:

"Вчерашнего числа на льду Москвы-реки, в сугробе снега, под елками, окружающими прорубь, усмотрен полицией неизвестно кому принадлежащий труп, по-видимому солдатского звания и не имеющий паспорта. К обнаружению звания приняты меры".



Московский дворник. Фотография второй пол. XIX в.

А кому нужен этот бродяга по смерти? Кому нужно знать, как его зовут, если при жизни-то его, безродного, бесприютного, никто и за человека с его волчьим паспортом не считал... Никто и не вспомнит его!

Разве когда будут копать на его могиле новую могилу для какого-нибудь усмотренного полицией "неизвестно кому принадлежащего трупа" - могильщик, закопавший не одну сотню этих безвестных трупов, скажет:

- Человек вот был тоже, а умер хуже собаки!.. Хуже собаки!..

А Лиска живет себе и до сих пор в собачьем приюте и ласковым лаем встречает каждого посетителя, но не дождется своего воспитателя, своего искреннего друга...

Да и что ей? Живется хорошо, сыта до отвалу, как и сотни других собак, содержащихся в приюте... Их любят, холят, берегут, ласкают...

Разве иногда голодный, бесприютный бедняк посмотрит в щель высокого забора на собачий обед, разносимый прислугой в дымящихся корытах, и скажет:

- Ишь ты, житье-то, лучше человечьего!

Лучше человечьего!"


(Гиляровский В.А. "Трущобные люди". 1887 г. Впервые опубликована в СССР в 1957 г.).



Обложка первого советского издания (М.: Моковский рабочий, 1957).

Последний раз редактировалось Klerkon: 11.01.2014 в 01:16.
старый 13.01.2014, 21:32   #113
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 12.924
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 14
По умолчанию

Джек Лондон.


ПОТЕРЯВШИЙ ЛИЦО.


Это был конец. Стремясь, подобно перелетным птицам, домой, в европейские столицы, Субьенков проделал длинный путь, отмеченный страданиями и ужасами. И вот здесь, в русской Америке, дальше, чем когда-либо, от желанной цели, этот путь оборвался. Он сидел на снегу со связанными за спиной руками и ожидал пытки. Он с ужасом смотрел на распростертого перед ним огромного казака, стонущего от боли. Мужчинам надоело возиться с этим гигантом, и они передали его в руки женщин. И женщины, как о том свидетельствовали вопли жертвы, сумели превзойти мужчин в своей дьявольской жестокости.

Субьенков наблюдал за этим и содрогался от отвращения. Он не боялся смерти. Он слишком часто рисковал жизнью на протяжении тягостного пути от Варшавы до Нулато, чтобы испытывать страх при мысли о смерти. Но все его существо восставало против пытки. Это вызывало отвращение — не потому, что придется перенести нечеловеческие страдания, — вызывало отвращение то жалкое зрелище, когда он, корчась от боли, будет просить, умолять, выпрашивать, точно так же, как это делал Большой Иван и другие. Это отвратительно.

Встретить смерть мужественно, оставаясь самим собой, с улыбкой и шуткой на устах — вот это было бы достойно! Но потерять самообладание, когда дух твой раздавлен физической болью, визжать и корчиться, как обезьяна, превратиться в животное — вот что ужасно.

Никаких шансов спастись не было. С самого начала, загоревшись страстной мечтой о свободе Польши, он оказался игрушкой в руках судьбы. И с самого начала — в Варшаве, в Санкт-Петербурге, в сибирских рудниках, на Камчатке, на утлых суденышках охотников за пушным зверем — судьба вела его к этому концу. Поистине еще при сотворении мира ему была назначена именно такая смерть — ему, такому утонченному и чувствительному ко всему, что окружало его, для него, который был мечтателем, поэтом и художником. Он еще не родился на свет, а уже было предопределено, что трепещущий комок нервов, который он собой представлял, будет обречен жить среди звериной вопиющей жестокости и умереть в этой далекой стране северной ночи, в этом мрачном уголке на самом краю света.

Он вздохнул. Неужели то, что он видит сейчас перед собой, и было Большим Иваном — человеком без нервов, словно выкованным из железа, казаком, ставшим морским грабителем, существом флегматичным, как бык, со столь примитивной нервной системой, что какой-нибудь удар, причинявший нормальному человеку боль, воспринимался им едва ли не как простая щекотка.

И все-таки эти индейцы из Нулато нашли у Большого Ивана нервы и прощупали их до самых корней его трепещущей души. Они добились своего. Казалось непостижимым, что человек может перенести такое и еще оставаться живым. Большой Иван дорого расплачивался за примитивность своей нервной системы. Он продержался вдвое дольше, чем все остальные.

Субьенков чувствовал, что ему не вынести мучений казака. Почему Иван не умирает? Субьенкову казалось, что он сойдет с ума, если не прекратится этот душераздирающий вопль. Но ведь когда вопль прекратится, настанет его, Субьенкова, очередь. А вон там стоит, ожидая того момента, Якага, уже ухмыляющийся в предвкушении пытки, тот самый Якага, которого какую-нибудь неделю назад он выгнал из форта, хлестнув по лицу бичом. Якага о нем позаботится. Якага, конечно, припас для него самые изощренные пытки, самые утонченные мучения.

Очевидно, эта новая пытка была особенно хороша, судя по тому, как взвыл Иван. Женщины, склонившиеся над ним, расступились, смеясь и хлопая в ладоши. Субьенков увидел чудовищное дело, которое они сделали, и начал истерически хохотать. Индейцы смотрели на него, изумляясь, что он способен смеяться. Но Субьенков не мог сдержаться.

Нет, этого делать нельзя. Он кое-как справился с собой, спазматические судороги в горле постепенно затихли. Он заставил себя думать о чем-нибудь постороннем и принялся вспоминать свою прошлую жизнь. Он представил себе мать и отца, своего маленького, в яблоках, пони, гувернера-француза, который учил его танцам и однажды тайком принес ему старый, затрепанный томик Вольтера. Вновь Субьенков видел перед собой Париж, сумрачный Лондон, веселую Вену, Рим. Вновь ему представилась компания отчаянных молодых людей, которые, как и он, мечтали о свободной Польше с польским королем на троне в Варшаве.

Вот откуда начался этот долгий путь. Что ж, он остался последним из всех. Одного за другим вспоминал Субьенков этих погибших в пути храбрецов, начиная с тех двух, которые были казнены в Санкт-Петербурге. Один был забит насмерть тюремщиком, другой, отправленный по этапу, свалился где-то на далеком, кровью политом тракте, которым они шагали бесконечные месяцы, подгоняемые ударами казаков-конвоиров. И всегда их окружала жестокость, дикая, звериная жестокость. Они умирали — от лихорадки, в рудниках, под кнутом. Последние двое погибли уже после побега, во время схватки с казаками, и только он один добрался до Камчатки, украв у какого-то путника документы и деньги и оставив его умирать на снегу.

Он не видел ничего, кроме жестокости. Все эти годы, когда сердце его жило прошлым, — в мастерских художников, в театрах, на светских приемах — его окружала жестокость. Он покупал свою жизнь ценой крови. Убивали все. И он убил того путника ради документов. Он показал, на что способен, когда в один и тот же день дрался на дуэли с двумя русскими офицерами. Ему приходилось как-то проявлять себя, чтобы занять достойное место среди охотников за мехами. Он должен был завоевать себе это место. Позади лежал долгий, отнявший, казалось, тысячу лет, путь через всю Сибирь и всю Россию. Тем путем бежать было невозможно.

Он мог идти только вперед — через мрачное, покрытое льдами Берингово море на Аляску. Путь этот вел в мир, где дикость с каждым шагом становилась все более ужасающей. На суденышках охотников за мехами, среди свирепствующей цинги, без пищи и воды, в борьбе с бесконечными морскими штормами люди превращались в животных. Трижды он отплывал на восток от Камчатки. И трижды, после невероятных трудностей и страданий, оставшиеся в живых возвращались назад. Путь к бегству был закрыт, а идти назад тем путем, которым он попал сюда, Субьенков не мог, ибо там его ждали рудники и кнут.

Наконец в четвертый и последний раз он поплыл на восток. Он отправился с теми, кто впервые открыл легендарные Котиковые острова, но он не вернулся с ними, чтобы принять участие в дележе добычи и в диких оргиях на Камчатке. Он поклялся никогда не возвращаться туда. Он знал: чтобы добраться до дорогих его сердцу европейских столиц, он должен идти вперед.

Поэтому он переходил на другие суда и остался в этих незнакомых полуночных краях. Его спутниками были охотники-славяне и русские — искатели приключений, монголы, татары и исконные жители Сибири; они кровью прокладывали путь среди дикарей этого нового света. Они вырезали целые становища за то, что эскимосы отказывались платить им дань мехами, а на них в свою очередь нападали команды других кораблей.

Субьенков вместе с одним финном оказался единственным, кто в конце концов спасся из всей их шайки. Они провели одинокую и голодную зиму на одном из пустынных Алеутских островов, а весной им выпал один шанс из тысячи — их подобрало какое-то судно охотников за пушниной.


Ново-Архангельск в 1858 г.

Но всегда его окружали ужасающая жестокость и дикость. Переходя с одного судна на другое и ни за что не желая возвращаться назад, он попал наконец на судно, отправившееся на юг. Они шли вдоль побережья Аляски и всюду наталкивались на толпы дикарей. Каждый раз, когда они бросали якорь у островов или у мрачных утесов материка, их встречала битва или шторм. Либо на них обрушивалась буря, угрожая разбить судно, либо появлялись боевые каноэ, переполненные завывающими туземцами с раскрашенными боевой краской лицами, которые подплывали, чтобы испытать на себе убойную силу ружей пиратов.

Так они пробирались на юг, в сказочную страну Калифорнию. Говорили, что там обретаются испанцы, искатели приключений, пробившиеся туда из Мехико. Он возлагал свои надежды на этих испанцев. Только бы удрать к ним, дальше уже будет проще: через год или два — это уже не имеет значения, — но рано или поздно он доберется до Мехико, затем корабль — и он в Европе. Но они не встретили испанцев. Вновь и вновь они наталкивались на ту же неприступную стену дикости. Обитатели этого края, с лицами, раскрашенными для войны, отгоняли их прочь от берега. Под конец, когда одно судно было захвачено и вся команда перебита, капитан решил прекратить поиски и повернул обратно на север.

Шли годы. Субьенков служил под началом Тебенкова, когда строился Михайловский редут. Два года он провел в низовьях Кускоквима. Два раза летом, в июне месяце, ему удавалось побывать в устье залива Коцебу, где в такую пору собирались племена для меновой торговли. Здесь можно было найти шкуры пятнистых оленей из Сибири, кость с островов Диомида, моржовые шкуры с берегов Северного океана, какие-то удивительные, неизвестно откуда, каменные светильники, переходившие от одного племени к другому, однажды ему даже попался охотничий нож английской работы.

Субьенков знал, что здесь та школа, где можно изучить географию. Ведь здесь он встречал эскимосов из пролива Нортон, с острова Кинг и с островов Святого Лаврентия, с мыса Принца Уэльского и с мыса Барроу. Здесь эти места именовались по-иному и расстояние до них мерилось не километрами, а днями пути.

Туземцы сходились сюда для торговли с огромной территории, а каменные светильники или стальной нож, переходя из рук в руки, попадали из еще более отдаленных мест. Субьенков запугивал эскимосов, улещивал, подкупал. Каждого дальнего путника или представителя неизвестного племени приводили к нему. Они рассказывали ему о несчетных и невероятных опасностях, подстерегавших путешественника, о диких зверях, враждебных племенах, непроходимых лесах и высоких горных хребтах, но во всех этих рассказах непременно фигурировали белые люди с голубыми глазами и белокурыми волосами, которые сражались, как дьяволы, и постоянно искали меха. Они находились на востоке, далеко-далеко на востоке. Никто не видел их. Это были только слухи, которые передавались из уст в уста.

Тяжелой была эта школа. Нельзя изучать географию через посредство непонятных диалектов, от людей, в чьем темном мозгу факты мешаются с вымыслом, людей, измеряющих расстояния ночевками, колеблющимися в зависимости от трудности перехода. В конце концов Субьенков узнал то, что придало ему мужества. На востоке есть большая река, где и обретаются эти голубоглазые люди. Река эта называется Юконом. Южнее Михайловского редута в море впадала река, известная русским под названием Куикпак. Ходили слухи, что это одна и та же река.

Субьенков вернулся на Михайловский редут. В течение года он добивался, чтобы организовали экспедицию вверх по Куикпаку. Тут выделился Малахов, наполовину русский, возглавивший отряд самых отчаянных и жестоких авантюристов, которые когда-либо переправлялись сюда с Камчатки.

Субьенков стал его помощником. Они пробрались сквозь лабиринт дельты Куикпака, миновали первые невысокие холмы на северном берегу и в обитых кожей каноэ, груженных до планшира товарами и боевыми припасами, на протяжении пятисот миль плыли против сильного, в пять узлов, течения по реке, ширина которой колебалась от двух до десяти миль, и глубиной в много сажен.

Малахов решил построить форт в Нулато. Субьенков поначалу уговаривал плыть дальше, но потом примирился с Нулато. Приближалась долгая зима. Лучше было переждать. Как только наступит лето и сойдет лед, он отправится вверх по Куикпаку и будет пробиваться к факториям Компании Гудзонова залива. До Малахова никогда не доходили слухи о том, что Куикпак и есть Юкон, а Субьенков не рассказывал ему об этом.


Русский форт Нулато в 1866 г. Рис. Фредерика Вимпера.

Началось строительство форта. Они заставили работать местных жителей. Стены из тесаных бревен вырастали под аккомпанемент вздохов и стонов нулатских индейцев. По их спинам гулял бич, и держала этот бич железная рука морских грабителей. Кое-кто из индейцев убегал, но когда их ловили, то возвращали назад и раскладывали перед фортом, и тут они вместе с соплеменниками узнавали на своей шкуре силу кнута. Двое индейцев умерли под кнутом, другие остались калеками на всю жизнь. А остальные усвоили этот урок и больше не пытались бежать. Снег выпал еще до того, как был закончен форт, и настало время для добычи пушнины. На племя была наложена тяжелая дань. Индейцев продолжали избивать и пороть кнутами, а для того, чтобы дань поступала, женщин и детей взяли в качестве заложников и обращались с ними с той жестокостью, на которую способны только охотники за мехами.

Что ж, то был кровавый посев, а теперь пришла пора жатвы. Форт был спален. При зловещем свете пожара половина партии была перебита. Остальные были подвергнуты пыткам. Остался только Субьенков, или, точнее, Субьенков и Большой Иван, если это стонущее и визжащее существо на снегу можно было назвать Большим Иваном.

Субьенков заметил, как ухмыляется, глядя на него, Якага. Ему нечего было сказать Якаге. На лице у того до сих пор виднелся след от бича. В конце концов Субьенков не мог осуждать его, но ему была противна мысль о том, что с ним сделает Якага. Он подумал было просить вождя племени Макамука, но разум подсказал ему, что такая просьба окажется бесполезной.

Тогда он решил разорвать ремни и погибнуть в схватке. Такой конец был бы скорым. Но разорвать их он не мог. Ремни из оленьей кожи оказались сильнее его. Он продолжал искать выход, и в голову ему пришла новая идея. Он сделал знак Макамуку, чтобы привели переводчика, знающего наречие прибрежных жителей.
— О, Макамук, — сказал Субьенков, — я не собираюсь умирать. Я великий человек, и глупо было бы мне умирать. Да я и не умру. Я ведь не то, что вся эта падаль.

Он глянул на стонущее существо, которое когда-то было Большим Иваном, и презрительно пнул его ногой.
— Я слишком мудр, чтобы умереть. Я знаю великое лечебное снадобье. Только я один знаю это снадобье. Поскольку я не собираюсь умирать, я готов в обмен дать тебе это средство.
— Что это за средство? — потребовал ответа Макамук.
— Это особенное средство.

Субьенков сделал вид, словно он колеблется, стоит ли делиться своим секретом.
— Ладно, тебе я скажу. Если каплей этого зелья помазать кожу, то она становится твердой, как скала, и прочной, как железо, и никакое оружие не может его рассечь. Самый сильный удар ничего не может с ней сделать. Костяной нож против нее все равно что комок грязи, от нее отскочит даже стальной нож, какие мы раздавали вам. Что ты мне дашь за секрет этого зелья?

— Я подарю тебе жизнь, — ответил Макамук через переводчика.
Субьенков презрительно расхохотался.
— И ты будешь до смерти рабом в моем доме, — продолжал Макамук.
Поляк расхохотался еще более презрительно.
— Пусть мне развяжут руки и ноги, и тогда мы будем разговаривать.

Вождь сделал знак, и когда Субьенкову освободили руки, он сделал самокрутку и закурил.
— Это глупые слова, — сказал Макамук, — нет такого зелья. Не может быть. Нож сильнее любого зелья.
Вождь был настроен скептически, но все-таки он колебался. Он не раз видел, как охотникам за мехами удавались всякие дьявольские фокусы. Он не мог ни в чем быть уверен.
— Я сохраню тебе жизнь, и ты не будешь рабом, — заявил он.
— Этого мало.

