Valhalla  
вернуться   Valhalla > Тематические форумы > Литература
Регистрация



Для отправления сообщений необходима Регистрация
 
опции темы
старый 04.04.2014, 19:33   #121
Senior Member
 
аватар для ONDERMAN
 
Регистрация: 01.2009
Сообщений: 9.551
Репутация: 45 | 11
По умолчанию

[youtubevid]
Сегодня
Реклама

Ссылки от спонсора

старый 04.04.2014, 23:16   #122
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 12.924
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 14
По умолчанию

Советский детский писатель Виктор Драгунский - бесспорно, один из талантливейших! А Вывод изо всей этой истории такой: СМ. ПОДПИСЬ
ONDERMAN сказал(а) спасибо.
старый 05.04.2014, 14:49   #123
Senior Member
 
аватар для Игльм
 
Регистрация: 06.2009
Сообщений: 1.681
Записей в дневнике: 8
Репутация: 90 | 3
По умолчанию

Барсучий нос. ПАУСТОВСКИЙ К.Г.
Озеро около берегов было засыпано ворохами желтых листьев. Их было так много, что мы не могли ловить рыбу. Лески ложились на листья и не тонули. Приходилось выезжать на старом челне на середину озера, где доцветали кувшинки и голубая вода казалась черной, как деготь. Там мы ловили разноцветных окуней. Они бились и сверкали в траве, как сказочные японские петухи. Мы вытаскивали оловянную плотву и ершей с глазами, похожими на две маленькие луны. Щуки ляскали на нас мелкими, как иглы, зубами.
Стояла осень в солнце и туманах. Сквозь облетевшие леса были видны далёкие облака и синий густой воздух. По ночам в зарослях вокруг нас шевелились и дрожали низкие звёзды. У нас на стоянке горел костер. Мы жгли его весь день и ночь напролёт, чтобы отгонять волков, – они тихо выли по дальним берегам озера. Их беспокоили дым костра и весёлые человеческие крики.
Мы были уверены, что огонь пугает зверей, но однажды вечером в траве у костра начал сердито сопеть какой-то зверь. Его не было видно. Он озабоченно бегал вокруг нас, шумел высокой травой, фыркал и сердился, но не высовывал из травы даже ушей. Картошка жарилась на сковороде, от нее шёл острый вкусный запах, и зверь, очевидно, прибежал на этот запах.
С нами был маленький мальчик. Ему было всего девять лет, но он хорошо переносил ночёвки в лесу и холод осенних рассветов. Гораздо лучше нас, взрослых, он всё замечал и рассказывал. Он был выдумщик, но мы, взрослые, очень любили его выдумки. Мы никак не могли, да и не хотели доказывать ему, что он говорит неправду. Каждый день он придумывал что-нибудь новое: то он слышал, как шептались рыбы, то видел, как муравьи устроили себе паром через ручей из сосновой коры и паутины.
Мы делали вид, что верили ему. Всё, что окружало нас, казалось необыкновенным: и поздняя луна, блиставшая над чёрными озёрами, и высокие облака, похожие на горы розового снега, и даже привычный морской шум высоких сосен.
Мальчик первый услышал фырканье зверя и зашипел на нас, чтобы мы замолчали. Мы притихли. Мы старались даже не дышать, хотя рука невольно тянулась к двустволке, – кто знает, что это мог быть за зверь!
Через полчаса зверь высунул из травы мокрый чёрный нос, похожий на свиной пятачок. Нос долго нюхал воздух и дрожал от жадности. Потом из травы показалась острая морда с чёрными пронзительными глазами. Наконец показалась полосатая шкурка. Из зарослей вылез маленький барсук. Он поджал лапу и внимательно посмотрел на меня. Потом он брезгливо фыркнул и сделал шаг к картошке. Она жарилась и шипела, разбрызгивая кипящее сало.
Мне хотелось крикнуть зверьку, что он обожжётся, но я опоздал – барсук прыгнул к сковородке и сунул в неё нос...
Запахло палёной кожей. Барсук взвизгнул и с отчаянным воплем бросился обратно в траву. Он бежал и голосил на весь лес, ломал кусты и плевался от негодования и боли.
На озере и в лесу началось смятение. Без времени заорали испуганные лягушки, всполошились птицы, и у самого берега, как пушечный выстрел, ударила пудовая щука.
Утром мальчик разбудил меня и рассказал, что он сам только что видел, как барсук лечит свой обожжённый нос. Я не поверил.
Я сел у костра и спросонок слушал утренние голоса птиц. Вдали посвистывали белохвостые кулики, крякали утки, курлыкали журавли на сухих болотах – мшарах, плескались рыбы, тихо ворковали горлинки. Мне не хотелось двигаться. Мальчик тянул меня за руку. Он обиделся. Он хотел доказать мне, что он не соврал. Он звал меня пойти посмотреть, как лечится барсук. Я нехотя согласился.
Мы осторожно пробрались в чащу, и среди зарослей вереска я увидел гнилой сосновый пень. От него тянуло грибами и йодом. Около пня, спиной к нам, стоял барсук. Он расковырял пень и засунул в середину пня, в мокрую и холодную труху, обожжённый нос. Он стоял неподвижно и холодил свой несчастный нос, а вокруг бегал и фыркал другой маленький барсучок. Он волновался и толкал нашего барсука носом в живот. Наш барсук рычал на него и лягался задними пушистыми лапами. Потом он сел и заплакал.
Он смотрел на нас круглыми и мокрыми глазами, стонал и облизывал своим шершавым языком больной нос. Он как будто просил о помощи, но мы ничем не могли ему помочь.
Через год я встретил на берегах этого же озера барсука со шрамом на носу. Он сидел у воды и старался поймать лапой гремящих, как жесть, стрекоз. Я помахал ему рукой, но он сердито чихнул в мою сторону и спрятался в зарослях брусники. С тех пор я его больше не видел.
старый 05.04.2014, 15:12   #124
Senior Member
 
аватар для Krum-Bum-Bes
 
Регистрация: 07.2010
Проживание: Det barbariske land
Сообщений: 8.975
Записей в дневнике: 41
Репутация: 71 | 10
По умолчанию

Цитата:
Игльм посмотреть сообщение
Барсучий нос. ПАУСТОВСКИЙ К.Г.
Ну это я с детства знаю. Продолжим эту тему.