Субьенков играл свою роль абсолютно хладнокровно, как будто торговался за лисий мех.
— Это великое снадобье. Много раз оно спасало мне жизнь. Я хочу получить нарты и собак, и чтобы шестеро твоих охотников сопровождали меня вниз по реке и в безопасности проводили до последней ночевки перед Михайловским редутом.
— Ты должен жить здесь и обучить нас всем твоим дьявольским штукам, — был ответ.
Субьенков молча пожал плечами. Он выпускал табачный дым в морозный воздух и с любопытством рассматривал то, что осталось от казака-гиганта.

— А это? — неожиданно сказал Макамук, показывая на шею Субьенкова, где виднелся синеватый шрам от ножевого удара, который ему нанесли на Камчатке во время какой-то ссоры. — Твое зелье — плохое зелье. Лезвие было сильнее, чем твое средство.

— Тот, кто нанес удар, был очень сильный человек. — Субьенков оценивающе взглянул на Макамука. — Сильнее, чем ты, сильнее самого сильного твоего охотника, сильнее, чем был он.
И опять он пнул носком своего мокасина казака; тот являл собой отвратительное зрелище. Хотя Большой Иван и потерял сознание, его измученное пытками тело еще цеплялось за жизнь.

— И, кроме того, зелье было слабым. В тех местах не было нужных мне ягод, которых полно, как я вижу, в ваших краях. Здесь средство будет сильным.
— Я отпущу тебя вниз по реке, — сказал Макамук, — и дам тебе нарты, собак и шестерых охотников.
— Ты слишком долго раздумываешь, — последовал холодный ответ. — Ты оскорбил мое средство тем, что не сразу принял мои условия. Слушай же, теперь я требую большего. Я хочу получить сотню бобровых шкур.

— Макамук насмешливо усмехнулся. — Я хочу получить сотню фунтов сушеной рыбы. — Макамук кивнул головой, рыбы было вдоволь, и она мало чего стоила. — Я хочу получить двое нарт, одни для меня и вторые для моих мехов и рыбы. Кроме того, пусть мне вернут ружье. Если тебя не устраивает моя цена, то имей в виду, что она вскоре увеличится.

Якага что-то шепнул на ухо вождю.
— А как я узнаю, что твое зелье настоящее? — спросил Макамук.
— Это очень легко. Прежде всего я пойду в лес…
Якага опять стал шептать на ухо Макамуку, который недоверчиво покачал головой.

— Ты можешь послать со мной двадцать охотников, — продолжал Субьенков. — Я должен найти ягоды и корни; из которых варится средство. Потом ты приготовишь нарты, нагрузишь их рыбой и бобровыми шкурами, положишь туда ружье и отберешь шестерых охотников, которые пойдут со мной, а когда все будет готово, я натру зельем шею и положу голову вот на это бревно. И тогда пусть самый сильный твой охотник возьмет топор и трижды ударит меня по шее. Ты сам можешь трижды ударить меня.

Макамук стоял с разинутым ртом, дивясь этому новому для него и самому удивительному чуду охотников за мехами.
— Но имей в виду, — торопливо добавил поляк, — что перед каждым ударом я должен заново смазывать шею своим зельем. Топор — штука тяжелая и острая, и я не хочу, чтобы произошла ошибка.

— Ты получишь все, что требуешь, — торопливо закричал Макамук. — Готовь свое зелье.
Субьенков постарался скрыть свою радость. Он вел отчаянную игру, и оступиться было нельзя. Он высокомерно произнес:
— Ты слишком медлил. Мое средство оскорблено. Чтобы смыть это оскорбление, ты должен отдать мне свою дочь.

И он показал пальцем на девушку, несчастное создание, у которой был кривой глаз и торчащие по-волчьи зубы. Макамук был рассержен, но поляк невозмутимо свернул и закурил новую самокрутку.
— Поспеши, — с угрозой в голосе сказал он, — если ты будешь медлить, я потребую большего.

В наступившем молчании Субьенков перенесся мысленным взором от мрачной картины северной природы, расстилавшейся перед ним, к своей родине и к Франции и, взглянув на эту девушку с торчащими зубами, он вспомнил другую девушку, певицу и балерину, которую знал, когда юношей впервые попал в Париж.
— Зачем тебе нужна девушка? — спросил Макамук.
— Чтобы она поплыла вместе со мной вниз по реке. — Субьенков критически оглядел ее. — Из нее выйдет хорошая жена, и честь жениться на девушке твоей крови — достаточная плата за мое средство.

Он вновь вспомнил певицу и балерину и принялся мурлыкать песню, которой та научила его. Он заново переживал всю свою жизнь, но на этот раз рассматривая сцены из своего прошлого как будто со стороны, словно это были картинки в книге, рассказывающей о чьей-то чужой судьбе. Голос вождя неожиданно нарушил молчание, и он вздрогнул.
— Все будет сделано, — сказал Макамук. — Девушка отправится вместе с тобой вниз по реке. Но имей в виду, что я сам трижды ударю топором по твоей шее.

— Но я каждый раз буду заново намазываться своим средством, — отозвался Субьенков, изображая плохо скрытое беспокойство.
— Ты будешь намазываться своим зельем перед каждым ударом. Вот охотники, которые будут следить, чтобы ты не сбежал. Отправляйся в лес и собирай свое зелье.

Макамука убедила в ценности зелья именно жадность поляка. Конечно, только величайшее средство могло дать силу человеку, над которым нависла тень смерти, упорствовать и торговаться, как старая баба.
— Кроме того, — шепнул Якага, когда поляк вместе со своей стражей исчез среди елей, — когда ты узнаешь средство, ты легко сможешь убить его.

— Как же это я смогу убить его? — спросил Макамук. — Средство не даст мне убить.
— Будут какие-то места, которые он не натрет своим зельем, — ответил Якага. — Мы и умертвим его через такое место. Может быть, это будут его уши. Тогда мы воткнем ему копье в одно ухо, а выйдет оно в другое. Очень хорошо. А может быть, это будут глаза. Наверняка зелье слишком сильное, чтобы он намазал им глаза.
Вождь кивнул головой.
— Ты мудр, Якага. Если у него в запасе нет других дьявольских штук, мы убьем его.

Субьенков не тратил много времени для сбора составных частей для своего зелья. Он поднимал все, что попадется под руку, — еловую хвою, ивовую кору, бересту и множество клюквы, которую он заставлял охотников выкапывать из-под снега. К своим запасам он добавил несколько замерзших корней и направился обратно в лагерь.

Макамук и Якага не отходили ни на шаг, тщательно запоминая количество и вид составных частей, которые он кидал в чан с кипящей водой.
— Заметьте, клюкву надо класть в первую очередь, — объяснил Субьенков. — Ах да, еще одна вещь, человеческий палец. Дай-ка, Якага, я отрежу у тебя палец.

Но Якага спрятал руки за спину и сердито посмотрел на него.
— Всего только мизинец, — просил Субьенков.
— Якага, дай ему свой палец, — приказал Макамук.
— Здесь вокруг много пальцев, — проворчал Якага, показывай на валявшиеся на снегу остатки замученных насмерть.


Останки погибших в Нулатинской резне 1851 г. Фото 1860 г.

— Это должен быть палец живого человека, — возразил поляк.
— Ну так ты получишь палец живого человека. — Якага нагнулся над казаком и отсек у него палец.
— Он еще не умер, — объяснил Якага, швыряя свой кровавый трофей к ногам поляка. — И вообще это хороший палец, потому что он большой.

Субьенков бросил палец в пламя под чаном и начал петь. Это была французская любовная песенка, и он исполнял ее с необычайной торжественностью.
— Без этих слов зелье не будет иметь силы, — пояснил он. — Эти слова составляют его главную силу. Ну вот, готово!

— Повтори слова медленно, чтобы я мог запомнить их, — приказал Макамук.
— Только после испытания. Когда топор трижды отскочит от моей шеи, тогда я раскрою тебе секрет этих слов.
— А если средство окажется плохим средством? — с беспокойством спросил Макамук.
Субьенков в гневе обернулся к нему.

— Мое средство не может оказаться плохим. А если оно окажется плохим, тогда сделайте со мной то же, что вы сделали с остальными. Разрежьте меня на куски, как вы разрезали его. — Он кивнул на казака. — Зелье уже остыло. Итак, я натираю им шею и говорю при этом заклинания.
Субьенков с самым серьезным лицом медленно пропел строку из «Марсельезы», одновременно натирая себе шею отвратительным варевом.

Его представление было прервано диким воплем. Огромный казак, в котором в последний раз вспыхнула его чудовищная жизненная сила, приподнялся на колени. Индейцы принялись смеяться, кричать от удивления, хлопать в ладоши, а Большой Иван бился на снегу в страшных судорогах.

Субьенкову стало нехорошо от этого зрелища, но он справился с приступом тошноты и притворился рассерженным.
— Так дело не пойдет, — сказал он, — прикончите его, и тогда мы приступим к испытанию. Ну-ка, Якага, прекрати этот шум.

Когда это было исполнено, Субьенков повернулся к Макамуку.
— И помни, что ты должен бить изо всех сил. Это занятие не для детей. Возьми-ка топор и ударь по бревну, чтобы я мог видеть, что ты делаешь это как мужчина.

Макамук повиновался и дважды со всего маху ударил по бревну, отколов порядочный кусок.
— Хорошо! — Субьенков оглядел лица туземцев, которые словно символизировали ту стену варварства, которая окружала его с тех пор, как царская полиция арестовала его в Варшаве.

— Бери топор, Макамук, и стань вот здесь. Я лягу. Когда я махну рукой, бей что есть мочи. И смотри, чтобы никто не стоял позади тебя. Мое средство крепкое, и топор может отскочить от моей шеи и вылететь у тебя из рук.

Он посмотрел на две собачьи упряжки с нартами, нагруженными мехами и рыбой. Сверху на бобровых шкурах лежало его ружье. Шестеро охотников, которые должны были составлять его охрану, стояли у нарт.
— А где девушка? — спросил поляк. — Приведите ее сюда прежде, чем мы приступим к испытанию.

Когда девушку привели, Субьенков опустился на снег и положил голову на бревно, словно усталый ребенок, собирающийся уснуть. Он пережил столько тяжелых лет, что и в самом деле чувствовал себя смертельно уставшим.
— Я смеюсь над тобой и над твоей силой, о Макамук, — сказал он, — бей, бей изо всех сил!

Он поднял руку. Макамук поднял топор, огромный топор, которым обтесывают бревна. Блестящая сталь сверкнула в морозном воздухе, на какое-то едва уловимое мгновение топор задержался над головой Макамука и затем обрушился на обнаженную шею Субьенкова. Топор рассек мышцы и позвоночник и глубоко вонзился в бревно. Изумленные дикари увидели, как голова отскочила на добрый ярд от кровоточащего туловища.

Все стояли в страшном замешательстве и молчали, пока постепенно не начали соображать, что никакого средства и не было. Охотник за мехами перехитрил их. Единственный из всех пленников он избежал пытки. Такова была ставка, ради которой он вел игру. И тут все разразились хохотом.

Макамук от стыда опустил голову. Охотник за мехами обманул его. Макамук потерял лицо, потерял уважение в глазах своих соплеменников. Они продолжали хохотать. Макамук повернулся и побрел прочь. Он знал, что отныне он никогда не будет зваться Макамуком. Его будут звать Потерявший лицо, и ему не искупить своего позора до самой смерти, и когда бы ни собирались окрестные племена, — весной ли для лова лосося или летом для меновой торговли, — повсюду, у всех костров, будут вновь и вновь рассказывать историю о том, как спокойно, с одного удара умер охотник за мехами от руки Потерявшего лицо.

И он словно заранее слышал, как какой-нибудь наглый юнец будет спрашивать:
— А кто такой Потерявший лицо?
— Потерявший лицо? — скажут в ответ. — Его звали Макамуком до того, как он отрубил голову охотнику за мехами.

1910 г.



Юкон.

В основе рассаза Дж. Лондона лежит реальный факт истории Русской Америки — уничтожение восставшими индейцами-коюконами (эскимос. улукагмютами, рус. ттынайцами) русского форта в Нулато — ныне это город штата Аляска. В ходе набега аборигенами было вырезано 50 чел., в том числе — 15 русских. Подробности события писателем сильно искажены, хотя некоторые персонажи — лейтенант М.Д. Тебеньков, сотник П.В. Малахов — реальные исторические лица. Подробнее об этом см. статью историка А.В. Зорина: http://beaverlodge.wmsite.ru/etnogra...1851g-avzorin/
ONDERMAN сказал(а) спасибо.

Последний раз редактировалось Klerkon: 13.01.2014 в 22:45.
старый 02.02.2014, 13:20   #114
Гость
 
Регистрация: 08.2011
Сообщений: 5.009
Репутация: 74 | 7
По умолчанию

Сокровенный рассказ
В райцентр приехал мотогонщик по вертикальной стене. Соорудили такой балаган на базарной площади, и пошла там трескотня, и на площади весь день вкусно пахло брезентом и выхлопными газами.
Федулов Валерий (он себя называл – Валерьян) дважды ходил в шатер, смотрел сверху на мотоциклистов – их было двое: муж и жена Корпачевы. Валерьян не то что волновался, а интересно было: как люди до этого додумались? Он понимал, что – центробежная сила. Но надо же было кому-то додуматься!
Валерьян был человек скажем так: общительный. Он пошел вечером, попозже, в гостиницу, где остановились Корпачевы.
Корпачевы отужинали и читали газеты.
- Про себя ищите? – спросил Валерьян, когда поздоровались и Валерьян назвался, что он – Валерьян Федулов, по профессии мастер «обжига кирпича», в настоящее время в отпуске, но никуда не поехал – дела. Смотрел ихнее парное выступление на стене, очень заинтересовался…
Корпачев сел на кровати (он лежал, закинув ногу на ногу), некоторое время смотрел на Валерьяна и шевелил пальцами босых ног.
- Что про себя? – спросил он.
- В газетах-то?.. Пишут, наверно?
Корпачев, крепкий сорокалетний мужик, посмотрел на жену. Валерьян тоже посмотрел на женщину, которую днем видел сверху… Днем она была в кожаной куртке, в кожаных штанах, в каске и половину лица ее закрывали защитные очки. Теперь на женщине был цветастый халатик, и она тоже была босенькая и какая-то очень вся уютная, беленькая. Валерьян понял, что это не она додумалась ездить по вертикальной стене, но, все равно, - ездит же! А теперь посиживает в креслице, поджав белые ноги, поглядывает туда-сюда…Экая миленькая! Нашла дело в жизни.
- Про нас, что ли? – спросил Корпачев.
- Да. Про ваш номер. – Валерьян присел на стул, положил на колено фуражку. – Или – не балуют?
Корпачев улыбнулся смущенно… Посмотрел на свои белые ноги, убрал… дальше под кровать.
- Пишут… - сказал он неопределенно. – Сообщают. А что?
- Скажите, у кого возникла у первого идея ездить по вертикали? – спросил Валерьян.
И поиграл пальцами по козырьку фуражки.
- Ну!... – изумился Корпачев. – Это старо как мир. – Это еще…
- Я принцип-то понимаю, – перебил Валерьян, - центробежная сила.
- Ну. А что же?
- Просто, думаю: кто первый догадался использовать ее на стенке?
Корпачев опять посмотрел на жену.
- А я, честно говоря, не знаю, кто первый…
- Мистер Икс, - сказал Валерьян. И улыбнулся. – А знаете что: пойдемте ко мне в гости?
- Как это? – спросила женщина.
- А что? Я здесь рядом живу… Поужинаем. Достанем из погреба солонинки всякой – огурчиков, капустки, помидор… Можно бутылочку прихватить, если не против. А? Не побрезгуйте, как говорят.
Муж посмотрел на жену. Жена усмехнулась и пожала плечами… Посмотрела на Валерьяна.
- Пошли, - решительно сказал гость. И встал. – Нечего вам тут газетами шуршать. Поглядите, как живет сельский пролетариат… У Валерьяна была обаятельная улыбка: на щеках обозначались две ямочки и глаза его синие превращались в щелочки и весело искрились.
А так как у него еще и на подбородке была ямочка, то получается – три ямочки, и глаза весело искрились. Валерьян иногда улыбался просто так – не хотелось, а он улыбался. В молодости ему часто попадало за эту улыбочку от парней. Теперь Валерьяну было – сорок.
- Какие у вас… неожиданные глаза, - сказала женщина. И посмотрела на мужа. – Да?
Муж посмотрел на Валерьяна, неопределенно усмехнулся. И посмотрел на свои ноги.
- Не мужские какие-то, - еще сказала женщина.
- Могу продемонстрировать вам старинные иконы, - сказал Валерьян, продолжая улыбаться. – Хотите?
- Где?
- У меня дома. У меня теща – любительница. Не любительница, а – верит, всю комнату увешала ими. Даже приезжали смотреть откуда-то.
- Да?
- Да. Есть очень редкие. Старинные.
- Олег… сходим?
- Можно посмотреть?
- А она их не продает?
- Что вы! Этот нафталин даже слушать не хочет. Но она скоро отбросит коньки, как говорят, - Валерьян улыбнулся, - я их тогда все в музей передам.
Пока женщина одевалась, Олег и Валерьян курили в коридоре.
- Тоже интересуетесь иконами? – спросил Валерьян.
- Да я-то не особо. Жена интересуется. Но тоже – так… не очень. Есть с ума сходят.
- Жену сам учил? На мотоцикле-то.
- Да вместе… Мы раньше в цирке работали. Потом с ней случилось несчастье… Упала.
- Много ездить приходится?
- Приходится… - У Олега была особенность: он все делал неопределенно: говорил, улыбался, пожимал плечами – неопределенно. И чем неопределеннее он улыбался и пожимал плечами, тем определеннее становился Валерьян: смелел. И беспрестанно тоже улыбался. И все расспрашивал.
- Славная женщина. А что с ней такое было?
- Упала.
- Елки зеленые!
- А с мотоцикла не может упасть?
Олег пожал плечами.
- Все может быть…
- Осторожней надо. Детишки есть?
- Нет.
- Что, у циркачей вообще не бывает?
- Почему? Бывают. Сколько угодно.
- А что же у вас нету?
- Ну… нету. А что это вы так – сразу быка за рога?
Валерьян помолчал на это. И сказал с чувством:
- Сейчас побудете в домашней обстановке… Отдохнете.
Василий Шукшин
Klerkon сказал(а) спасибо.
старый 11.02.2014, 22:10   #115
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 12.924
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 14
По умолчанию

МИХАИЛ СОЛОМИН. «В ГЕННЕ ОГНЕННОЙ».

Самый трудный год войны был для нас - 1943-й.

Это сегодня про сорок третий все говорят, что, мол, уже «коренной перелом произошел» и легче стало. Ничего подобного! Труднее нам было в сорок третьем, нежели в сорок втором-то.

И понятно, почему. Немец-то еще силен! И оружие у него новое появилось, сильное. «Тигры» всякие, разные там «Фердинанты», пулеметы, истребители. Так что курортом год не был и потерь у нас было ой сколько! Но уж после Сталинграда мы, конечно, повеселели.

Я был тогда в танковой армии у Рыбалко в 55-й бригаде и воевал на легком танке Т-70 - «семидесятке». Да я тебе уж рассказывал!

Как мне этот танк? Да «могила на гусеницах», впрочем, как и любой другой! И Т-34 ничем не лучше и ИС горел не хуже всех их!

Хотя у Т-70, как и у любого другого были свои «плюсы». Он был маленький по размерам, тихий на ходу (не громче грузовой машины), верткий и проходимый. Так что любить его было за что. Но броня с боков вес же тонкая и пушчонка - «сорокапятка» тоже слабенькая, особенно против тяжелых танков.



Легкий 9,5-тонный советский танк Т-70 был разработан конструктором Н.А. Астровым в конце 1941 г. в качестве
связной и командирской машины, однако из-за нехватки настоящих танков часто использовался бессовестными
советскими военачальниками в наступательных операциях. Вооруженный 45-мм пушкой, с 15-мм (лоб - 35 мм)
броней и экипажем в 2 чел., он не имел никаких шансов выиграть бой с большинством танков противника. Даже
в битве на Курской дуге летом 1943 г. Т-70 составляли до 1/3 (!) мехсостава советских танковых полков...


Но воевали мы на нем с моим водителем долго. С мая по июль и все живы были. И танк все цел бывал. Так что внешность бывает и обманчива. Удачным для нас этот танк оказался. Уж почти ни у кого танка старого не сохранилось, а наша «семидесятка», даже еще не модернизированная, все каталась и каталась...

Собственно, я тогда совсем пацаном был - 1925 года рождения, только что после училища с одной звездочкой на только что введенных погонах. А вот водитель мой уже успел и пожить и повоевать. Ему уж под сорок было, а может и поболее, и воевал он с самого первого дня.

Повезло мне с ним. Таких специалистов я не видал ни до, ни после. Танк он водил хошь прямо по струночке, а хошь с реверансами и прочими выкрутасами. А еще - поводком умел танк подавать, так что у меня с ходу получалось удачные выстрелы давать с пушки.

И вообще для меня механик этот был очень дорог, как отец относился ко мне. Только это все я уже потом понял. Тогда как-то даже стеснялся его. Вроде должен был за него отвечать, строить его, а на деле выходило наоборот. Он меня по войне той вел.

Он был верующим. Представляешь? Грамотный человек, хоть и механик-водитель, не курит, пьет только свои «фронтовые сто», и каждое утро и каждый вечер, если есть возможность, вынает из своего имущества маленькую иконку и вполголоса бормочет что-то...

Почти каждый день поневоле слышал я разные там «Господи, помилуй» и «будь славен, во веки веков». Но верой своей он не кичился. Крест, правда, носил, не таясь. Хоть в сорок третьем его и многие атеисты носить стали. Да и молились уже некоторые из них. Даже «Отче наш» про себя под обстрелом бубнили. Но Михалыч (так моего механика звали) молился как-то по-другому. Понятно, просто и искренне.

Понятно, что я был человеком неверующим, до войны высмеивал христиан, но смеяться над моим мехводом как-то не мог, хоть сперва и пытался его просветить. Помню, что-то рассказывал я ему о природе, о планетах, законах физики...

А он внимательно так слушал меня и улыбался, а потом сам дополнял мои рассказы. И тут я узнал, что у него было высшее образование, и он десять лет назад был главным инженером завода. А потом в тюрьму его посадили, а теперь он - мехвод. Вот как. А я его пытался просветить из своих скудных школьных познаний.

Вот так и воевали мы с Михалычем вдвоем. Сначала я им командовал куда надо ехать и с какой скоростью, а потом, вечером, он мне рассказывал много чего, о чем я раньше и понятия не имел.

Особенно запомнились мне библейские войны. Оказывается, все элементы военного искусства уже с давних пор подробно в библии описаны. Что засадной полк древние израильтяне вениаминцам устраивали аж три тысячи лет назад не хуже Александра Невского! И шпионов к врагам засылали! А как Гедеон с тремя сотнями обратил в панику тысячи полусонных Мадианитян и поразил их! А еще Маккавейские войны...

Просто здорово. Те же самые примеры, что у нас в училище рассматривали. Только у нас они были не о Гедеоне, или там об Иисусе Навине, а о каких-то генералах и фельдмаршалах, что жили куда позже. Вот и выходит, что и Ганнибал и Наполеон и Суворов черпали свои военные знания из библии. И мудрые изречения брали оттуда же. Так что много разной мудрости в библии-то собрано. А мы и не знали.

Я с тех самых пор у Михалыча библию часто брал и читать пытался. Но там понять мало что можно было. Все по-славянски. Так что приходилось Михалычу мне всё это дополнительно втолковывать. Но втолковал он хорошо.

Вот видишь, сколько времени прошло, а я иные вещи оттуда доселе помню. Хочешь, расскажу, как Давид поразил Филистимлян глубоким обходом? Да. А после всего этого и воевать нам с Михалычем стало как-то сподручнее. Какое-то доверие друг к другу проснулось. Понимать друг друга легче стали. Но собственно, никаких серьезных боев нам проводить пока не доводилось. Так, стычки небольшие...

Наступали мы на Орел и все больше реки форсировали и пехоту ихнюю утюжили со своей пехотой на пару. И только один бой страшный был, когда и погиб танк наш.

Знаешь, какой мой самый любимый фильм? «На войне как на войне!» И не только потому, что здорово снят, но и потому, что в нем про нас рассказывается. В главном герое, Сане Малешкине, так я себя и вижу. Такой же я был, как и он. Недоучившийся пацаненок, что в училище толком освоить танк не смог.

Только после знакомства с Михалычем я танк полюбил толком. Наверное, и Саня Малешкин, как и я, потом дослужился бы до капитана, а может быть и генералом стал, как полковник Овсянников ему пророчил.

Верно тебе говорю! В каждом из нас, тех младших лейтенантов, есть свой «Саня Малешкин». И у каждого есть бой такой, когда ты сам должен принять решение и с этого боя ты переходишь в разряд опытного.

Вот в той самой атаке, где наш танк и погиб, мы одни и участвовали на одной своей «семидесятке». Остальные танки на переправе отстали, нас одних и кинули против пушек и пехоты, чтобы прорвались мы в село и пулеметы подавили. А перед этим то село уже атаковали наши «тридцатьчетверки». Все шесть штук и остались, да два «Гранта» с ними дымились...



«Главный герой» культового фильма Золтана Корды «Сахара» (1943) -
28-тонный американский средний танк М3 «Генерал Грант» - имел 45-мм
броню, экипаж в 6 чел. и вооружался 6-тью пулеметами, 37-мм орудием
в башне и 75-мм пушкой в бортовом спонсоне. В Красной Армии получил
прозвище «братская могила на шестерых»...


А мы на таком «клопе»! На верную смерть нас двинули, но Михалыч помолился и сказал, что на все воля Господня. Я и успокоился. Тем более на поле промоинки маленькие углядел, в которых Т-34 не спрячется, а нам как раз. Нам и задачу уточнили. В село ворваться и не только пулеметы подавить, но и блокировать там мостик, по которому немцы могли подкрепление подкинуть.

Я уж не знаю, что тут сыграло, молитва ли, или искусство вождения Михалыча, но ворвались мы по тем промоинкам в село-то. Промоинки неглубокие, но «семидесятку» с запасом скрыли и не заметили немцы, как мы уж в село сбоку-сзаду въехали., Двое всего на легком танчике. И все! Ну мы, конечно, поспешили пулеметчиков давить, кататься вдоль села и расстреливать всех, кого видали из пушки и пулемета. Потом и пушку одну расстреляли. Или нет, вроде все-таки две! А потом услыхали, как какой-то танк, натужно завывая, ползет от ручья к мам в горку-то.

Ну все, думаю, кранты, мостик-то мы не заблокировали, сейчас они оттуда танки и подкинут и капут тогда и нам и пехотному полку, что уже дружно орет «Уря!» на поле. Хорошо, что село представляло собой большую букву «Т» построенную вдоль двух дорог. У основания буквы как раз и был тот самый мостик, а дорога от него шла в вымоине и поднималась круто вверх. Мы же находились на верхней перекладине буквы «Т» и потому немец нас, конечно, за домами не увидел, хотя между домов мы временами видели тот берег ручья, откуда немец выполз, но на нем никого еще не было.

И тут из-за крайней избы вдруг показался длинный ствол немецкого танка с набалдашником. Это «Тигр» был. Против него моя «семидесятка» ничего не стоит. Но он меня еще не видел, а до него осталось ну метров сто. Ну и как начал он из-за дома выползать, угостил я его в борт бронебойным, или даже подкалиберным, прямо как Давид Голиафа. Он остановился и вроде как даже не горит. Но дорогу своим широким корпусом загородил. А за ним «артштурм» гудит. Но я поспешил, стукнул по нему, но лобешник ему не пробил. Он тут же дал задний ход и назад вниз к мостику.[/I]


75-мм немецкое самоходное штурмовое орудие Sturmgeschütz III (StuG III),
называвшееся в Красной Армии «Артштурм». К началу 1944 г. на счету этих
неказистых с виду 20-тонных САУ, производившихся на шасси среднего танка
Т-III, было свыше 20 000 подбитых советских танков...


Ну а пока мы возились с «тигром», фрицы выползли на поле, что на том берегу ручьи, и принялись по нас снизу стрелять из «артштурмов». А мы по ним стреляли, да меж домами крутимся, по пехоте тоже добавляем, что вдоль улицы бегает.

Трудно воевать на два фронта-то, вот один снаряд и проломил нам борт как раз справа - с той стороны, где двигатели стояли. Передний двигатель и пыхнул таким ярко желтым пламенем. «Горим», - кричу, а сам пытаюсь люк в башне отдраить. А он не открывается. Видать его снарядом покорежило. Мы рванулись, было через передний, но тут услыхали, что фрицы около танка ходят и стучат в броню. Это ихние пехотинцы подоспели. Куда уж тут вылазить-то? В плен? Нет, уж лучше смерть.

А мотор уж горит вовсю. Жаром пышет - как в аду. Легли на днище, там чуток попрохладнее. Но помогло, что комбинезоны у нас были ленд-лизовские с асбестовой ниткой, а то бы, наверное, сгорели мы заживо, в геенне этой. Ну, лежим на полу и гадаем про себя, когда это наш боекомплект рванет. А броня вверху раскалилась, за люк не возьмешься, от мотора белый вонючий дым пошел - это загорелось масло, но второй мотор еще тихонько так чухает. Правда выхлоп внутрь танка идет. Жара невыносимая, белый дым, выхлоп - дышать не чем. Прямо выворачивает наизнанку. А возле танка фрицы ходят, галдят. Тут уж делать не чего, только молитвы вспоминать всякие и поджариваться.



Советский военный противогаз БН ТЧ-М-8 образца 1937 г.

И тут Михалыч мне откуда-то противогаз протянул. И как только вспомнил о них? Одел на себя резиновую маску. Вроде дышать полегче стало. Но все одно - жарища и тошнит. И тут как сквозь сон услыхал «бу-бу-бу» - это Михалыч морду свою ко мне прислонил и говорит что-то. Ну ладно, думаю, помоги нам, Господи! Все одно больше рассчитывать не на кого. И тут вдруг понял я, что сознанку теряю.

Очнулся на воздухе. Михалыч меня по щекам лупит. Рядом - наш танк, из которого медленно выползает маслянистый тяжелый такой черный дым. И одна гусеница у танка медленно так поворачивается. Словно он ногою землю роет и звук такой «пф-ф-ф», словно танк дышит, иль дух испускает...

И так мне жаль стало танк наш, что я заплакал. А потом стал молиться следом за Михалычем, который выдернул меня из танка. О чем я молился? А кто теперь знает? Помню, что благодарил Бога за спасение, потом благодарил танк наш за спасение, потом благодарил Михалыча за спасение...

А потом вспомнил «Отче наш, иже еси на небеси...».

А потом пришли наши...
ONDERMAN и Aliena сказали спасибо.

Последний раз редактировалось Klerkon: 11.02.2014 в 23:07.
старый 26.02.2014, 17:18   #116
Гость
 
Регистрация: 08.2011
Сообщений: 5.009
Репутация: 74 | 7
По умолчанию

Менеджерам России

Начинаю разговор.
В нашей речи при прежней жизни мат шел на каждом восьмом слове, сейчас на каждом четвертом. Значит, резерв для улучшения жизни еще есть.

Разрешите мне от моего имени приветствовать съезд лучших менеджеров России.

Удивительно, как наша жизнь почти бескровно поменялась на прямо противоположную, где менеджер - это профессия, а директор - положение в обществе.

Где менеджер может руководить баней, театром, банком и заводом.

Где слово "спекулянт" стало работой, а не увлечением.

Слово "бизнес" уже не означает торговлю джинсами в подворотне. И даже не подпольную окраску пенсионных штанов в синий цвет. А шитье джинсов на фабрике, со станками и подъездными путями.

Как время поменялось на прямо противоположное бескровно!

Отдадим должное Ельцину, Гайдару, Чубайсу и другим нашим, ставшим вашими, то есть топ-менеджерами.

Топ, топ-топ, топ-топ-топ - не так уже долго, тринадцать лет.

И другое поколение заполонило вокзалы и кафе.

Я и говорил когда-то: главное - обеспечить всех штанами, потом будем бороться, чтобы их носили.

Я понимаю всех, кто хотел отвести этот корабль подальше от коммунизма в море - там разберемся.

Правильно, Анатолий Борисович.

И пусть сейчас крики: "Неправильно! По дешевке! Воровская приватизация!"

Но мы-то уже не там.

Мы в море.

Где плывут все, а не сидят с криком на берегу: "Покажите нам дорогу!" - причем кричат, сидя неподвижно.

Но надо объяснять людям, что с нами происходит и что нас ждет.

А наша публика особая.

Сколько я просил со сцены:

- Давайте вместе. Вот я читаю монолог, а потом все вместе:

"Нормально, Григорий? - Отлично, Константин!"

Как я ни надрывался - зал молчал.

Зато в антракте все:

- Нормально, Григорий? - Отлично, Константин!..

А я этого уже не слышал. Я рыдал за кулисами.

Никакой крик не пропадает бесследно. Через год придет человек и скажет: "Как вы правильно сказали летом прошлого года!"

На вашу долю достался тяжелый, неповоротливый паровой рыдван.

Все вокруг бороздят на дизелях и турбинах, а эта глыба со свистком долго стоит на месте, хотя все на мостике кричат:

- Полный вперед! Я сказал - полный вперед!! Я кому сказал?!