Кот-ворюга

Мы пришли в отчаяние. Мы не знали, как поймать этого рыжего кота. Он обворовывал нас каждую ночь. Он так ловко прятался, что никто из нас его толком не видел. Только через неделю удалось, наконец, установить, что у кота разорвано ухо и отрублен кусок грязного хвоста. Это был кот, потерявший всякую совесть, кот- бродяга и бандит. Звали его за глаза Ворюгой.
Он воровал все: рыбу, мясо, сметану и хлеб. Однажды он даже разрыл в чулане жестяную банку с червями. Их он не съел, но на разрытую банку сбежались куры и склевали весь наш запас червей. Объевшиеся куры лежали на солнце и стонали. Мы ходили около них и ругались, но рыбная ловля все равно была сорвана.
Почти месяц мы потратили на то, чтобы выследить рыжего кота. Деревенские мальчишки помогали нам в этом. Однажды они примчались и, запыхавшись, рассказали, что на рассвете кот пронесся, приседая, через огороды и протащил в зубах кукан с окунями. Мы бросились в погреб и обнаружили пропажу кукана; на нем было десять жирных окуней, пойманных на Прорве. Это было уже не воровство, а грабеж средь бела дня. Мы поклялись поймать кота и вздуть его за бандитские проделки.
Кот попался этим же вечером. Он украл со стола кусок ливерной колбасы и полез с ним на березу. Мы начали трясти березу. Кот уронил колбасу, она упала на голову Рувиму. Кот смотрел на нас сверху дикими глазами и грозно выл. Но спасения не было, и кот решился на отчаянный поступок. С ужасающим воем он сорвался с березы, упал на землю, подскочил, как футбольный мяч, и умчался под дом.
Дом был маленький. Он стоял в глухом, заброшенном саду. Каждую ночь нас будил стук диких яблок, падавших с веток на его тесовую крышу. Дом был завален удочками, дробью, яблоками и сухими листьями. Мы в нем только ночевали. Все дни, от рассвета до темноты, мы проводили на берегах бесчисленных протоков и озер. Там мы ловили рыбу и разводили костры в прибрежных зарослях. Чтобы пройти к берегу озер, приходилось вытаптывать узкие тропинки в душистых высоких травах. Их венчики качались над головами и осыпали плечи желтой цветочной пылью. Возвращались мы вечером, исцарапанные шиповником, усталые, сожженные солнцем, со связками серебристой рыбы, и каждый раз нас встречали рассказами о новых босяцких выходках рыжего кота. Но, наконец, кот попался. Он залез под дом в единственный узкий лаз. Выхода оттуда не было.
Мы заложили лаз старой рыболовной сетью и начали ждать. Но кот не выходил. Он противно выл, как подземный дух, выл непрерывно и без всякого утомления. Прошел час, два, три... Пора было ложиться спать, но кот выл и ругался под домом, и это действовало нам на нервы.
Тогда был вызван Ленька, сын деревенского сапожника. Ленька славился бесстрашием и ловкостью. Ему поручили вытащить из-под дома кота. Ленька взял шелковую леску, привязал к ней за хвост пойманную днем плотицу и закинул ее через лаз в подполье. Вой прекратился. Мы услышали хруст и хищное щелканье - кот вцепился зубами в рыбью голову. Он вцепился мертвой хваткой. Ленька потащил за леску, Кот отчаянно упирался, но Ленька был сильнее, и, кроме того, кот не хотел выпускать вкусную рыбу. Через минуту голова кота с зажатой в зубах плотицей показалась в отверстии лаза. Ленька схватил кота за шиворот и поднял над землей. Мы впервые его рассмотрели как следует.
Кот зажмурил глаза и прижал уши. Хвост он на всякий случай подобрал под себя. Это оказался тощий, несмотря на постоянное воровство, огненно-рыжий кот-беспризорник с белыми подпалинами на животе.
Рассмотрев кота, Рувим задумчиво спросил:
- Что же нам с ним делать?
- Выдрать! - сказал я.
- Не поможет, - сказал Ленька. - У него с детства характер такой. Попробуйте его накормить как следует.
Кот ждал, зажмурив глаза. Мы последовали этому совету, втащили кота в чулан и дали ему замечательный ужин: жареную свинину, заливное из окуней, творожники и сметану. Кот ел больше часа. Он вышел из чулана пошатываясь, сел на пороге и мылся, поглядывая на нас и на низкие звезды зелеными нахальными глазами. После умывания он долго фыркал и терся головой о пол. Это, очевидно, должно было обозначать веселье. Мы боялись, что он протрет себе шерсть на затылке. Потом кот перевернулся на спину, поймал свой хвост, пожевал его, выплюнул, растянулся у печки и мирно захрапел.
С этого дня он у нас прижился и перестал воровать. На следующее утро он даже совершил благородный и неожиданный поступок. Куры влезли на стол в саду и, толкая друг друга и переругиваясь, начали склевывать из тарелок гречневую кашу. Кот, дрожа от негодования, прокрался к курам и с коротким победным криком прыгнул на стол. Куры взлетели с отчаянным воплем. Они перевернули кувшин с молоком и бросились, теряя перья, удирать из сада.
Впереди мчался, икая, голенастый петух-дурак, прозванный "Горлачом". Кот несся за ним на трех лапах, а четвертой, передней лапой бил петуха по спине. От петуха летели пыль и пух. Внутри его от каждого удара что-то бухало и гудело, будто кот бил по резиновому мячу. После этого петух несколько минут лежал в припадке, закатив глаза, и тихо стонал. Его облили холодной водой, и он отошел. С тех пор куры опасались воровать. Увидев кота, они с писком и толкотней прятались под домом.
Кот ходил по дому и саду, как хозяин и сторож. Он терся головой о наши ноги. Он требовал благодарности, оставляя на наших брюках клочья рыжей шерсти. Мы переименовали его из Ворюги в Милиционера. Хотя Рувим и утверждал, что это не совсем удобно, но мы были уверены, что милиционеры не будут на нас за это в обиде.
__________________
"Man skal ikke plage andre, man skal være grei og snill, og for øvrig kan man gjøre hva man vil".(c)
_____________
e-mail: [email protected]
старый 05.04.2014, 21:29   #125
Senior Member
 