Снизу:

- Вот кому ты сказал - пусть и едет! Он уволился давно. Он, сука, уехал. Он семечками на Брайтоне давно торгует, а команды ему поступают.

- Я сказал - полный вперед!

- Это на такой зарплате - полный вперед? Ищи другого идиота!

Уголь с парохода разворовали. Руль ушел на металлолом. Винты на бронзу...

Кстати, как изменилась жизнь - все достижения советской власти успешно идут по цене металлолома. Значит, не напрасно мы вкалывали столько пятилеток.

Вот вам достался пароход с такой командой, пугливым бизнесом и бесстрашной прокуратурой, которая, с одной стороны, находит все что хочет, а с другой - ничего не может найти.

Вам достались начальники, как камни на своих местах.

У него в глазах написано:

- Без меня вам нельзя, а со мной у вас ничего не выйдет.

Выбирайте.

Это Россия - страна неограниченных возможностей и невозможных ограничений.

Страна, где все делается через палку в колесе под завистливым взглядом братьев по разуму: "Попробуй, попробуй, а вдруг у тебя ничего не получится?"

О чем говорить, когда наших нобелевских лауреатов выдвигают не свои, а зарубежные ученые.

Понятна атмосфера добра и поддержки.

Все хорошее у нас приходится делать через проклятия.

Но в антракте - вас вспомнят все.

Что касается управляющих, то на русской земле их было два типа: самодуры и самородки.

Первые только что были и не устают проклинать вас со всех площадей, вторые - в этом зале.

В отличие от первых вы знаете главное - чтобы производилась работа, необходим перепад либо высоты, либо денег, либо таланта, либо давления.

Когда все на одном уровне - расцвет застоя, барды в лесах, балет и плохой ресторан.

Благодаря вам сегодня на свет выходит работа, ее поиски, нахождение, вгрызание в нее и проявление себя...

Списывать не у кого, Ленина нет.

Америка далеко.

Политика становится уделом тех, кто ею занимается, раз в четыре года обещая нам счастливую жизнь под своим руководством.

Самое большое достижение - ваше и наше - люди отошли от политики настолько, что коммунисты уже никого не раздражают.

Их агитация идет не за свои убеждения, а против ваших убеждений.

А убеждений "против" не бывает.

Второе достижение - люди в России стали разными.

Это видно даже в парламенте.

Хотя круглосуточная автомашина и штат секретарей здорово отупляют.

За новую жизнь платит "откат" Россия. Это вам понятно. "Откат" Россия заплатила культурой. Культура, искусство обожают тюрьму и рассыпаются вместе со свободой.

Сейчас, чтобы петь, нужен либо слух, либо голос. А раньше - и то и другое.

Раньше читать было интереснее, чем жить.

Сейчас наоборот.

Сегодня нам пишут женщины!

По сорок романов в месяц.

Женское писательство напоминает бюро машинописи, где сидели одни женщины и оглушительно стрекотали, а им подносили все новые тексты.

Теперь подносить перестали.

Но они так же бешено стрекочут.

Наши любимые.

И все такие кровожадные. По сто трупов в каждом произведении.

Вот где они раскрылись!..

Надо привыкать к новому ТВ, где не поощряется показ лета, и фонтанов, и смеющихся людей.

Это, оказывается, не любят сами люди, и по их просьбам идут ливни, обвалы, пожары и катастрофы.

Это интереснее, особенно по дороге в психбольницу.

Но не это главное.

Дорогие управляющие!

Я счел за честь выступить перед вами.

Вы - новая Россия и есть.

И если перестать выть и искать плохое, я сам не понимаю, как быстро вы во всем разобрались.

Мы были первыми, когда шли назад.

Мы стали задними, когда пошли вперед.

Теперь все дело в скорости.

М.Жванецкий
Klerkon и Aliena сказали спасибо.
старый 08.03.2014, 19:48   #117
Гость
 