аватар для ONDERMAN
 
Регистрация: 01.2009
Сообщений: 9.551
Репутация: 45 | 11
По умолчанию

Точно не знаю в какой стране был конкурс на самый короткий рассказ,вот из понравившихся \ Чего хочет дьявол

Два мальчика стояли и смотрели, как сатана медленно уходит прочь. Блеск его гипнотических глаз все еще туманил их головы.
— Слушай, чего он от тебя хотел?
— Мою душу. А от тебя?
— Монетку для телефона-автомата. Ему срочно надо было позвонить.
— Хочешь, пойдём поедим?
— Хочу, но у меня теперь совсем нет денег.
— Ничего страшного. У меня полно.

Брайан Ньюэлл Вечерний сюрприз

Блестящие колготки туго и соблазнительно облегали прекрасные бедра — чудесное дополнение к легкому вечернему платью. От самых кончиков бриллиантовых сережек до носков изящных туфелек на тонких шпильках — все было просто шикарно. Глаза с только что наведенными тенями рассматривали отражение в зеркале, и накрашенные яркой красной помадой губы растягивались от удовольствия. Внезапно сзади послышался детский голос:
«Папа?!»

Хиллари Клэй Благодарность

Шерстяное одеяло, что ему недавно дали в благотворительном фонде, удобно обнимало его плечи, а ботинки, которые он сегодня нашел в мусорном баке, абсолютно не жали.
Уличные огни так приятно согревали душу после всей этой холодящей темноты...
Изгиб скамьи в парке казался таким знакомым его натруженной старой спине.
«Спасибо тебе, Господи, — подумал он, — жизнь просто восхитительна!»

Эндрю Э. Хант Решающий миг

Она почти слышала, как двери ее тюрьмы захлопываются.
Свобода ушла навсегда, теперь ее судьба в чужих руках, и никогда ей не увидеть воли.
В голове ее замелькали безумные мысли о том, как хорошо бы сейчас улететь далеко-далеко. Но она знала, что скрыться невозможно.
Она с улыбкой повернулась к жениху и повторила: «Да, я согласна».

Тина Милберн Прятки

— Девяносто девять, сто! Кто не спрятался, я не виноват!
Я ненавижу водить, но для меня это гораздо легче, чем прятаться. Входя в темную комнату, я шепчу тем, кто затаился внутри: «Стукали-пали!».
Они взглядом провожают меня по длинному коридору, и в висящих на стенах зеркалах отражается моя фигура в черной сутане и с косой в руках.

Курт Хоман Начало

Она была зла на него. В своей идиллической жизни они имели почти все, но она жаждала одного — того, чего у них никогда не было. Только его трусость была помехой.
Потом надо будет избавиться от него, но пока еще рано. Лучше быть спокойной и хитрой. Прекрасная в своей наготе, она схватила плод.
— Адам, — тихо позвала она.

Энрике Кавалитт Окно

С тех пор, как Риту жестоко убили, Картер сидит у окна. Никакого телевизора, чтения, переписки. Его жизнь — то, что видно через занавески. Ему плевать, кто приносит еду, платит по счетам, он не покидает комнаты. Его жизнь — пробегающие физкультурники, смена времен года, проезжающие автомобили, призрак Риты.
Картер не понимает, что в обитых войлоком палатах нет окон.

Джейн Орви В поисках Правды

Наконец в этой глухой, уединенной деревушке его поиски закончились. В ветхой избушке у огня сидела Правда.
Он никогда не видел более старой и уродливой женщины.
— Вы — Правда?
Старая, сморщенная карга торжественно кивнула.
— Скажите же, что я должен сообщить миру? Какую весть передать?
Старуха плюнула в огонь и ответила:
— Скажи им, что я молода и красива!

Роберт Томпкинс
Aliena и Holm сказали спасибо.
старый 25.04.2014, 22:17   #126
Гость
 