Регистрация: 08.2011
Сообщений: 5.009
Репутация: 74 | 7
По умолчанию

Татьяна Толстая "Окошко"
Шульгин часто, раз в неделю уж непременно, а то и два, ходил к соседу играть в нарды.
Игра глуповатая, не то что шахматы, но тоже увлекательная. Шульгин сначала стеснялся немножко, потому что в нарды только чучмеки играют, – шеш-беш, черемша-урюк, – но потом привык. Сосед, Фролов Валера, тоже был чистый славянин, никакой не мандаринщик.
Кофе сварят, все интеллигентно, и к доске. Поговорить тоже.
– Как думаешь, Касьянова снимут?
– Должны вроде.
Каждый раз у Фролова Валеры в квартире появлялось что-нибудь новое. Чайник электрический. Набор шампуров с мангалом. Радиотелефон в виде дамской туфельки, красный. Большие часы напольные гжель. Вещи красивые, но ненужные. Часы, например, полкомнаты занимают, но не идут.
Шульгин спросит:
– Это новое у тебя?
А Фролов:
– Да… так…
Шульгин заметит:
– Вроде телевизор у тебя прошлый раз меньше был?
– Да телевизор как телевизор.
Потом один раз вообще весь угол картонными ящиками завален стоял. Фролов отлучился кофе сварить, а Шульгин отогнул и посмотрел: вроде что-то женское, из кожзаменителя.
Наконец во вторник смотрит – а там, где раньше сервант стоял, теперь арка прорезана, а за ней целая комната. Никогда там раньше комнаты не было. Да и быть не могло – там же торец дома. А поверху арки, на гвоздиках – пластмассовый плющ.
Шульгин не выдержал.
– Нет уж, изволь объясниться!.. Главное, как это у тебя комната… Там же торец!
Фролов Валера вздохнул, вроде смутился.
– Ладно, раз так… Есть место одно такое… Окошечко.
Там это все дают… Бесплатно.
– Не тренди! Бесплатно ничего не бывает.
– Не бывает, а дают. Как у Якубовича – «подарки в студию!» Якубовичу-то разве народ платит? Вот ему банки маринованные везут – думаешь, он их ест? Он их выбрасывает, поверь слову. Глазки у него такие хитрые с консервов, что ли?
Фролов все в сторону уводил разговор, но Шульгин привязался – не отцепишься. Где окошечко? Главное, комната эта лишняя ему крепко засела. У него самого была однокомнатная, так что лыжи приходилось прямо в чулане держать. Фролов темнил, но Шульгин так расстроился, что проиграл четыре партии подряд, а с таким играть неинтересно. Пришлось соседу колоться.
– Главное, – учил Фролов, – когда оттуда крикнут, скажем: «Кофемолка!» – надо обязательно тоже крикнуть: «Беру!» Это вот главное. Не забудь и не перепутай.
Наутро Шульгин поехал туда прямо с утра. С виду здание совершенно совковое, вроде авторемонтных мастерских или заводоуправления. Третий двор, пятый корпус, всюду мазут и шестеренки. Бегают какие-то хмыри в спецовках. Надул Фролов Валера, понял Шульгин с досадой. Но раз уж добрался, разыскал и коридор, и окошечко – обыкновенное, глубокое, с деревянной ставней, из таких зарплату выдают. Подошел и постучал.
Ставня сразу распахнулась, а за ней никого не было, только кусок зеленой стены, как в бухгалтерии, и свет противный, как будто лампа дневного света.
– Пакет! – крикнули в окошечке.
– Беру! – крикнул Шульгин.
Кто-то кинул ему пакет, а кто – не видно. Шульгин схватил коричневый сверток и отбежал в сторону. Так разволновался, что даже как будто оглох. Потом немножко отошло. Посмотрел по сторонам – народ ходит туда-сюда, но никто к окошечку не подходит, как будто не интересуется. Вот олухи-то! Пакет он довез до дома, расстелил на кухонном столе «Из рук в руки», а уж потом аккуратно перерезал веревку ножницами и сорвал сургучные пломбы. Развернул крафт-бумагу – в пакете было четыре котлеты.
Шульгин обиделся: разыграл его Фролов Валера. Вышел на площадку и сильно, сердито позвонил. Но у Валеры никто не открыл. Шульгин постоял-постоял, потом спустился на улицу и посмотрел на дом с торца. Все как всегда. Как же у него комната с аркой помещается?
Вечером и Валера нашелся, и опять в нарды сражались.
– Ездил?
– Ездил.
– Дали?
– Дали.
– Мало?
– Мало.
– Другой раз больше дадут. Ты, главное, обязательно кричи: «Беру!»
– А если не крикну?
– Тогда не дадут.
И опять Шульгин поехал, и опять пробирался среди каких-то колес, бочек и ломаной тары в третий двор и пятый корпус. И опять никто больше, кроме него, окошечком не интересовался. Стукнул в ставню, и ставня отворилась.
– Валенки! – крикнули из окошечка.
– Беру! – с досадой крикнул Шульгин.
Выбросили валенки, серые, короткие и неподшитые.
Что за херня такая, – повертел валенки Шульгин, – на что они мне? Отошел в сторонку будто покурить и сунул валенки в урну. Никто не видел. Снова подошел к окошечку и постучал, но окошечко больше не открылось.
На другой день не хотел ехать, но дома как-то плохо сиделось. Вышел опять посмотреть на торец, а там уже построили леса, и какие-то чернявые рабочие что-то приколачивали и загораживали.
«Турков понаехало», – подумал Шульгин.
На этот раз у окошечка была длиннющая очередь, так что сердце у него екнуло, и он заволновался, вдруг ему не хватит. Медленно-медленно двигалась очередь, какие-то вроде сложности и задержки возникали, и кто-то, кажется, пытался спорить и выражал недовольство – через головы не было видно. Наконец и он добрался до ставни.
– Цветы! – крикнуло оттуда.
– Беру! – обозлился Шульгин.
В урну он их выбрасывать не стал, хотя и очень хотелось. Было какое-то неясное подозрение, что сегодняшняя очередь, волнения и потерянное время – это наказание за то, что вчера он так нехорошо поступил с валенками. В конце концов, ему же даром все это давали, хотя почему – неизвестно. А другим давали большие коробки, упакованные в белую бумагу. Некоторые пришли с тележками.
Съесть хот-дог, что ли, – подумал Шульгин. Но руки были заняты, а хот-дог надо есть двумя руками, если не хочешь закапать себе костюм кетчупом. Шульгин посмотрел на продавщицу – симпатичная! – и протянул ей букет.
– Прекрасной даме в честь ее небесных глаз!
– Ой, какая прелесть! – обрадовалась девушка.
Слово за слово, и вечером после работы Оксана уже гуляла с Шульгиным по Манежной площади. Они говорили о том, как тут все стало красиво, только уж очень дорого. Ничего, если завтра повезет, может быть, и мы себе купим гжель, как люди, думал Шульгин. Когда стемнело, они долго целовались в Александровском садике у грота, и Шульгин пошел домой неохотно: очень ему нравилась Оксана…
– …Утюг! – крикнуло окошечко.
– Беру! – весело отозвался Шульгин.
Вот уже пошли электроприборы, надо только иметь терпение. Дома Шульгин прибил полочку и ставил все новые приобретения на полочку. У него уже был эмалированный бидон, набор хваталок для горячего, кофейный сервиз, шампунь с бальзамом в одном флаконе, банка сельди атлантической, кило шерсти «ангора» бледно-розового цвета, набор разводных ключей «Сизиф», две клеенчатые тетради в линейку, пуф арабский кожаный с накладными нефертитями, коврик резиновый в ванну, книга «Русская пародия» В.Новикова и еще одна книга на иностранном языке, баллончик для заправки газовых зажигалок, бумажная икона с целителем Пантелеймоном, набор шариковых ручек с красной пастой и фотопленка. Жизнь научила Шульгина ни от чего не отказываться, он и не отказывался. Дали доски, горбыль – он взял и горбыль и поставил в чулан к лыжам. Может, дача будет – горбыль и пригодится.
Фролов попадался на площадке, спрашивал, чего Шульгин не заходит играть в нарды, но Шульгин объяснил, что влюблен и вот-вот женится, такое дело. Впрочем, приличия ради он все-таки зашел, и они сразились, и Шульгина неприятно поразило, что у Фролова теперь в каждой комнате было по телевизору, а один вообще был плоский, как в рекламе. И так же, как в рекламе, висел на потолке. А в комнату с аркой Фролов его не пригласил, и он, кажется, понял, почему; там уже не одна была комната, а много, и они уходили куда-то вглубь, куда никоим образом уходить не могли.
После утюга, действительно, произошел качественный скачок: поперли миксеры, блендеры, вентиляторы, кофемолки, вылез гриль, потом – видимо, по ошибке – второй, точно такой же. Размер подарков все увеличивался, и Шульгин почувствовал, что надо уже приходить с тележкой. И действительно, дали микроволновку. Единственное, что огорчало – невидимый Якубович в основном поставлял «желтую» сборку, а «Филипс» попадался редко. Перед свадьбой Шульгин втайне надеялся, что в окошечке догадаются, что ему бы хорошо золотое кольцо для невесты или оплаченный банкет в ресторане, но там не догадались, а в день свадьбы выдали дрель.
Оксане Шульгин не стал рассказывать про окошко, ему нравилось быть таинственным и всемогущим. Сначала Оксана радовалась, что у них так много хороших вещей, но потом коробки стало просто некуда ставить. Шульгин попробовал пропустить пару дней и не ходить к Якубовичу, но в следующий раз ничего электрического ему не дали, а дали фужеры, а фужеры – это был явный шаг назад. И на другой день – снова фужеры. Пришлось неделю понервничать, пока опять не полезли предметы с проводами – сначала давали удлинители, а уж потом пошли сами вещи. Но и тут вышло наказание – окошечко, не предупредив, выдало электросковороду на 110 вольт, а трансформатора не дало. Конечно, сковороду пробило, вонь страшная, запахло паленым, да еще и пробки вышибло. Окошко сердилось еще несколько дней, подсовывая то одно, то другое, и все не на нашу сеть. Один раз вообще с треугольной австралийской вилкой. Но Шульгин теперь все брал смирно и покорно, кричал «беру!» извиняющимся голосом, и вообще всячески показывал, что он виноват и готов исправиться. Он знал, чего он ждет, и окошко тоже знало.
Когда Оксану увезли в роддом, Шульгин получил простой белый конверт. Он сразу вспорол его – и точно: печатными буквами на листке в клеточку было написано: «18,5 кв.м». Домой он рванул на такси, и сначала сердце упало: все оставалось по-прежнему. Но на стене под обоями словно бы проступали очертания двери. Ковырнул обои – верно, дверь, а за дверью комната – восемнадцать с половиной, без обману. От радости Шульгин подпрыгнул, ударил себя правым кулаком в левую ладонь и крикнул: «yes!!!» и прошелся по комнате словно бы в лезгинке.
Хотя вообще-то, если подумать, негде было разместиться чудесной комнате, потому что на этом самом месте всегда была соседская квартира, и жила в ней Наиля Файнутдиновна. Шульгин опасливо наведался к ней, будто спичек взять – ничего с ней не случилось, с Наилей Файнутдиновной, все так же манты лепит. Вернулся к себе – существует комната и даже пахнет свежей побелкой. Обои не очень – так это поменять можно.
Оксана вернулась домой с прелестной девочкой, которую они сразу и без споров назвали Кирочкой. Шульгин сказал Оксане, что новая комната – это его сюрприз для нее, что будто она всегда там и была, за обоями. А Оксана сказала, что он – самый-самый лучший и заботливый, совершенно просто удивительный. И что вот теперь бы еще и коляску для Кирочки. Шульгин сбегал к окошку, но окошко вместо коляски подарило ему огромный газовый мангал – дачный вариант, с двумя большими красными баллонами. «Дачи-то нет у меня, – сказал Шульгин в закрытую ставню. – У меня ребенок маленький». Но там молчали. Шульгин постоял, поскучал у окошка, но, делать нечего, поволок мангал к себе. «Это вот ты зря, – сказала Оксана. – Я же коляску просила». «Завтра», – пообещал Шульгин, но назавтра ему досталось совсем уже что-то несусветное – полный набор стройматериалов для мини-бойлерной, со всеми трубами, коленами и вентилями. Плохи были его дела, и он позвонил в дверь Фролову Валере, который открыл очень не сразу – видно, долго шел по своим комнатам откуда-то издалека.
– Возьми у меня бойлерную, – сказал Шульгин.
– Нет, не возьму.
– Ну, гриль возьми. Даже два.
– Нет, и гриль не возьму.
– Валера, я же тебе даром отдаю!
– Даром ничего на свете не бывает, – отвечал Фролов Валера, и Шульгин увидел, что глаза у соседа невеселые, а за спиной его, в бесконечной перспективе комнат, все телевизоры, телевизоры, и на полу, и на потолке, и нераспакованные тоже.
– Ты же сам говорил, что бывает?
– Я тебе не сказал, что бывает. Я сказал, что даром дают. Большая разница.
– Ну хорошо… Ну купи у меня бойлерную эту.
– Откуда же у меня такие деньги? – вздохнул Фролов.
У Шульгина тоже денег не было, одни вещи. Делать нечего, пришлось везти бойлерную на Савеловский рынок и там с большим трудом, за треть цены, всучить ее какому-то неприветливому чучмеку.
«Сидели бы у себя в солнечном Скобаристане, нет, ездят к нам», – думал Шульгин. На вырученные деньги он купил Кирочке коляску с оборочками, самую дорогую и красивую. На другой день окошко опять выдало ему конверт, а в конверте, на клетчатом листочке было от руки написано: «минус один». Тут Шульгину стало страшно, даже пот прошиб: что это еще за минус такой? А дома стало еще страшней: Оксана с плачем рассказала, что в новой комнате обвалился угол, штукатурка с потолка прямо вся рухнула, так напугала, хорошо что не в коляску с Кирочкой! И действительно, целый квадратный метр штукатурки обвалился, так что бетон торчал. Мусор убрали а ночью опять был какой-то шорох. Шульгин вскочил, посмотрел – нет, ничего не упало. Просто стены словно бы передвинулись и комната стала чуть меньше.
Тут вдруг Шульгина осенило.
– Ты ничего вчера не выбрасывала? – спросил он Оксану.
– Доски какие-то из чулана, а что?
– Не выбрасывай ничего, пожалуйста, – сказал Шульгин.
– Да они плохие, ненужные!
– Мне лучше знать.
Знать-то, конечно, ему было никак не лучше, тем более что теперь он не мог решить: за что ему сократили жилплощадь, за бойлерную или горбыль? Какие там у них вообще правила? Может, это как игра в нарды? Вот он сделал неверный ход, и, пожалуйста, съели его шашку… А Фролов Валера, как играет Фролов? Почему ему бесконечно расширяют квартиру, почему завалили телевизорами?
Месяца два все было тихо и скучно, но зато безопасно: он ходил к окошку как на работу, там ему выдавали беспорядочную мелочь – детскую присыпку, скрепки, белый невкусный торт «Полярный», гомеопатические шарики от неизвестно какой болезни, горшочки с рассадой. Все это места не занимало. Вел он себя хорошо, ничего не выбрасывал, и как заслуженную награду за послушание и понимание принял из окошка конверт с записочкой: «25 кв.м с балконом». И все было как и в прошлый раз, только теперь Оксана сама обнаружила под обоями заклеенную дверь и к приходу Шульгина уже перетащила в новую комнату арабский пуфик, стол и два кресла.
– Может, у тебя еще сюрпризы под обоями спрятаны? – радовалась Оксана.
– Может, и так, не все сразу, – игриво отвечал Шульгин, хлопая Оксану по попе, а сам прикинул, что они уже проглотили территорию Наили Файнутдиновны и теперь живут там, где у Козолуповых кухня. Но ни Наиля Файнутдиновна, ни Козолуповы не жаловались.
Еще неделю Шульгин получал нужные и ненужные предметы, а потом случилась нехорошая вещь: их пригласили на день рожденья на дачу. Оксана долго рассуждала вслух, что лучше подарить хозяину, одеколон «Обсешн» или галстук, так что у Шульгина притупилась бдительность. А когда уже выгружались из такси, он увидел, что Оксана тащит большую белую коробку, и сердце у него екнуло.
– Это что такое?
– Да это гриль.
– Купила, что ли?
– Нет, это наш. У нас же два, а нам и одного не надо, правда?
– Что ты наделала! Сию же минуту везем его назад!
Но было уже поздно: такси развернулось и уехало, а из ворот выбежал хозяин, радуясь и благодаря за такой нужный подарок. Шульгину шашлык в рот не лез, так ему страшно было: что подумают в окошке, как накажут? Оксана тоже выглядела расстроенной: должно быть, неправильно думала о том, какой он, Шульгин, жадный, – собака на сене. Вечером, уже дома, Шульгин сразу бросился смотреть: как там потолки, не сдвинулись ли стены, на месте ли балкон, что с холодильником, что с плитой – беда могла прийти отовсюду. Проверил электрощит, заглянул под кровати, пересчитал бытовую технику, пересчитал все нераспечатанные коробки, забитые ненужными вещами, которые навязал ему Якубович. А легко сказать «пересчитал», – коробки громоздились до самого потолка, заполнили все три комнаты, в коридоре вообще можно было протиснуться только боком. Все вроде было цело. Тут позвонила теща, забравшая Кирочку на выходные, и сказала, что у ребенка температура – вся горит.
– Вот, вот что ты наделала, вот он, гриль-то! – закричал Шульгин на Оксану.
– Псих ты, что ли? – заплакала Оксана.
– Не тронь мне ребенка! Слышишь? Ребенка не трогай! – закричал Шульгин неизвестно кому, потрясая кулаками.
К утру температура у Кирочки спала, а Шульгин, злой и решительный, отправился к окошку с намерением разобраться по-мужски: что такое, в самом-то деле! Окошко выдало валенки, как когда-то, на заре их отношений.
– В каком смысле? – гневно спросил Шульгин и стукнул кулаком в закрытую ставню. – Эй! Я тебя спрашиваю! – Окошко молчало. – Ты можешь ответить, когда с тобой разговаривают?! – Тишина. – Ну, я предупредил! – пригрозил Шульгин.
Дома он подостыл и стал думать, что же делать дальше. Ситуация складывалась безобразная. С одной стороны, невидимая нечисть в окошке ежедневно дарит вам подарки, может быть, и не самого лучшего качества, но вполне приличные. За какие-нибудь полтора года у Шульгина столько всего скопилось, что хоть самому магазин открывай и торгуй. С другой стороны, вот подлянка-то в чем, торговать окошко не дает. И торговать не дает, и дарить не дает, и выбрасывать тоже не дает. Прямо тоталитаризм какой-то, горько думал Шульгин: полный контроль и никакого рынка! Причем опять-таки, с одной стороны, тут вроде гуманность – когда квартира уже трещит по швам, жилплощадь расширяют. В случае с Фроловым Валерой – очевидно, расширяют до бесконечности. С другой стороны, кому нужна такая жилплощадь, пусть даже с балконом, если ты не можешь распорядиться ею по своему усмотрению? Может, попробовать приватизировать ее, думал Шульгин.
– Как думаешь, может, приватизировать? – крикнул он Фролову Валере. Валера ничего не сказал, наверно, не расслышал. Играть было неудобно, да и сидеть не очень, потому что по полу были всюду проложены рельсы, а по рельсам ходили вагонетки и все время сбивали то шашки, то чашечки с кофе. Грохот был соответствующий, и пахло плохо. И телевизоры по стенам шли сплошняком.
– Это что у тебя? – крикнул Шульгин в смысле рельсов.
– Вроде «Сибалюминий»!
– А я думал, он у Дерипаски?
– У него вроде контрольный пакет!
Шульгин пожалел Дерипаску: захочет Дерипаска прикупить Валериных акций для полного счастья, да не тут-то было. Ничего продать нельзя. Но вообще странно как-то складывается, подумал Шульгин, – начинали практически вместе, а сейчас у Валеры целое производство, да и сам он, можно считать, олигарх. А у Шульгина только квартира трехкомнатная, и жена – торговка сосисками. Социальное неравенство при отсутствии рынка, а?! Северной Корее такого не снилось!
Оксана хотела вернуться на работу, а Кирочке взять няньку. Так что когда окошко крикнуло: «Нянька Кирочке!», то Шульгин встрепенулся: «Беру-беру!», и только потом спохватился, когда уже было поздно. Нянька вылезла из окошка ногами вперед, словно родилась, и, еще пока эти ноги лезли, он уже осознал масштаб катастрофы. Было няньке лет так двадцать, фигурка плейбойная, сиськи – мечта сержанта, волосы белые крашеные, помада малиновая, в зубах травинка. Обдернула мини-юбку: – Ну и где ребенок?
– Не пущу, – злобно сказал Шульгин.
– Это почему это?
– Мне надо старую дуру, а не это… что это!..
– Состаримся вместе, а ума у меня – ты удивишься – никакого! – захохотала нянька.
– У меня жена дома!!!
– Ути-пути, мой шладенький, жена у него!
Через Черемушкинский рынок пройти, и там она потеряется и сама отстанет, – прикидывал Шульгин. Но вышло хуже: нянька крепко держала его под руку, виляла кожаной юбкой и громко требовала то ей икры черной купить, то черешен. Хоть бы ОПГ встретить, – тоскливо озирался Шульгин. – Кто рынок-то этот контролирует? Азербайджанцы вроде?.. Солнцевские?.. Куда же они подевались-то? Когда надо, их нет! Вот у нас все так!
С икрой и черешнями дотащились до дому – позор на всю улицу, прохожие оборачиваются.
– Тигра, наломай мне сирени! – стонала нянька.
Вот что: надо к Фролову Валере зайти, будто в нарды захотелось. А там ее в вагонетку, сверху алюминием этим завалить, и крышку сверху. И пусть катится колбаской до встречи с Дерипаской. Это не будет считаться, что он ее подарил, – мысленно объяснил окошку Шульгин, – это просто круиз. Да, так и будет считаться. «А что Сибирь, Сибири не боюся, Сибирь ведь тоже русская земля!..» – замурлыкал Шульгин.
Валерину дверь отворили какие-то народы Крайнего Севера в лисьих шапках и сказали, что хозяина нет дома, однако.
– Я подожду, – попытался пройти Шульгин, хоть и неприятно было ступать по снегу летними сандалиями. Рельсы замело, столик с нардами запорошило, да и вообще неприютно было во всем Валерином пространстве: сумерки, телевизоры темной вереницей, заснеженная равнина с кочками, и далеко на горизонте полыхают газовые факелы. Олень пробежал, догоняя стадо.
– Нельзя, однако, – гнали Шульгина народы Севера.
– Вас не спросил! Куда он пошел-то?
– В Совет Федерации, – наврали народы.
Шульгин, конечно, не поверил, стоя перед захлопнувшейся дверью – обычная дверь из прессованной стружки с глазком, из щели тянет запахом супа. Перед дверью – потертый коврик. С другой стороны, все может быть. Тогда надо Валеру попросить по-соседски, по дружбе, чтобы он там реформы ускорил. Чтобы разрешено было продавать, менять, и вообще. Вступать в рынок. Ведь как было бы удобно: что не надо – продал, а на вырученные деньги купил что надо. Ну? Они там не понимают, что ли? Вот ведь Оксана со своими сосисками – свободна как бабочка. А ему тут навязали эту отстойную няньку.
– Дурашка, зато я бесплатно, – пропела нянька.
– Пропади! – завыл Шульгин.
– И смерть нас не разлучит!
Шульгин нашарил в кармане ключи, оттолкнул няньку, ворвался в собственную квартиру и постоял с колотящимся сердцем, переводя дух. Потом завалил вход матрацем и припер ящиком с какой-то нераспечатанной техникой, на которой было написано «Тошиба».
Всю ночь нянька ломилась и колотилась в дверь. Оксана не пожелала слушать объяснений, забрала Кирочку, заперлась в дальней, теоретически не существующей комнате и оттуда всхлипывала. Нянька стучалась к Шульгину, Шульгин – к Оксане, нижние соседи, возмущенные шумом, стучали гаечным, вероятно, ключом по батарее. За окном буйствовала сирень, а в Балериной вселенной под снегом мерз ягель и слабо тявкали ездовые собачки. На рассвете утомленный бессонницей Шульгин протиснулся на кухню попить воды и увидел, что в стене готова образоваться новая комната, еще слабая, как весенняя березовая почка, – очевидно, готовили под няньку. Стало быть, не отстанут. Это – гибель. Надо было решаться.
Решился. Поколебался, а потом снова решился.
В третий двор, пятый корпус поехал решившимся, с висящей на нем, чирикающей нянькой.
– Крутая тачка с прикольными наворотами! – вульгарно объявило окошко.
– О, шикарно, – подзуживала нянька.
– Не беру, – с сожалением, но и с достоинством ответил Шульгин.
– А, тогда моя очередь! – обрадовалось окошко, и ставня захлопнулась.
Постояли, подождали, постучались, но Якубович молчал. Шульгин повернулся и пошел через двор, прямо через хлам и технические обломки.
– Куда тебя понесло? Я на каблуках! – как своему крикнула химера.
– Отвяжись, проклятая!
– Яте…
– Беру! – крикнули неизвестно откуда, и нянька пропала, оборвавшись на полуслове. Шульгин повертел головой – нет няньки. Отличненько. Прямо от сердца отлегло. По дороге домой он купил букет цветов.
– Это что? – спросила мрачная Оксана с Кирочкой на руках.
– Цветы.
– Беру! – крикнуло далекое окошко, и цветы исчезли, а Шульгин остался с согнутым локтем и закругленными пальцами. За Оксаниной спиной на кухне зашипело.
– Кофе выкипает! – не своим голосом сказал Шульгин, чтобы что-нибудь сказать.
– Беру-у! – отозвались где-то, и кофе пропал вместе с джезвой и пригорелым росплеском на плите, так что плита стала как новенькая.
– Ой, плита, – сказал Шульгин, «берууууу!» – и плиты не стало.
– Что это такое? – перепугалась Оксана.
– Окошко, – одними бронхами прошептал Шульгин, но его услышали. И окна в квартире исчезли, а вместо них возникла глухая стена, так что стало темно, как до сотворения мира. Оксана завизжала, и Шульгин открыл рот, чтобы сказать: «Оксаночка, Оксаночка». Но догадался. И не сказал.
Следующий-то ход был у Якубовича.
Klerkon сказал(а) спасибо.
старый 16.03.2014, 14:49   #118
Senior Member
 
аватар для ONDERMAN
 
Регистрация: 01.2009
Сообщений: 9.551
Репутация: 45 | 11
По умолчанию

Антон Чехов
Беседа пьяного с трезвым чёртом

Бывший чиновник интендантского управления, отставной коллежский секретарь Лахматов, сидел у себя за столом и, выпивая шестнадцатую рюмку, размышлял о братстве, равенстве и свободе. Вдруг из-за лампы выглянул на него чёрт… Но не пугайтесь, читательница. Вы знаете, что такое чёрт? Это молодой человек приятной наружности, с чёрной, как сапоги, рожей и с красными выразительными глазами. На голове у него, хотя он и не женат, рожки… Прическа а lа Капуль. Тело покрыто зелёной шерстью и пахнет псиной. Внизу спины болтается хвост, оканчивающийся стрелой… Вместо пальцев — когти, вместо ног — лошадиные копыта. Лахматов, увидев чёрта, несколько смутился, но потом, вспомнив, что зелёные черти имеют глупое обыкновение являться ко всем вообще подвыпившим людям, скоро успокоился.

— С кем я имею честь говорить? — обратился он к непрошенному гостю.

Чёрт сконфузился и потупил глазки.

— Вы не стесняйтесь,— продолжал Лахматов.— Подойдите ближе… Я человек без предрассудков, и вы можете говорить со мной искренно… по душе… Кто вы?

Чёрт нерешительно подошёл к Лахматову и, подогнув под себя хвост, вежливо поклонился.

— Я чёрт, или дьявол…— отрекомендовался он.— Состою чиновником особых поручений при особе его превосходительства директора адской канцелярии г. Сатаны!

— Слышал, слышал… Очень приятно. Садитесь! Не хотите ли водки? Очень рад… А чем вы занимаетесь?

Чёрт ещё больше сконфузился…

— Собственно говоря, занятий у меня определённых нет…— ответил он, в смущении кашляя и сморкаясь в «Ребус».— Прежде, действительно, у нас было занятие… Мы людей искушали… совращали их с пути добра на стезю зла… Теперь же это занятие, антр-ну-суади1 и плевка не стоит… Пути добра нет уже, не с чего совращать. И к тому же люди стали хитрее нас… Извольте-ка вы искусить человека, когда он в университете все науки кончил, огонь, воду и медные трубы прошёл! Как я могу учить вас украсть рубль, ежели вы уже без моей помощи тысячи цапнули?

— Это так… Но, однако, ведь вы занимаетесь же чем-нибудь?

— Да… Прежняя должность наша теперь может быть только номинальной, но мы всё-таки имеем работу… Искушаем классных дам, подталкиваем юнцов стихи писать, заставляем пьяных купцов бить зеркала… В политику же, в литературу и в науку мы давно уже не вмешиваемся… Ни рожна мы в этом не смыслим… Многие из нас сотрудничают в «Ребусе», есть даже такие, которые бросили ад и поступили в люди… Эти отставные черти, поступившие в люди, женились на богатых купчихах и отлично теперь живут. Одни из них занимаются адвокатурой, другие издают газеты, вообще очень дельные и уважаемые люди!

— Извините за нескромный вопрос: какое содержание вы получаете?

— Положение у нас прежнее-с…— ответил чёрт.— Штат нисколько не изменился… По-прежнему квартира, освещение и отопление казённые… Жалованья же нам не дают, потому что все мы считаемся сверхштатными и потому что чёрт — должность почётная… Вообще, откровенно говоря, плохо живётся, хоть по миру иди… Спасибо людям, научили нас взятки брать, а то бы давно уже мы переколели… Только и живём доходами… Поставляешь грешникам провизию, ну и… хапнешь… Сатана постарел, ездит всё на Цукки смотреть, не до отчётности ему теперь…

Лахматов налил чёрту рюмку водки. Тот выпил и разговорился. Рассказал он все тайны ада, излил свою душу, поплакал и так понравился Лахматову, что тот оставил его даже у себя ночевать. Чёрт спал в печке и всю ночь бредил. К утру он исчез.

1886
Helly, Klerkon, Aliena и ещё 1 пользователей сказали спасибо.
старый 18.03.2014, 21:15   #119
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 12.924
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 14
По умолчанию

СЪЕДЕННЫЙ КИТАЕЦ.

«К нам в деревню явился один китаец, но не добрый, как Баба Тенах, и даже не такой, как Капала Лид-жин. Это был очень плохой человек, крокодил-анем и насильник женщин.

Он пригрозил нам своим ружьем и сказал: «Если вы не дадите мне достаточно кокосовых орехов, я всех вас перестреляю». Мы принесли ему столько орехов, сколько он хотел; получилась целая куча, больше той, в какую откладывают яйца сорные куры.



Китаец обрадовался и, верно, подумал, что сможет взять у нас все, что только пожелает, раз ничего не дал нам в обмен за кокосовые орехи. И так как он был нехорошим человеком, то схватил за локоть одну девушку в возрасте иваг
[т.е. от 12 до 16 лет — прим. Клеркона] и хотел забрать ее с собой. Но у этой девушки были отец, и брат отца, старшие и младшие братья, и двоюродный брат, и еще молодой человек в возрасте меаким, который собирался на ней жениться.

Все они пришли со своими палицами и, чтобы заставить насильника отпустить девушку, стукнули его по голове. Тут он повалился на землю и умер. Кто из мужчин убил его, мы не знаем. Но били его ВСЕ.

Собственно говоря, мы хотели только отнять у него девушку, а он взял да и умер. Мы обступили его со всех сторон и долго обсуждали, как быть. Некоторые говорили: теперь придут «полиси-аним
[т.е. полиция — прим. Клеркона].

Но что они могли нам сделать? Ведь это китаец поступил плохо, а не мы!

Люди забрали свои кокосовые орехи и снова стали советоваться. Вдруг один старик взглянул на небо и сказал:

— Когда вы его убили, солнце стояло там, а сейчас оно здесь. Если вы не кончите говорить до его захода, то китайца уже нельзя будет есть: он начнет вонять.

Тогда мы разрезали его на части, мелко разделали мясо, и женщины испекли его с саговой мукой. Китаец оказался на редкость вкусным, куда вкуснее обычного человека и много-много вкуснее, чем свинья!



Вскоре об этом услышали люди из соседних и прибрежных деревень, а от них «пиф-пафы»
[т.е. вооруженные белые — прим. Клеркона] в Эрмасуке. Они прислали к нам «полиси-аним», и те спросили, кто убил китайца. Тогда ВСЕ, кто бил его, назвали себя. Потом «полиси-аним» захотели узнать, кто его ел. И тут ВСЕМ нам пришлось пойти с ними в Эрмасук.

Здесь, в Эрмасуке, туан
[т.е. господин — прим. Клеркона] Бентир спросил у нас, кто бил китайца. Потом он пожелал узнать, почему мы его съели. Мы ответили, что он все равно уже был мертвый и нам стало жалко, что зря пропадало такое хорошее мясо.

Туан сначала рассердился, но потом рассмеялся. Он сказал: мы не должны сами убивать плохих людей, а обязаны позвать «полиси-аним». Но до тех пор, пока они добрались бы до нас, китаец наверняка успел бы причинить девушке зло.

И все-таки нас посадили в Буи. Почему нас здесь держат? Китаец ведь был плохой, а когда мы его ели, он уже давно умер. Нельзя же выбрасывать хорошее мясо





ПОЧЕТНЫЙ ГОСТЬ.

«Мы, маклеуга, всегда отличались храбростью. Правда, когда мой дед был еще моло­дым, на нас иногда нападали люди Имо из деревень Сангасе и Алатепе. Но потом они стали нас очень бояться и больше не показывались.

Мы добывали много голов, большей частью у маринд-аним с Эли и Булаки, пока они не сделались нашими друзьями, как ябга. Еще мы доставали головы у дигул-аним, пока они от страха перед нами не перебрались в Имаху. Там они поселились с маринд-аним и потому тоже оказались нашими друзьями.

Но не могли же мы обходиться без голов, иначе что стало бы с нашими детьми?
[согласно поверьям папуасов, охота за головами призвана была удовлетворять мстительные намерения духов предков, которые в противном случае могли обернуться против потомства — прим. Клеркона]

Тогда Миту сказал, надо пойти за головами к сохурам. Их все очень боятся, потому что они сами отличные охотники за головами. Но мы не испугались и жители деревни Накеас тоже. Вот мы и отправились в Мабур. Однако там люди проснулись слишком рано, еще до того как мы напали на них. И они убили сына Миту и многих других маклеуга.



Тогда мы пошли в Имохи и старый Казима, который живет там и является нашим другом, посоветовал нам позвать полиси-аним из Окабы и сказать им, что негодные сохуры убили сына Миту и других людей. Полиси-аним пришли с нами в Мабур, но сохуры уже скрылись, и мы нашли там только кости наших друзей.
[уже скушали! — прим. Клеркона]

Туан, пришедший с полиси-аним, не захотел преследовать беглецов и вместе с нами вернулся в Имохи. Он отослал многих маклеуга домой в Вельбути, а мне, Миту, Экеду и Сипале из Накеаса сказал, что хочет познакомиться с нами поближе, так как мы большие охотники за головами. Мы очень обрадовались и пошли с ним в Окабу, а потом на большой лодке поплыли в Эрмасук. Полиси-аним на всем пути были с нами очень приветливы.

В Эрмасуке старший туан устроил собрание и спросил нас, как проходила охота за головами.
[т.е. произвел допрос — прим. Клеркона] Потом он велел отвести нас жить в Буи. Некоторые полиси-аним говорили еще, ее надо называть не Буи, а Секола.

Туаны отнеслись к нам по-дружески, и в Буи было очень хорошо. Они знали, как подобает принимать больших охотников за головами. Это был очень красивый дом с крышей из железа,
[т.е. тюрьма — прим. Клеркона] и туда ни разу не проходил дождь, как это бывает в Вельбуте.

Каждый день нас кормили рисом. Он намного вкуснее саговой муки. Когда прошло несколько дней, мы получили еще и табак, и с тех пор у нас всегда было, что жевать.

Дома мы этого не имели. Кроме того, полиси-аним дали нам по красивому куску ткани, чтобы мы обвязались. Они только не разрешали разводить по ночам огонь, и оттого нам было немного холодно спать. Но все-таки они поступали правильно, потому что пол в Буи был не земляной, а деревянный, и если бы мы развели там спальный огонь, красивый дом, вероятно, сгорел бы, и его было бы жаль.

В Буи жили еще и другие гости, главным образом маринд-аним, а также несколько людей канум и йе. Все они были большими охотниками за головами или знаменитыми колдунами, и всех их пригласил туда старший туан.
[т.е. «Мухомор» — прим. Клеркона]

Каждый из нас получил большой нож, каких мы еще никогда не имели. [т.е. мачете — прим. Клеркона] Он был необыкновенно хорош и очень удобен для отсекания голов, куда удобнее, чем бамбуковый.

Полиси-аним сказали нам, что мы должны срезать им траву на улице. А улица там широкая, как много наших дорог вместе, и по краям ее росла трава, в середине же — ничего, как и на наших дорогах. Мы пошли и срезали траву, потому что тот, кого так хорошо принимают, должен и сам сделать что-либо приятное гостеприимному хозяину!»




Источник: «Сыны Дехевая. Предания о демонах и рассказы об охотниках за головами»//
«Мифы и предания папуасов маринд-аним». М.: «Наука», Главная ред. вост. лит-ры, 1981.

Публикации мифов и преданий папуасов маринд-аним (юго-западная часть Новой Гвинеи), собранных швейцарским путешественником Паулем Вирцем в 1910-х гг. и немецким этнографом Гансом Неверманом в 1930-х гг.

ONDERMAN и Aliena сказали спасибо.

Последний раз редактировалось Klerkon: 18.03.2014 в 21:59.
старый 18.03.2014, 22:40   #120
Senior Member
 
аватар для Aliena
 
Регистрация: 09.2010
Проживание: Arendal
Сообщений: 2.370
Репутация: 22 | 4
По умолчанию

  • Борис Степанович Житков. Элчан-Кайя
Повесть

---------------------------------------------------------------------
Книга: Б.Житков. "Джарылгач". Рассказы и повести
Издательство "Детская литература", Ленинград, 1980
OCR & SpellCheck: Zmiy ([email protected]), 9 июня 2002 года
---------------------------------------------------------------------


  • I
Ветер дул с моря. Плотный, тяжелый ветер. Налег на город и на порт. Все
окошки захлопнулись, все ворота рты зажали, голые деревья спиной
повернулись, и полохнул дождь. Не дождем, а будто каменьями кто с неба
кидал: зло и метко. В рожу, за шиворот, ляпнет в глаз. И все побежали и
спрятались в домах. Закрылись, законопатились. Зажгли свет, а дети залезли
на кровать и шептались тихо.
А греку Христо нельзя было бежать. Он стерег в порту мешки. Мешки были
покрыты брезентом. Ветер рвал брезент, а Христо ловил его за угол, и его
подбрасывало на воздух и ударяло о мостовую. Черная собака лаяла на брезент,
металась и хватала Христо за штаны.
Такой был ветер.
Христо был сильный человек, он прикатил огромные камни, навалил, прижал
брезент и ругался, чтоб не заплакать.
Большое парусное судно, что стояло на рейде, подняло якорь, поставило
крохотный парус, как платочек, и понеслось в порт, в ворота: не могло
выдержать погоды.
Христо забился в угол, а собака стала моститься ему под пальто.
Зыбь била в портовую стенку, и брызги фонтаном летели вверх - выше
мачт.
Ветер принес тучи, нагнал темноту и завладел всем.


  • II
Христо сидел на дворе и стерег брезент. Христо думал: теперь уж никого
в море нет. Суда ушли в порт, а люди под крышу. Одно только судно в море не
спустило парусов: каменный корабль Элчан-Кайя. Ему все нипочем.
Много чего рассказывали про каменный корабль. Чего только не
выдумывали! И турки одно, а греки другое. Будто шел корабль на недоброе
дело, совсем уж к берегу подходил и вдруг окаменел. Как был со всеми
парусами, со всеми людьми.
И верно: когда издали смотришь, днем на солнце - горят паруса,
накренившись на бок, пенится в волнах корабль - и все ни с места. А
подойдешь - это скала торчит из моря. Какой же это корабль?
Но турки говорят: давно это было, давно окаменел корабль, и море
размыло, разъела вода каменные паруса и снасти. Чего люди не выдумают!
Говорят же, что по татарским кладбищам клады закопаны. Копни только - и море
золота. Врут люди. А кто и выкопал, разве скажет?.. Врут и про Элчан-Кайя,
просто торчат из моря дикие скалы торчком, остряком, а зыбь бьется об них и
пенится.
Но отойдешь полверсты, оглянешься - догоняет на всех парусах каменный
корабль: прилег на бок, пенит воду.
И Христо стал думать, как это сейчас стоит там в море один этот
корабль, и разбивается об него черная осенняя зыбь. А собака ворошилась в
ногах и лизала мокрую шерсть, а заодно и хозяйские брюки.
Маяк стоял на конце мола, далеко в море, в воротах порта. Светил
красной звездой, не мигая. Христо сжег полкоробка спичек, пока закурил
трубку, а маяк не моргнет на штормовом ветру. И кому светить в такую ночь? -
никого нет в море. Один только есть корабль...


  • III
И вдруг маяк погас на секунду, потом опять мелькнул... опять... И снова
загорелся ровным светом. Значит кто-то прошел мимо маяка. Кто-то парусами
закрыл маяк. Христо привстал и через дождь и шторм стал пялиться в море.
Неужели парусник, что спрятался в порту, выскочил в ворота на полных
парусах? Нет, вот он белеет в углу гавани. И тут Христо заметил в темноте -
на минуту совсем ясно - огромные, как облака, паруса и высокий, как дом,
корпус. Корабль медленно входил в порт. Медленно, в шторм, на всех парусах.
Он занял половину порта, серый как скала. Молча, без огней, двигался
медленно, тяжело, чуть накренившись на бок. Не спуская парусов, он стал
посреди порта. Христо дух затаил - смотрел во все глаза.
Элчан-Кайя! Каменный корабль пришел в порт.
Ой, и никто не видит - все заперлись, все спрятались. Один Христо в
порту, а в порт пришел Элчан-Кайя. Наутро рассветет, и все увидят. Не устоял
Элчан-Кайя в море!
А с каменного корабля спустили шлюпку. Ну да, шлюпку. Вон движется,
ползет по воде. Как будто кусок от корабля отломился. Медленно идет. Уж
хорошо видать через дождь. Христо спрятался под брезент.
"Пусть, - думает Христо, - меня нет. И сам буду считать, что меня нет".
Запрятал собаку под брезент. Ведь кто их знает, какие там люди?
Старинные турки. Одним глазом смотрит Христо из-под брезента. А шлюпка идет
прямо туда, где мешки, где Христо. Теперь уж под самой пристанью. И вот
брякнули весла, и стали на пристань вылезать люди. Каменные старинные турки,
в каменных чалмах...
Вылезли не спеша. Сорок турок вылезло на берег. Христо знал по-турецки,
прислушивался, но ветер рвал голоса: ничего не разобрать. Собака заворчала
на них под брезентом. Христо ей морду, что было силы, стиснул меж коленями.
А турки пошли по каменной пристани и дробно стучали тяжелыми ногами. Серые
все, как камень Элчан-Кайя.
Прямо в город пошли турки. А впереди высокий, все брюхо широким поясом
замотано, из-за пояса кривые ручки торчат - пистолеты. Будто каменные
крючки. Близко прошли от Христо - медленно, тяжело. Еле гнутся каменные
ноги, не треплет штормом бороды и все вниз глядят, в землю. На ходу друг о
друга стукаются каменным стуком.
Куда пошли турки? Христо слышит, как грохают шаги по мостовой. Войдут в
дома, выдавят двери, закаменеют люди от страха и всех греков, всех русских
вырежут за ночь турки. Бежать надо, всем сказать, надо в соборе в колокол
ударить!
Христо хотел двинуться, да вспомнил, - стоит под берегом турецкий
баркас. А глянул в море: полнеба закрыл Элчан-Кайя каменными парусами. И
никто не видит. Светит ровно красный маяк. Крепко спят там люди под дождь,
под штормовой ветер.
"Нет меня, нет меня на свете, - думает Христо. - Ничего я не видел", -
и со всей силой зажмурил глаза. Только слышит сквозь бой зыби, как тяжело
толчет в пристань каменная шлюпка.
Прижался Христо к собаке, - все же вместе, все же она живая, теплая. И
тут вдруг вспомнил, что осталась в городе жена Фира. Придут турки...
- Не может грек терпеть это! - сказал Христо и стал ползти под
брезентом, вдоль мешков, подальше от берега, дальше от шлюпки. Вылез Христо,
- хлещет дождь, как стрелы. Собака хвост между ног зажала, смотрит на
Христо: куда?
"Да не чудится ли мне?" - подумал грек. Оглянулся и обмер: еще выше
стали каменные паруса, еще ближе надвинулся на город Элчан-Кайя.