Регистрация: 08.2011
Сообщений: 5.009
Репутация: 74 | 7
По умолчанию

Отрывок из сборника «Парижский сплин. Стихотворения в прозе» Шарля Бодлера
«Несчастлив, быть может, человек, но счастлив художник, одержимый своим замыслом.
Я страстно хочу изобразить ту, которая являлась мне так редко и уходила так быстро, словно прекрасное и незабываемое зрелище, промелькнувшее на мгновение перед глазами путника, уносимого в ночь. Уже столько времени прошло с тех пор, как она исчезла!
Она прекрасна, и более чем прекрасна: она изумительна. Чёрный цвет — её цвет; всё, что внушено ею, отражает глубину и сумрак ночи. Её глаза — две тёмные пещеры, откуда исходит смутное мерцание тайны, и взгляд её сверкает, как молния; это внезапная вспышка света, пронзающая темноту.
Я мог бы сравнить её с чёрным солнцем, если можно представить себе чёрное светило, изливающее свет и счастье. Но она скорее вызывает мысль о луне, которая, вне всякого сомнения, одарила её своей роковою властью; не о бледной идиллической луне, что похожа на холодную новобрачную, но луне зловещей и дурманящей, что смотрит из глубины грозовой ночи сквозь рваные клочья бегущих облаков; не о тихой и кроткой луне, которая озаряет сон праведников, но луне, свергнутой с небес, побеждённой и вновь восставшей, к которой фессалийские колдуньи возносят свои заклинания, танцуя на сгибающейся от ужаса траве.
На её невысоком лбу читается непреклонная воля и стремление поработить. Но на этом беспокойном лице, там, где трепетные ноздри вдыхают аромат неведомого и невозможного, смеётся её рот, красно-белый и столь упоительный, что заставляет подумать о чудесном роскошном цветке, распустившемся на вулканической почве.
Есть женщины, которые вызывают желание покорить их и наслаждаться ими; но что до неё, я лишь хотел бы медленно умирать под её взглядом».


Портрет Жанны Дюваль работы Эдуара Мане, 1862 год.
ONDERMAN, Krum-Bum-Bes и Holm сказали спасибо.
старый 28.04.2014, 12:27   #127
Super Moderator
 
аватар для Haleygr
 
Регистрация: 04.2009
Проживание: TERTIA ROMA
Возраст: 56
Сообщений: 1.619
Репутация: 0 | 0
По умолчанию

Виктор Пелевин. Колдун Игнат и люди

4 мая 1912 года к колдуну Игнату пришел в гости протоиерей Арсеникум. Пока Игнат хлопотал с самоваром и доставал пряники, гость сморкался у вешалки, долго снимал калоши, крестился и вздыхал. Потом он сел на краешек табурета, достал из-под рясы папку красного картона, раскрыл и развязно сказал Игнату:
– Глянь-ка, чего я понаписал!
– Интересно, – сказал Игнат, беря первый лист, – вслух читать?
– Что ты! – испуганно зашипел протоиерей. – Про себя!
Игнат стал читать:

Откровение Св. Феоктиста

– «Люди! – сказал св. Феоктист, потрясая узловатым посохом. – Христос явился мне, истинно так. Он велел пойти к вам и извиниться. Ничего не вышло».

– Ха-ха-ха! – засмеялся Игнат, а сам подумал: «Неспроста это». Но виду не подал.
– А есть еще? – спросил он вместо этого.
– Ага!
Протоиерей дал Игнату новый листок и тот прочел:

Как Михаил Иваныч с ума сошел и умер

«Куда бы я ни пошел, – подумал Михаил Иваныч, с удивлением садясь на диван, – везде обязательно оказывается хоть один сумасшедший. Но вот, наконец, я в одиночестве...»
«Да и потом, – продолжал Михаил Иваныч, с удивлением поворачиваясь к окну, – где бы я ни оказался, везде обязательно присутствовал хоть один мертвец. Но вот я один, слава богу...»
«Настало время, – сказал себе Михаил Иваныч, с удивлением открывая ставень, – подумать о главном...»

«Нет, точно, неспроста это», – решил Игнат, но виду опять не подал и вместо этого сказал:
– Интересно. Только не очень понятна главная мысль.
– Очень просто, – ответил протоиерей, нахально подмигивая, – дело в том, что смерти предшествует короткое помешательство. Ведь идея смерти непереносима.
«Нет, – подумал Игнат, – что-то он определенно крутит».
– А вот еще, – весело сказал протоиерей, и Игнат прочел:

Рассказ о таракане Жу

Таракан Жу несгибаемо движется навстречу смерти. Вот лежит яд. Нужно остановиться и повернуть в сторону.
«Успел. Смерть впереди», – отмечает таракан Жу.
Вот льется кипяток. Нужно увернуться и убежать под стол.
«Успел. Смерть впереди», – отмечает таракан Жу.
Вот в небе появляется каблук и, вырастая, несется к земле. Увернуться уже нельзя.
«Смерть», – отмечает таракан Жу.

Игнат поднял голову. Вошли какие-то мужики в овчинах, пряча за спины ржавые большие топоры.
– Дверь отпер... Понятно. То-то я думал – долго ты раздеваешься, – сказал Игнат.
Протоиерей с достоинством расправил бороду.
– Чего вам надо, а? – строго спросил Игнат мужиков.
– Вот, – стесняясь и переминаясь с ноги на ногу, отвечали мужики, – убить тебя думаем. Всем миром решили. Мир завсегда колдунов убивает.
«Мир, мир... – с грустью подумал Игнат, растворяясь в воздухе, – мир сам давно убит своими собственными колдунами».
– Тьфу ты, – сплюнул протоиерей и перекрестился. – Опять не вышло...
– Так-то разве убьешь, – сказал кто-то из мужиков, сморкаясь в рукав. – Икону надоть.
Sölveig, Alland, ONDERMAN и ещё 2 пользователей сказали спасибо.
__________________
Пусть кричат - уродина,
А она нам нравится,
Хоть и не красавица...
старый 28.04.2014, 12:58   #128
Senior Member
 
аватар для Holm
 
Регистрация: 11.2013
Сообщений: 1.094
Записей в дневнике: 6
Репутация: 25 | 2
По умолчанию

Вываливающиеся старухи


Одна старуха от чрезмерного любопытства вывалилась из окна, упала и разбилась.
Из окна высунулась другая старуха и стала смотреть вниз на разбившуюся, но от чрезмерного любопытства тоже вывалилась из окна, упала и разбилась.
Потом из окна вывалилась третья старуха, потом четвертая, потом пятая.
Когда вывалилась шестая старуха, мне надоело смотреть на них, и я пошёл на Мальцевский рынок, где, говорят, одному слепому подарили вязаную шаль.

19 год
Даниил Иванович Хармс (Ювачёв)
Sölveig, ONDERMAN и Klerkon сказали спасибо.
__________________
«Мы воспринимаем слово, как нечто внешнее, однако оно есть только ментальная конструкция реального опыта внутри нас». (Рене Магритт)
старый 13.06.2014, 21:20   #129
Senior Member
 
аватар для ONDERMAN
 
Регистрация: 01.2009
Сообщений: 9.551
Репутация: 45 | 11
По умолчанию

Михаил Зощенко \3 рассказа о Миньке и Лельке\
Klerkon, Katten и Holm сказали спасибо.
старый 14.06.2014, 17:39   #130
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 12.924
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 14
По умолчанию

ВОЙНА КОЛОКОЛОВ.

Разразилась однажды война, страшная война не на жизнь, а на смерть. Солдат полегло видимо-невидимо и с той и с другой стороны! Мы стояли здесь, а наши враги — напротив. День и ночь палили мы друг в друга.

А война все идет и идет, и конца ей нет. И вот пришло такое время, что не стало у нас ни бронзы на пушки, ни стали на штыки.

Приказал наш главнокомандующий наповал-полковник Бомбасто Пальбасто Вдребезги-и-Баста снять все колокола с колоколен, разом их расплавить и отлить громадную пушку — одну-единственную, но такую большую, чтобы можно было с одного выстрела выиграть войну.

Сто тысяч подъемных кранов поднимали эту пушку. Восемьдесят семь железнодорожных составов везли ее на фронт. Наповал-полковник потирал от радости руки и говорил:

— Вот посмотрите; стоит моей пушке выстрелить — и враги от страха удерут на Луну!

Наконец великая минута наступила! Пушищу навели на врагов, а мы все заткнули уши ватой. Ведь от адского грохота могли, чего доброго лопнуть барабанные перепонки, а не ровен час и евстахиева труба!

Наповал-полковник Бомбасто Пальбасто Вдребезги-и-Баста приказал:

— Огонь!

Надавил бомбардир на стрелятель — и вдруг:

«Динь! Дан! Дон!»

Покатился по всему фронту, загудел-зазвенел из конца в конец невиданный колокольный звон.

Тут мы вату долой, уши навострили, слушаем. Громыхает пушища, словно гром:

«Динь! Дан! Дон!»

А в горах и долах вторит ей, гудит на все голоса сто тысяч и одно эхо:

«Динь-динь! Дан-дан! Дон-дон! Дон!»

Закричал наповал-полковник Бомбасто Пальбасто Вдребезги-и-Баста во второй раз:

— Огонь! Огонь, черт возьми!

Снова надавил бомбардир на стрелятель.

И опять полетел-поплыл из окопа в окоп праздничный перезвон. Будто не пушка гремит, а звенят-заливаются все колокольни нашей земли.

Тут наповал-полковник от злости принялся рвать на себе волосы. Рвал, рвал, пока не остался у него на голове один-единственный волосок...

Тем временем смолкло все и стало тихо. Но вот с другой стороны, из-за окопов наших врагов, будто зов призывный, грянул вдруг оглушительный и веселый звон:

«Динь! Дан! Дон!»

Надо вам сказать, что вражеский главнокомандующий обер-бей-всехмейстер фон Бомбах Пальбах Раздроби-вас-в-прах тоже придумал перелить все колокола своей страны в одну небывалую пушку.

И началось!..

«Динь! Дан!» — гудела наша пушка.

«Дон!» — отзывалась вражеская.

Солдаты выскочили из окопов и побежали друг другу навстречу. Бегут, а сами приплясывают.

Мир! Мир! — кричат. — Колокола! Слышите? Колокола! Праздник настал! Колокола звонят — знак подают! Мир!

Наповал-полковник и обер-бейвсехмейстер прыгнули в свои автомобили — и наутек! Далеко уехали, дальше и некуда, а звон все слышен. Видно, не осталось на всей земле, ни на суше, ни в океане, такого уголка, куда бы не достал голос тех колоколов.

Джанни Родари.
ONDERMAN, Katten и Holm сказали спасибо.
__________________
Кот — животное священное, а люди — животные не священные!
старый 15.06.2014, 02:05   #131
She
Senior Member
 
аватар для She
 
Регистрация: 08.2011
Проживание: Møre og Romsdal
Сообщений: 5.153
Репутация: 15 | 7
По умолчанию

Памятник Дантесу.
Цитата:
"Это тот самый Козельск, который во времена татаро-монгольского нашествия отчаянно сопротивлялся семь недель всему монгольскому полчищу и вошел в анналы как "злой город", под стенами которого монголы положили уйму воинов, и в отместку и в злобе поголовно вырезали все его население, сам же город сожгли. Когда-то это было написано во всех школьных учебниках истории и приводилось как пример героизма русских людей, сопротивлявшихся жестоким татаро-монгольским захватчикам.
У отдельных школьников, склонных от природы к размышлениям, выходящим за рамки обязательной общеобразовательной программы, факт героической обороны Козельска вызывал некоторые не то, чтобы сомнения, но вопросы, не находящие разрешения. Скажем: если маленький Козельск на целых шесть недель задержал продвижение туч монголов в Европу, то что могли бы совершить Киев или Чернигов, обороняйся они так же стойко? Городов на Руси было много, даже по семь недель на каждый -- это уже сотни и даже тысячи недель, и потери монголы понесли бы неисчислимые, так почему же другие города не сопротивлялись столь же мужественно? И почему именно и только Козельск защищался так героически, а прочие подверглись нашествию как-то... пассивно,что ли. Будь все такими героями, как козельцы, так и конец бы пришел на Русимонголам, наверное."
Но смысл рассказа далеко не в этой затравке...
http://lib.ru/WELLER/r_dantes.txt
ONDERMAN и Holm сказали спасибо.
старый 15.06.2014, 10:01   #132
Senior Member
 