  • IV
И ударился Христо бежать. Напролом - через рельсы, через барьеры, бежал
Христо. Гнал его ветер, гнал дождь холодными прутьями. Христо бежал в
темноте. Перебежал площадь и тут стал. Дробно по мостовой шаркали каменные
ноги.
Христо прижался к стене: по трое, тринадцать рядов прошли старинные
турки, а впереди высокий. Газовый фонарь мигал, пламя билось, но Христо
увидал, что у высокого одна рука. Другую он нес под мышкой, и она сжимала
кинжал. Только не каменная рука была под мышкой у высокого турка, а живая, и
кинжал вспыхивал сталью на свету.
Христо пошел за турками, шел поодаль, затаив дух. Боялся будить людей,
боялся стукнуть в ворота, чтоб не оглянулись турки. А они прошли город и
вышли на большую дорогу. Вот прошли татарское кладбище и встали в круг.
Зажгли каменные факелы. Мутным светом стал огонь и недвижно замер.
Тогда вышли двенадцать турок в круг и стали ятаганами копать землю.
Выкопали большую яму, круглую могилу. И высокий турок спустился и положил на
дно живую руку с зажатым кинжалом. И вот все загудели: запели молитву. Будто
обвалились с гор камни и грохочут с раската.
Тут завыл пес. Христо накрыл его полой, но турки пели - не слыхали.
Потом все стали разматывать пояса, и посыпалось из поясов золото. В сорок
ручьев лилось золото в яму и чуть не дополна насыпали ее турки. Закидали
землей, затоптали тяжелыми ногами.
Стали опять по три в ряд и пошли. Христо хорошо заметил место и
покрался вслед за турками. Глянул - а над городом сквозь темь и дождь,
высоко в небе маячат серые паруса. Христо бежал за турками, держался за
мокрый картуз и думал:
"Уйдут турки - все золото мое. Никто не видал: кто в такую погоду нос
высунет. Скорее бы ушли турки!"
И вдруг подумал:
"А что, если останется один человек, один каменный человек, - стеречь
золото?"
- Нет, - сказал Христо. - Нет, я прибегу раньше них на пристань, я всех
пересчитаю: ровно сорок их было, если сорок уедет, значит, мои деньги.
И Христо пустился переулками бегом, скорей, в обход к пристани.
Тихонько прокрался к мешкам и заполз под брезент. Дождь перестал уже и не
стучал по брезенту, как по железной крыше. Только ветер еще злее рвал с моря
и нес брызги на берег.
Христо стал прислушиваться: идут, идут турки. Вот остановились и стали
один за другим спускаться вниз. У Христо глаза слезились от ветра, но он не
мигал и считал:
- Раз, два... Вот тридцать девять турок спустились в шлюпку. Один
остался на пристани - высокий турок. Он обернулся к городу и сказал на
крепком старом турецком языке:
- Прощай, город, - сказал турок. - Похоронили мы грехи наши, похоронил
я руку, что отсек мне праведный человек, вместе с моим кинжалом непобедимым.
Поклонился городу - чуть не до земли чалмой, и слез в шлюпку.
Христо перевел дух. Шлюпка подошла к кораблю и как вросла в него.
Взметнул Элчан-Кайя парусами над городом, повернулся и полетел каменный
корабль из порта. Вышел в море, и растаяли во тьме серые паруса.


  • V
Христо вылез из-под брезента, потер усталые глаза.
"Да что за черт, - подумал грек, - было ли все это?" И вздрогнул.
Услыхал - бьются друг о друга, говорят камни.
Фу ты! Да это ветер треплет брезент, а брезент ворочает камни, что
навалил по краям Христо.
"Заснул я, привиделось, не был в порту Элчан-Кайя, не ходили по городу
старинные турки".
А собака сидит против Христо, смотрит ему в глаза и подрагивает мокрой
шерстью на холоду.
И не знал Христо: ходил он за город на татарское кладбище или проспал
за полночь, и все привиделось.
Собака знает. А как спросить?
- Филе, Филе, - сказал Христо, - ходили мы с тобой?
Собака подвизгнула и стала тереться мордой о Христину руку. Глянул
Христо на море - пусто в порту. Ровно сочит свой красный свет маяк, и стоит
в стороне белый парусник.
Вот и ветер стал спадать. Дунул, дунул и оборвался. Мутным заревом
дымит за облаками луна. Капнули по небу звездочки. Прошел шторм, выдулся
ветер, и глянула с неба спокойная луна. Круглая, ясная.
- А трелля, трелля, глупости это, - сказал Христо и обошел мешки.
Все спокойно. Постучал ногой в камень. Наутро заведующий скажет:
хороший человек Христо, уберег мешки Христо. Все убежали, а Христо молодец -
иди спать.


  • VI
Чуть стало солнце подыматься, пошел Христо домой, и Филос-пес поплелся
сзади.
Вошел в дом, жена ахнула.
- Где был, откуда грязи набрался? Точно волокли тебя за ноги по дороге!
Глянул Христо: весь бок в грязи, в липкой глине. Посмотрел на собаку:
по брюхо собака вывалялась, на хвосте комьями глина налипла.
Глядит Христо и не знает, что жене сказать.
- Элчан-Кайя, - шепчет Христо я стоит глаза выпучив.
Жена тараторит:
- Снимай, - кричит, - ботинки! Ты пастух или сторож? Смотри, морда вся
в грязи.
Пока стаскивал пудовую одежду, надумался Христо, что врать:
- Привезли, - говорит, - хохлы хлеб, полколеса в грязи, обмазался я об
колеса.
Помотала жена головой и поставила чайник на мангал.
Смотрит Христо на собаку, собака на него из угла косится.
"Хорошо, - думает Христо, - что собака говорить не может. А то узнала
бы баба про золото, испугалась, ни за что не пустила бы и одного червонца
взять. Все соседки узнали бы, весь город. Пришло б начальство, и весь клад
свезли бы в контору, а Христо остался бы в дураках".
Разве грек может так сделать? Грек и пьяный ума не теряет.


  • VII
- Ложись спать, - говорит жена, - наморился за ночь. - И пошла во двор
чистить Христину одежду.
А Христо лег и ни минуты не спал. Все думал про золото, про каменный
корабль Элчан-Кайя. Никто не знает, никто не видел. Может, и не было. И
взглянет на собаку. А собака на него глядит черными глазами.
- Мы с тобой знаем, - сказал Христо и ткнул себя в грудь.
В обед вышел Христо в город. Солнце светит, как будто не осень, а весна
настала. Топчется веселый народ на улице, в кофейнях посудой звякают, спорят
греки за столиками. В кости играют, кофе пьют. Зашел Христо в кофейню: дай,
думает, послушаю: если люди видели - разговор будет. Узнаю, что люди
говорят.
Натворила за ночь погода всяких бед: две мельницы положила, рыбакам
сетки оторвала и с часовни крышу сдернула. Головами люди качают, языками
цокают, а про корабль - ни слова.
Три чашки выпил Христо и до самого вечера сидел в кофейне. Уж свет
стали зажигать, вдруг слышит Христо, кто-то сзади сказал:
- Элчан-Кайя!
Обернулся - видит, за столиком два моряка-парусника и один говорит
другому:
- Иду я судном, думал, уж с дороги сбился, а ведь берегом иду. Вот уж
должен быть Элчан-Кайя. Прошел уж два тополя - нет и нет Элчан-Кайя. Так и в
порт пришел. Повалило, видать, штормом каменный корабль.
- Э, брось масал рассказывать, - сказал другой. - Сколько лет стоял, не
может этого быть. Проспал ты или пьян был. Не ушел же в море Элчан-Кайя на
каменных парусах?
- Спроси моих людей, - говорит тот, - коли не веришь. Никто не видал.
Пойди, найдешь каменный корабль - я тебе на него мое судно меняю.
Тут они встали и вышли.
"Ну, - думает Христо, - значит, верно. Дождусь ночи и пойду за кладбище
в степь".


  • VIII
Зашел Христо домой, крикнул собаку и пошел мешки стеречь.
Луна взошла и тихую ночь привела. Светит лунная дорога на море, и как
капля крови рдеет маяк на молу.
А Христо ждет, чтоб смолк город, угомонился б народ, заперся бы в
домах. Высоко уже взошла луна. Вот и город замер, только чуть хлюпает зыбь
под пристанью. Нашарил Христо старый чугунный колосник, взял под мышку и
тихонько свистнул собаку.
Спит город в белых улицах, а Христо в тень прячется, пробирается
закоулками на большую дорогу.
Вот и кладбище татарское. Стоят татарские могилы, каменные столбы на
могилах, и чалмы высечены. Блестят на луне.
Покосился Христо на каменные чалмы и позвал собаку поближе. Потрепал по
спине.
Вот оно место.
Огляделся Христо быстро кругом и вонзил колосник в землю. Раз, раз!
Летит земля комьями. Торопится Христо узнать, есть ли золото, не
померещилось ли. Рвет землю, рук не слышит. Тычет колосником. Чует только,
как стоят за спиной чалмы на кладбище.
Уж с четверть проковырял Христо. Нет золота.
- Трелля, трелля! - говорит Христо, - привиделось! - А сам все бьет
землю злее и злее. И вдруг лязгнул колосник, и блеснуло на луне золото.
Христо сразу в пот бросило. Кинул он колосник, выхватил из земли червонец и
зажал в кулак. Оглянулся на кладбище.
Спокойно стоят каменные чалмы за оградой, блестят на лунном свете.
В ушах это звенит, или двинулось там что?
- Филе, Филе, - шепчет Христо, - чужой, чужой!
Насторожилась собака, напружилась. Уркнула глухо.
Нет, все спокойно. Никого.
Запустил Христо горсть в ямку, ухватил червонцы и сунул не глядя в
карман. Скорее заровнял ямку, притоптал ногой и бежать прочь.


  • IX
Как вор прокрался в порт, за мешки, за брезент и тут вынул из кармана
червонец. Старая мусульманская монета, а чистая как вчерашняя. Горит, на
луне нежится. Погладил ее Христо и опять в карман.
Тяжелый карман. Звенит, раскачивается, говорит в нем золото. Не утерпел
Христо, снова вынул золотой: поглядеть, на руке взвесить. Поцеловал Христо
золотой - спрятал. Двенадцать раз за ночь вынимал Христо золото, чтоб
поверить, чтоб порадоваться.
Чуть светать стало - пошел домой. В карманах руки держит, чтоб молчало
золото. Услышат люди: откуда у Христо деньги?
"Приду домой, - думает Христо, - найду ему место".
Разве грек не знает, как надо сделать?
- Фира, - сказал Христо жене, - я больной совсем. Никакой нету силы:
тянет в животе, и тошно мне.
Жена зажгла свет.
- Что ты, Христо, что тебе дать? Ты красный какой!
- Дай, - говорит Христо, - огурца соленого, мне лучше будет.
Жена побежала в погреб, принесла пару огурцов, а Христо швырнул огурцы.
- Жаль тебе хороших огурцов мне дать. Это не огурцы - жабы болотные.
Три раза Фира бегала, а Христо все больше ругается. Заплакала - бросила
ключи.
- Иди, - говорит, - сам, ты как с ума сошел. Видать, болезнь в голову
бросилась.
А Христо поднял ключи и пошел. Нарочно ключами бренчит, чтоб не слыхала
жена, как золото в карманах переливается.
Пошел в погреб. Вырыл в углу яму, схоронил золото и засыпал землей, а
сверху картошкой закидал. Один только червонец оставил Христо.


  • X
А когда ушла жена на базар, Христо вышел, запер двери и побежал на
слободку к старому еврею.
Еврей жил на самом краю в последнем доме. Древний старик. Весь в белой
бороде как в снегу.
Христо вошел в темную комнату: одно маленькое окошко и то рядном
завешено.
Еврей посмотрел на Христо красноватыми глазками, и показалось Христо,
что он все знает: и про клад, и про Элчан-Кайя.
И подумал Христо: "Задушить еврея".
А старик сидел, барабанил сухими пальцами по столу, брякал ногтями и
смотрел, моргая, на Христо.
Минуту Христо стоял и дышал, как корова, и сказал наконец:
- День добрый!
Разве грек не понимает, как дело делать?
- Здравствуй, - сказал старик и сложил руки под тощим животом, а пальцы
один вокруг другого бегают.
- Вот, - говорит Христо, - дядя мне из Турции с верным человеком деньги
послал. Старые деньги.
И показал Христо турецкий червонец.
Еврей подошел к окну, отдернул рядно и поглядел на червонец. Стукнул о
подоконник.
- Старые деньги, - сказал старик. - Крепкие деньги.
Попробовал на зуб:
- Каменные это деньги.
Христо кровь в голову бросилась, а старик задернул рядно.
- Хочешь двадцать рублей?
Отсыпал он Христо двадцать серебряных рублей. Христо завязал их туго в
платок, забил в карман и пошел прочь, и дверь забыл закрыть.
Раньше жены вернулся Христо. Достал лопату и наточил ее на камне,
наточил как бритву. Обернул ее мешком и сунул под крыльцо.
На ночь взял с собой лопату, свистнул Филоса-собаку и ушел в порт.
Ночь стояла тихая, звонкая. Тугой свежий воздух стоял над степью. Как
Христо не таился, ярко щелкают сапоги по камням. Снял Христо сапоги и
босиком засеменил по холодной дороге. Собака сидит сторожит, а Христо роет.
Хрустит лопата, а грек оглядывается, не идет ли кто. Но вот уже отрылся
клад, блестит, как золотая лужа на луне. Глянуло золото Христо в глаза.
Шире, шире раскопать! Уж не оглядывается Христо ни на дорогу, ни на
кладбище: тычет лопатой, кидает наотмашь землю. Шире бы, шире открылось
золото! Вот уже круглым озером стоит и золотой рябью играет на луне, как
шевелится все. Глядит Христо и думает:
"Мое, мое это озеро!" И стал руки окунать в золото. Вот оно, вот, как
вода, как море переливается. Ниже, ниже наклоняется Христо. По локоть
закопал руки. Вот оно, глубокое льется, всплескивает звонкими плесками.
И бросился Христо в озеро, лег и греб под себя золото. Золотыми
брызгами летели на луне червонцы и падали со сладким звоном. Нырнуть
захотелось греку, зарыться с головой. Закопаться в тяжелое золото.
Зарыл лицо в червонцы, огреб руками золото и замер. Прильнул - не
шевелится.
И вдруг слышит: шелохнулось что-то внизу и хрустнули под спудом
червонцы. И тут вспомнил Христо про руку с кинжалом. Вскочил и прыгнул на
землю. Собака с испугу вбок метнулась. Встала, раскорячась, и смотрит на
хозяина. А Христо отбежал шагов сорок, оглянулся. Ласково нежится золотое
озеро в черных берегах, не шелохнется. На небе луна стоит, лбастая, мирная и
будто в сторону смотрит.
- Нет, - сказал Христо, - трелля, трелля: показалось. - И позвал
собаку.
Подошел к золоту, стал на берегу: показывает собаке, тычет пальцем в
золото и шепчет прерывисто:
- Филе, Филе, чужой!
Собака сторожко стала над золотым озером, потянула носом и вдруг
ощетинилась черной шерстью. Глаза налились. Ворчит собака, дышит зло и глаз
не сводит с озера.
- Ну, - говорит Христо, - стереги, стереги, Филе.
Схватил мешок, наплескал туда червонцев, а потом стал очертя голову
забрасывать золото землей.
Как же! Оставит грек золото у проезжей дороги!
Отошел Христо шагов сто, стал, оглянулся и смотрит. Брови сдвинул.
Смотрит, спокойно ли лежит золото под землей. И Филос рядом стоит, вперед
подался.
И показалось Христо, что чуть шевелится земля над золотом, и собака
оскалилась, заворчала.
Да нет! вздор! Туча по луне прошла. Качается сонная луна на облаках и
вот мутится все на земле, шатается.
Плюнул Христо, свистнул весело собаке и пошел с тяжелым мешком.
- В чем дело? - сказал Христо вслух. - Я тебя не трогаю, лежи себе на
здоровье. Какое твое дело? Держи свой кинжал заклятый!
А дома закопал Христо золото под картошкой.
И стал думать, как перенести домой весь клад. Так таскать - беда:
заметят люди и тогда пропал. Все пропало и все скажут: дурак Христо,
болгарин и тот так не сделает.
А! Разве грек не выдумает, как сделать?


  • XI
В обед сидел Христо дома. Фира ему поставила на стол баклажаны. А
Христо говорит:
- И что баклажаны - баклажаны! Вчера были баклажаны. Что у тебя каждый
день понедельник? Поди купи полкварты вина. Я тебе расскажу. Радость у нас.
И звякнул по столу рублем.
- Что, что? - кричит Фира, - говори, дорогой мой, хорошенький!
А Христо крикнул:
- Бре! Неси вина вперед.
Выпил Христо стакан. Фира против него сидит на табуретке. В глаза
смотрит, трет коленки руками, ждет.
- Вот, - сказал Христо и поставил пустой стакан. - Вот прислал мне из
Трапезунда дядя деньги.
- Ой, поставим плиту, Христо! - говорит Фира и к мужу придвинулась, -
довольно мангал этот.
- Бре, - говорит Христо, - плита, плита! Плита - глупости. Я лошадь
куплю. Дроги куплю. Бочку поставлю и буду воду возить людям. Хорошую воду. С
горы воду: Темиз-су.
У Фиры слезы в глазах заблестели. Помолодела гречанка.
- А не лучше - рыбой торговать будем?
Христо замахал руками:
- А, скажет баба, что по горшку поленом! Рыбу постом кушают, а воду
каждый день пьют.
Купил себе Христо клячу у цыгана, справил бочку на колесах. Два ведра
сбоку повесил и лейку жестяную.
- Ну, - сказал Христо жене, - я с ночи буду выезжать и уж до свету буду
с водой в городе. Еще никто мангал не разводил, а Христо уж будет по улицам
в ведро колотить: вода темиз-су!
- Вот какой ты у меня! - говорит жена.
- Э! Бре! Грек не знает, как воду возить?
Ездил Христо в горы к источнику, набирал полбочки воды. А как назад
ехать, становился около клада и насыпал в воду золота.
Уже все золото перевез Христо. На один раз только осталось.