аватар для Holm
 
Регистрация: 11.2013
Сообщений: 1.094
Записей в дневнике: 6
Репутация: 25 | 2
По умолчанию

С.Альтов

Явился

- Та-ак! Явились, не запылились! Ты где шлялся всю ночь?
Я, как дура, его ожидаю, не сплю, а они до утра загулямши! Лапы поганые убери!
Соседи за стеной шепчутся: ”Опять Нинка с мужем ругается!”
- Куда пошел с грязными лапами! Я квартиру для чего убирала, чтобы ты пришел и нагадил! Сидеть!
Соседи шушукаются: ”Нет, не с мужем. Собака ихняя, нагулявшись, пришла!”
- Ты себе кого завел? В глаза смотри, в глаза, сукин сын! Совесть есть?
Соседи бормочут: ”Нет, вроде мужик ейный...”
- Ты морду бестыжую не отворачивай! Как шляться, так герой! А как отвечать, так под стол спрятался!
А-а, слюна потекла! Миску увидел! Прожуй, чего давишься, не отымут...
Куда в постель полез с грязными лапами! Хоть душ прими, ирод!
Соседи пожимают плечами: ”Господи! Кто ж там пришел? Да все они, кобеля, одинаковые!”
ONDERMAN, Klerkon, She и ещё 1 пользователей сказали спасибо.
старый 16.06.2014, 17:53   #133
Senior Member
 
аватар для Krum-Bum-Bes
 
Регистрация: 07.2010
Проживание: Det barbariske land
Сообщений: 8.975
Записей в дневнике: 41
Репутация: 71 | 10
По умолчанию

Акутагава Рюноске
Снежок
Стоял теплый весенний день. Собака по имени Снежок тихонько брела по улице вдоль живой изгороди; на ветках изгороди уже распустились почки, а кое-где попадались и цветущие вишни. Но Снежок их не видел: он брел, опустив морду и принюхиваясь к земле.
Когда изгородь кончилась, Снежок свернул в открывшийся переулок. Но не успел он обогнуть угол, как в ужасе замер на месте.
И неудивительно: в переулке...
http://lib.ru/INOFANT/RUNOSKE/4a-29.txt
ONDERMAN и Holm сказали спасибо.
старый 16.06.2014, 21:54   #134
Senior Member
 
аватар для ONDERMAN
 
Регистрация: 01.2009
Сообщений: 9.551
Репутация: 45 | 11
По умолчанию

Цитата:
Krum-Bum-Bes посмотреть сообщение
Акутагава Рюноске
Хороший писатель...мне нравится...всегда оттенок мистики от прочитанного остается.
старый 27.06.2014, 21:32   #135
Гость
 
Регистрация: 08.2011
Сообщений: 5.009
Репутация: 74 | 7
По умолчанию

Происшествие в Орьенте

Молитвенно склонив головы, мы сидели в контейнере-столовой, дожидались, пока босоногие секойи — так называется местное индейское племя, «секойя» — подадут нам ужин. Когда, как в тот день, пищу благословлял Макс Мозес, в его выпуклых глазах полыхала жизненная сила, от которой становилось страшно. Его прокуренное вибрато рокотало, хотя Мозес даже не повышал голос. Легкие дефекты дикции — у него был, что называется, «ленивый язык» — создавали впечатление чистосердечия. В «цайствие твое» сквозила младенческая невинность. Язык ворочался во рту, спотыкался на словах типа «цейковь» и «куйятина», словно увязая в мягких фруктах; вместо «подливка» Мозес говорил «мяшной шок» — наверно, ему нравились эти хлюпающие звуки. «Йабйядой» — так он называл лабрадора-ретривера, собаку Силсби. Мозес читал молитву стоя.
Я всегда дивился, когда Мозес вставал: оказывается, человек, представлявшийся мне исполином, — чуть выше пигмеев из племени мбути, которых мы нанимали для проекта в Уганде. Настойчивость и богоравная изобретательность — черты характера, благодаря которым Мозес добивался беспрекословного послушания, — как бы прибавляли ему рост. Хотя даже в самых ужасных обстоятельствах он был способен на рыцарское благородство, мы отлично понимали: повиновение Мозесу — для нас вопрос жизни и смерти.
Если посторонние начинали расспрашивать, как Мозесу удается добиться непоколебимой верности, я непременно рассказывал про тот ужин — и про всю череду событий, которая к нему привела.
Среди бесчисленных частных подрядчиков, которые охотятся за деньгами маленьких стран, выделенными на инфраструктуру, Мозес был редкостью. Послужной список — блестящий, издержки — низкие, сметы — честные. Мозес никогда не сидел без работы. «Иногда я сам себя удивляю», — говорил он. Вероятно, вы думаете, что успешное завершение таких проектов зависит от благотворительных пожертвований или иностранной помощи. Ничего подобного: все зависит исключительно от частного подрядчика. «Я и вас хочу удивить. Мы все здесь в одной лодке. Не справится кто-то один — отвечать всем», — продолжал Мозес. У Мозеса было два правила: руководить всеми проектами лично и поступать благоразумно при столкновении с коррупцией. К взяткам Мозес, как ни странно, относился спокойно («это затраты на ведение бизнеса»): обязательно подмазывал главного воротилу, кем бы тот ни был, чтобы рассчитывать на его покровительство при контактах с нижестоящими чиновниками. Мозес нанимал местных работников — по расценкам чуть выше стандартных, стройматериалы при малейшей возможности тоже использовал местные, случалось, даже разбирал заброшенные здания, если там было легко поживиться металлом или досками. Большинство других подрядчиков предпочитали дорогие импортные стройматериалы. Мозес часто обходился металлоломом да старыми деревяшками и даже отливал блоки из местного бетона, а наполнителем служила каменная крошка, которую мы дробили сами, добывая сырье на руинах. Мозес восстанавливал тяжелую строительную технику: старые бульдозеры и бетономешалки работали, как новые («вот, нашел и починил»). И это приносило выгоду. Мозес был рачителен, как старьевщик, и, опять же как старьевщик, прозорлив. Жили мы в стальных грузовых контейнерах.
Все это держалось на сотрудничестве. Мозес часто повторял: «Моя бизнес-модель — бродячий цирк». Цирк приехал в город, привез с собой все аттракционы, шатры, клетки, киоски; а поставить шатры, смонтировать кресла в зрительном зале, носить воду, подметать, драить полы, мыть посуду, кормить животных — дело местных жителей. Артисты путешествуют с цирком, младший персонал вербуется на местах, задешево. Значит, цирк может путешествовать налегке, в каждой точке маршрута нанимать чернорабочих, а потом давать им расчет и прощаться навсегда.
Мозес говорил: «Будь я генералом на войне в чужой стране, я бы и солдат набирал из местных».
Никто не осмеливался уточнить, что предпринял бы Мозес, если бы солдаты его ослушались, но он сам отвечал на незаданный вопрос: «В каждом человеке есть что-то — какая-нибудь струнка, на которой можно сыграть, чтобы заставить его повиноваться. Часто это страх, иногда — самоотверженность».
Контракты Мозес заключал тоже по принципу бродячего цирка. Допустим, некая страна взяла кредит на строительство шоссе, или моста, или больницы, и поручила работы подрядчику — компании Мозеса.
«Солдаты воюют, а кто их охраняет, варит им обеды, строит казармы? Частные компании, — говорил Мозес. — Придет время, когда все военные будут наемниками, в истории так уже бывало. Да и в наше время деньги — один из главных мотивов: в армию идут ради университетской стипендии или крупной суммы, которая полагается военным после заграничной командировки. В наше время частный сектор помогает правительствам добиваться их целей на чужие деньги».
В иные времена Мозес был бы капитаном клипера, или даже генералом, как он сам говорил, или путешественником, который нанимался бы к королям искать золото в далеких джунглях.
Сейчас мы как раз были в джунглях — в Амазонии, строили нефтехранилище на одной реке в Орьенте, восточной части Эквадора. Мы сидели в контейнере-столовой, Мозес, подобно вождю, во главе стола, и его лицо удовлетворенно сияло. Скажи он любому из нас: «Сунь руку в пламя этой свечи», — мы бы так и сделали. Но он бы так не сказал, потому что был практичен. У него было правило: «Вставать затемно и в полпятого уже стоять у моей двери, полностью готовыми к работе». И мы соблюдали его железно.
Сидя за столом впятером, мы продолжали молиться: Мозес, Чиверс, Силсби, Тейфел и я. Повар Хонг оставался снаружи, вместе с нашими слугами-секойями. Я поразился, как набожно молились Силсби и Тейфел — бормотали в унисон с Мозесом; в этот вечер они против обыкновения расселись по разным углам. Из-за Силсби и Тейфела у нас с самого начала не заладилось дело; собственно, в первый же раз увидев их вместе, я понял, что случай безнадежный. Тейфел работал у Мозеса уже год, Силсби был новичок. Опытный сварщик, не первый раз на заграничном проекте. Мозес хотел, чтобы Силсби обучил местных, обзавелся своей сварщиц-кой бригадой. Пона-чалу, пока мы чинили плавучий док на реке, замысел Мозеса осуществлялся; но когда мы переключились на ремонт моста, возникло две проблемы.
Первая состояла в дружбе Силсби с Тейфелом: взаимная симпатия с первого взгляда, болтовня, пересмеивание, подначки. Обычный человек подумал бы: «Гармония, вот и славно». Но методы Мозеса были несовместимы с гармонией. Когда начальство доброжелательно и в чудесном настроении, местные работники расслабляются (как это называл Мозес). Мы стали работать не так, чтобы уложиться в срок, а так, как работают местные. «Именно поэтому до нас тут ничего не было сделано. Именно поэтому нас сюда пригласили».