  • XII
Везет Христо в город бочку, тарахтят по мостовой колеса. Ведра звякают,
танцует на боку лейка, бьется о бочку, а Христо изо всей силы колотит ведро
и не слышно, как звенит в воде золото.
Запоздал нынче Христо: дорогой шлея лопнула, завозился. Уж солнышко
высоко, люди с базара идут, а он только в город въезжает. Мелкий дождик
закапал, что слезы. Небо низкое, и скучно в улицах, как в сырой комнате.
Люди сгорбились и ходят как больные, укутанные.
Один Христо орет на всю улицу веселым голосом:
- Вода темиз-су! Кому воды?
И бьет в ведро, как цыган в бубен.
"Еще раз, и все золото дома", - думает Христо и заорал во всю глотку:
- Ой, кончаю, кончаю! Подходи, кончаю!
И вдруг видит: идет по панели старый еврей, по уши замотанный вязаным
шарфом, и белым веником торчит из ворота борода. Оглянулся еврей на Христо и
подошел не спеша.
- Ну, дай напиться, коли хороша вода.
"Принесло его, черта", - подумал Христо, остановил лошадь. А кляча
тяжело дышит. По самые оглобли раздувает бока.
- Во что я тебе налью? - говорит Христо.
- Лей! - говорит старик и подставил горсть. Сам смотрит на Христо.
Хотел грек оттолкнуть еврея, оглянулся, уж люди смотрят: чего старик из
бочки пить просит среди улицы в осенний дождь?
Дернул Христо чоб, и побежала вода на мостовую светлой дугой. Набрал
еврей в горсть, отхлебнул.
- Спасибо, - говорит, - хороша вода, - и губами почмокал, - золотая эта
вода! - и опять глянул на Христо.
Ударил Христо по кляче - поломал кнутовище.
- Зарезать черта паршивого, задушить надо гадюку, - сказал Христо.


  • XIII
Пригнал бочку домой и до вечера стерег с крыльца воду с золотом. Все
старый черт из головы нейдет. Убить такого - семь грехов простится. Сидит,
старая рухлядь, днем в потемках, а ночь читает толстые книги по корявым
буквам. А что там каракулями написано? Все там есть, говорят люди. Про все
они, проклятые, знают!


  • XIV
Выпил с досады две кварты крымского вина Христо и ночью погнал свою
клячу на большую дорогу прямо к татарскому кладбищу.
Луна уже поздняя была, и темно было дорогой. Грязь липкая клеит колеса.
Еле тянет в гору проклятая кляча.
- Рвань ты! Сатана! Анафема!
Вырвал Христо из плетня здоровый прут держи-дерева, руки об колючки
изодрал, и стал колотить по лошади.
- Довези ты меня до дому и сдохни, панукла!
Возьмет свое грек. Пусть тут Чатырдаг на дороге станет.
Темно. Еле нашел место Христо. Стал копать, рвать землю. Швырял во все
стороны.
- Дорвусь, - шепчет Христо, - возьму свое и пусть тут яма останется.
Пусть дураки думают, зачем яма копана.
Хорошо берет лопата, как бритва острая.
Христо стал лопатой нагребать скользкое золото прямо в бочку. Конец
уже. Ковырнул впотьмах: и вот она рука, вот он кинжал.
- А, - сказал Христо, - ты что на меня кинжалом наставилась? Будет грек
турецкого кинжала бояться!
Спрыгнул грек в яму, наступил коленом на руку и стал разжимать пальцы.
Крепко держит проклятая турецкая рука. Кольцо на руке царапается.
Христо губы прикусил от натуги, стал бить кулаком по мертвым пальцам.
Собака рядом возилась, лаяла во всю глотку. Уж все равно было Христо.
Схватил он лопату и стал со всей силой сечь по проклятым пальцам. Как
капусту в корыте толок Христо и на куски, в кашу истолок руку.
Взял кинжал.
Отер о землю рукоятку и сунул за пояс, за спину. Потом плюнул в яму,
нашвырял ногой земли и тронул домой.
- Моя взяла! - сказал Христо и пошел весело под гору.
Проходил мимо татарского кладбища. Маячат каменные чалмы впотьмах.
- Эй, вы, каменные башки! - крикнул Христо и стукал кнутовищем по
чалмам, где мог достать.
Весело стало Христо. Сел на дроги, ударил по кляче и пустился вскачь
под гору. Звенит сзади золото, как смеется.
Бре! Разве не вырвет грек у турка золото? И кинжал ихний заклятый
заткнул грек за пояс.
Запрятал Христо золото в погреб и лег спать веселый.
А наутро жена сказала, что сдохла кляча.
- Тьфу! - сказал Христо, - туда ей и дорога. Перережь ей горло и продай
татарам.


  • XV
На берегу под обрывом стояла хата. В ней жил старый мастер
Мустафа-Али-Оглу Измирдан. Перед домом стояла широкая турецкая фелюга: килем
на чурбанах, кольями подперта. Мустафа жмурился на низком осеннем солнце,
щурил глаз и смотрел на фелюгу.
У фелюги бок пробит, торчат дубовые ребра. Ободрала бок на каменьях.
Теперь терпит, ждет. А Мустафа острой стамеской кромсает деревянные
лохмотья.
Рыба в море не ждет. Надо к среде ребятам спихнуть фелюгу в воду.
Спешит Мустафа, упрел, стружки в бороде и красный фес на затылок съехал.
И вдруг из-за фелюги черный пес: выскочил, мохнатым хвостом машет, а за
ним веселый грек Христо - крепкие усы, зубами светит, стучит прутиком по
фелюге.
- Э, здорово, Мустафа Измирдан! Зачем тебе это барахло? - и ткнул
Христо больную фелюгу под брюхо. - Что ты, сапожник, что весь век латки
ставишь?
Мустафа надвинул фес и посмотрел из-под руки:
- Здравствуй якши-адам, здорово, хороший человек. Что ты кричишь?
А Христо на месте не стоит, шуршит ногами в стружках.
- Такая мастеру работа нужна? - кричит. - Вот, я тебе работу дам!
- Идем в хату, - сказал Мустафа и пошел к двери.
- Вот, - говорит Христо, - сделай мне новую фелюгу. Сделай, чтоб
крепкая была, как бочонок, плотная, как орешек. Кругом крытая, чтоб ни
щелочки. Чтоб как утка на волне играла.
Мустафа сидит на полу у стены и глядит на Христо. А Христо подсел к
нему на корточки и прямо в лицо ему кричит:
- Большие паруса поставим, чтоб летала фелюга. На триста пудов грузу
надо. Дубовые ребра, дубовый водорез!
- А что делать будешь? - спросил мастер.
- Рыбу буду возить, камсу, селедку из Керчи. По триста пудов.
- Умное дело, - сказал старик.
- Триста рублей, твой лес, - сказал Христо и встал.
Долго старик смотрел в пол, потом вскочил как молодой.
- Идем, - говорит, - я тебе лес покажу. Демир! Железо, не дерево, - и
взял Христо за рукав.
Ударили по рукам и оставил Христо мастеру сто рублей.
- Хорошо, - говорит старик, - найму людей, скоро сделаем. А работу мою
все знают.
И построил Мустафа Измирдан фелюгу для Христо.
Скрипка - не фелюга: гнутая, стройная, натяни только струны - запоет.


  • XVI
Прощается Христо с женой Фирой на пристани.
- Ну, довольно, - говорит, - я воду возил, пускай она меня повозит.
Пойду за рыбой в Керчь. Ты меня скоро не жди.
Поднял парус Христо, только оттолкнулся от берега - прыгнул с пристани
Филос-пес.
- Тьфу на тебя, - сказал Христо.
Не вернулся: нехорошо, говорят, назад раньше времени поворачивать.
Долго Фира вслед смотрела: горят на солнце новые паруса. Режут ветер
острым верхом. Вышла фелюга в море. Светит парус на зеленой воде.
- Как цветок в поле, - сказала Фира, вздохнула и пошла к дому.
До вечера шел Христо берегом. Вот уж два тополя прошел. Смотрит грек
туда, где стояла каменная скала Элчан-Кайя: нет, нет корабля. Ходит зыбь над
тем местом. Стал смотреть Христо в воду: нет, и в воде не видать каменных
парусов.
- Пропал Элчан-Кайя, пропал со всеми турками. А кинжал ихний заклятый
здесь за поясом.
И хлопнул Христо по боку, звякнул кинжал в новых ножнах, брякнул
серебряными насечками.
- Теперь нечего мне бояться, - и повернул прямо в море.
А что, не знает грек, куда судно вести?
Хорош ветерок дует с берега, распустила широко паруса фелюга и как
змейка так и слизывает с волны на волну.
Урчит вода за кормой. Христо стоит на палубе, сдвинул шапку набок и
стукнул ногой в палубу.
- Эх, лечу, куда хочу, хочу в Трапезунд, хочу в Инэболи. Неси,
посудина.
А Филос свернулся кольцом под мачтой и всякий раз подымал голову, как
стукнет хозяин каблуком в звонкую палубу.


  • XVII
На третий день открылся берег, переплыл Христо море.
Рассыпался по красному берегу белый город. Будто копья воткнуты, торчат
острые минареты. Как хлеба горбушки, поднялись средь домов турецкие мечети.
А вон в порту паутиной стоят мачты. Туда и направил фелюгу Христо. Прямо в
Трапезунд угодил грек.
Бре! Может это быть, чтоб заплутал грек в море?
- Ай, фелюга! - говорят в порту, - сама как змея, паруса как облако.
Толпится народ на пристани. Христо бросил канат, десять человек ловить
кинулись. И скоро все узнали, что приехал грек с того берега, один с черной
собакой.
Пошел Христо в город: бегает, суетится народ, ослы орут неистово, все
кричат, суются, топчутся, как будто круглый день пожар в городе. Все греки -
шумливый народ.
Одни турки в тени сидят. Кто кальяном дымит, а кто и соломку сосет -
ждут судьбу.
Пробился Христо на базар и стал торговать шелковые платки - большие,
вышитые, с золотом, с кисточками. Торговался, охрип. Вороха накупил Христо.
Наложил четыре бочки, забил наглухо и покатил на фелюгу.
"Провезу, - думает Христо, - тайком провезу. И продадут верные люди".
Не ждал Христо, сорвался ночью и побежал парусом домой. На пятую ночь
прокрался к берегу. Тихая ночь стояла на море. Черная вода дышит - издалека
идет усталая зыбь, с того берега.
Свистнул Христо тихонько пять раз и подползла к нему шлюпка. Черные
греки-дангалаки сидят. Чернее ночи. Перекатил им Христо четыре бочки, а они
ему от себя рыбы насыпали полфелюги. Как серебра налили камсы-азовки.
- Ну, - говорит Христо, - завтра деньги приготовьте, разбойники.
- Хоть нынче ночью, господин, - шепчут дангалаки. - Верный твой товар.
- А кинжал мой вернее, - и вынул свой турецкий кинжал.
И вот горит мутным светом в темной ночи кинжал, змеится по воде
серебряный блеск. Христо чуть его из рук не выпустил.
- Айя, метера! - говорят дангалаки. - На сейчас тебе деньги, - и стали
разматывать пояса.
"Святое мое дело! - думает Христо. - Некого мне бояться, некого мне
бояться", - и пошел к красному маяку.


  • XVIII
Фира сидит на фелюге, торгует камсой, глупая баба.
- Не дорожись, - говорит Христо, - дорвалась дура до рыбы.
Хорош ветерок, дует прямо в море. И вот уже вечер ползет на землю.
Можно ли греку - а, диаволос! - терпеть бабьи штуки?
"Слетаю еще, еще слетаю, - думает Христо. - Весь Трапезунд, всю Турцию
привезу домой; со всех мечетей ковры сорву; набью денег полный дом и все
куплю! Весь Крым, с Балаклавой и с Севастополем!"
- Скорей ты, баба, давай остатки даром!
И вот белая борода на пристани. Стоит старик и красными глазками
хлопает. Стоит старый дьявол, что-то шепчет здоровому хохлу на ухо. Что-то
вертит в костлявых пальцах. И показалось Христо, что щурится еврей на камсу,
на фелюгу одним глазом.
"Не даст он мне жизни! - думает Христо. - Стал мне старый черт на
дороге".
Что, грек не знает, как тарарам сделать?
- Что?! - орет Христо, - что ты говоришь?
А еврей не смотрит - шепчет хохлу в ухо.
- Что тебе, собачья душа, надо? - и зашагал Христо по доске на берег.
"Пхну в воду старого черта, - думает Христо, - за него ответа не будет.
Его ветром валит". И тискается Христо к еврею.
А старик держит в руке перстень, тычет на него хохлу пальцем. Горит как
кровь на перстне красный камень.
- Ты что? - наступает на старика Христо: узнал Христо турецкий
перстень.
- Колечко человек торгует, - шепчет еврей, пятится.
Толкнул его Христо, как бумажный опрокинулся старик, а кольцо упало в
море. Бросились люди подымать старика.
- Что ты, сдурел? - кричат греку.
А Христо на фелюгу, тискается меж людей.
- Зачем не зарыл могилы? Бросил там руку! На мертвой руке это кольцо
блестело!
- А, проклятое племя! Семя Иудино! - бормочет Христо.
- Да, - говорит сосед, - этот глянет - молоко киснет.
Рассердился Христо, выкинул камсу в море.
- Фира! Иди домой! - кричит. - Нечего тут бабам делать! Живо!
Фиру в спину толкнул. Завизжал Филос: ногой его в зад стал колотить
Христо. Обрезал канат, обрезал якорь, и в море.
Один Христо в море, не взял и собаки, думает: зачем старик бросил в
море перстень? Кто его там подымет!
- Э! Когда высохнет море, пускай берут свой перстень каменные турки!
Ничего не сделал ни кинжал, ни перстень - один Христо да лопата. Трелля!
Святое мое дело.


  • XIX
Набрал Христо двенадцать бочек платков, ковров и целый бочонок масла
розового.
"Отдам масло в собор, - думает Христо, - и буду святой человек".
Вот уж третья ночь. Низкое небо стояло и стал ветер. Повисли паруса.
Одно море кругом, и один Христо среди моря. И вот пошла зыбь с востока -
видно, там работает ветер. Слепые зыбины ходят. Чуть по гребешкам
всплескивают. И показалось греку, что ищет слепая зыбь фелюгу, щупает
гребешками. Тронет фелюгу, обшарит, как слепой, и покатит дальше. Сидит
Христо, руль держит, сжался, съежился, а фелюга болтает обвисшими парусами и
нет ходу.
Огляделся Христо и никого не видать, только черно стало с востока. Идет
ветер - левант. Двинул ветер в паруса, и понеслась фелюга, как с испугу.
Оскалилась зыбь, пошла белыми гребнями. Бьет в фелюгу, бросается в паруса.
"Нашла меня, нашла? - думает Христо. - Выноси, фелюга!"
А еще полморя впереди.
Темно стало, и рванул шторм от леванта. Сидит Христо, вцепился в руль и
уж не уворачивается от зыби - неси, неси, фелюга! Увидать бы наутро свой
берег. Воет ветер в снастях. Остановится черная зыбь над Христо, постоит и
разорвется белым гребнем, рухнет на палубу. Мокрый Христо сидит и уж не
оглядывается на зыбь. Вдруг слышит сквозь вой, сквозь рев - шум идет от
леванта: будто небо оборвалось и метет подолом по морю.
Повернулся грек, глянул тайком из-под козырька, и показалось, будто
облако несется на него, сбоку, с леванта. Не мог глаз оторвать, держался за
руль и не знал, куда свернуть. Ближе серое облако. Паруса! Обмер Христо -
узнал паруса.
- Элчан-Кайя!
Элчан-Кайя идет на каменных парусах, уходят мачты в черное небо и белой
пеной режет надвое море.
Вьется фелюга меж зыбей, но уж полнеба закрыл Элчан-Кайя, прямо на
Христо идет.
Крикнуть не мог Христо и шепчет без звука:
- Аман! Аман!
И прошел каменный корабль по фелюге, а сам растаял в шторме, в черном
небе.

-----------------------------------------------------------------
В детстве, помню, мурашки от страха бежали.
Sponsored Links
Для отправления сообщений необходима Регистрация

опции темы

Похожие темы для: Любимые рассказы (не самые известные и не самые большие)
Тема Автор Разделы & Форумы Ответов Последнее сообщение
Любимые животные Jormundgand Избушка 144 21.08.2018 16:54
Любимые стихи Erichka Литература 971 09.06.2018 22:49
Исторические или фэнтези рассказы о викингах (собственного сочинения) volkov_vs Литература 55 05.08.2009 10:17
Весёлые рассказы с картинками - Сколько стоит квартира в Москве? Nik Общие статьи 4 13.06.2008 20:39
Почему все мои рассказы полное дерьмо? Miol Архив 2004 14 20.05.2004 15:10


На правах рекламы:
реклама

Часовой пояс в формате GMT +3. Сейчас: 13:29


valhalla.ulver.com RSS2 sitemap
При перепечатке материалов активная ссылка на ulver.com обязательна.
vBulletin® Copyright ©2000 - 2018, Jelsoft Enterprises Ltd.