В таких местах работа — повод повидаться с людьми, разъяснял Мозес; работа — та же вечеринка. «На работу тут идут с радостью, чтобы повидать друзей, прерваться и попить кофе, выйти пообедать. Заняться тем, что к настоящему труду не имеет никакого отношения. На работу устраиваются, чтобы иметь круг общения — не сидеть дома, а где-то бывать, с кем-то разговаривать».
Мозес не говорил, что приятельские отношения Силсби с Тейфелом подают дурной пример. За Мозеса говорили его глаза. Он разглядывал Силсби и Тейфела с легким изумлением.
Мозес говорил: «Я могу стерпеть наглость от чернорабочих, но не от моих людей».
Другой проблемой был Гаучо, пес Силсби. Метис лабрадора, здоровенный и сонный. Мозес вскипал при одной мысли о том, что собака бездельничает, в его глазах Гаучо был ничем не лучше, чем трехлапая деревенская шавка; ведь пес не отрабатывал свой корм.
У Силсби была манера моргать, когда его осеняла какая-нибудь идея. Он сказал: «Собака мне в радость».
«Так и я об этом. Почему она ничего полезного не делает? — и Мозес поинтересовался беззлобным тоном: — Это какую же вашу внутреннюю потребность удовлетворяет собака?»
Однажды местные украли со склада несколько баллонов с пропаном. Мозес воскликнул: «Даже не залаяла!» — и возложил на Силсби и его собаку часть ответственности за кражу.
«Лабрадоры не так устроены», — сказал Силсби и покосился на Тейфела, ожидая, что тот поддакнет.
Тейфел был смуглый красавец, вылитый араб, остриженный под бобрик, с заостренным, точно указка, носом, тонкими губами, узким подбородком и изящными пальцами; казалось, чтобы его создать, взяли за образец суровую цыганку и внесли кое-какие усовершенствования. Он нанялся к Мозесу где-то за границей, но прочно осел в его команде. Тейфел специализировался на надзоре за чернорабочими: налаживал эффективный сбор подержанных стройматериалов — столбов, досок, подкосов, стропил, всяких ценных элементов типа окон — или металлических листов и труб, если мы делали стальной каркас.
«Мы творим, — говорил Мозес. — Мы кое-что оставляем после себя. Наши имена забудутся, но эти здания будут выситься, когда нас давно уже не будет».
Мы ставим себе памятники — вот как он полагал.
Чиверс делал чертежи под руководством Мозеса, и бумажки тоже оформлял, и бухгалтерия была на нем, каждые две недели он выдавал рабочим зарплату. Мозес платил долларами — лишний резон для местных набиваться к нему в работники: доллары можно потратить где угодно. Но нынешний проект выбивался из графика, и на лбу Мозеса пролегла мрачная складка — из-за Тейфела с Силсби. Раньше Тейфел был одним из самых верных подчиненных Мозеса. Я это знал, так как в своей гордыне осмеливался полагать, что Мозес мне доверяет, и ревностно соперничал за его доверие. На мне лежала организация трудового процесса.
В Орьенте строительные леса представляют собой бамбуковые колья четырехдюймовой толщины, связанные вместе тростниковыми волокнами или пеньковыми веревками: получаются скелетообразные башни с лестницами.
Сварщики Силсби подожгли одну из этих конструкций. Мозес велел Тейфелу отчитать Силсби, тот выполнил приказ, но вскоре друзей увидели вместе — они стояли и смеялись. Лабрадор загрыз несколько кур. «Теперь мы не сможем их съесть!» Местные индейцы, которые иногда пересмеивались с Силсби, бесили Мозеса. Он спрашивал, пришепетывая — язык ворочался туго, нижняя челюсть скособочивалась: «Што это, вштйеча дйюзей?» Собака наводила страх на местных, но больше ничего не делала — только спала в тенечке. «Этот ваш Йабйядой». Начали месяц назад, а уже опаздываем. Мозес осознал, что над Силсби не имеет власти, а Тейфела теряет; осознал, что безалаберность этой парочки губит проект.
После ужина Мозес произнес речь о роли частных подрядчиков: на них все держится, они в ответе перед заказчиком, оплачивающим их труд.
«Это работа на государство ради денег — не ради патриотизма, не ради справедливости. Никаких отвлеченных понятий. Наша цель — практические результаты. Я всю жизнь занимаюсь подрядами: работал в Кувейте, в Уганде, в Бразилии».
Мы, ближайшие подчиненные Мозеса, были ядром коллектива, маленькой и эффективной кучкой, но и сотни рядовых рабочих, которых мы нанимали на местах, становились сплоченной командой. На западе Уганды мы отряжали пигмеев мбути герметизировать изнутри трехфутовые кожухи трубопроводов; в Малайзии наняли целую флотилию местных рыбаков, чтобы возить цемент на заправочную станцию на шельфе; в Кувейте надстраивали забор у границы, причем среди рабочих не было ни одного кувейтца, зато филиппинцев и бангладешцев, между которыми не было ничего общего, кроме голода, — тьма-тьмущая. В Ираке мы работали на огромном участке, огороженном двенадцатифутовыми взрывоустойчивыми стенами, — собирали модульные дома; а оттуда перебрались в Судан — бурить скважины.
«Не важно, какая в стране система госуправления, лишь бы нам платили в долларах. Так или иначе, почти весь мир в руках безумцев с манией величия. Нас наняли, чтобы мы довели работу до конца, и Богом клянусь, мы ее выполним. Считайте себя десантниками».
Наверно, вы думаете, что мы восприняли эту речь, произнесенную с усердным пришепетыванием, как руководство к действию. Но на следующий день кто-то не завернул вентиль, и двести галлонов вонючей солярки впитались в песок. На нейтрализацию топлива мы потратили все наши запасы растворителя. Безобразие. А кражи продолжались.
Чиверс — он был англичанин — сказал мне: «Лучше бы он их уволил».
Между собой мы никогда не называли Мозеса по имени — только «он».
Я сказал: «Если он их уволит, нам ни за что не завершить проект. Пришлось бы где-то искать умелого сварщика взамен Силсби и толкового надсмотрщика взамен Тейфела, и чтобы этот надсмотрщик заодно умел управлять канавокопателем».
Из-за промедления у Мозеса стало туго с деньгами, он вложил в проект весь аванс, полученный от заказчиков. Ему было нужно, чтобы Тейфел снова стал его верным подчиненным. И чтобы Силсби делал что велят. Требовался способ рассорить этих двоих. Тейфел бы, наверно, послушался, но над Силсби Мозес не был властен: новичок просто не успел проникнуться чувством лояльности. А находились мы в верховьях реки Агуарико, во многих милях от цивилизации, и заказчики наши — бурильщики нефтяных скважин — ждать не собирались. Чиверс сказал: «Я бы не удивился, если б он просто нещадно накостылял им по шее».
Я знал Макса Мозеса много лет. Я понятия не имел, что он предпримет, но был уверен: он придумает что-нибудь получше. В его голове был неписаный учебник руководителя, содержавший оригинальные решения любых проблем. Всякая ситуация уникальна, как и всякий человек. Если бы Мозес сказал: «Все на свете одинаковы», — пришлось бы предположить, что он струхнул или зазнался. Все люди разные — такова была его жизненная философия. «Он выдерет Силсби», — сказал Чиверс.
«Он никогда не поднимает руку на своих людей», — возразил я.
«Ну, тогда он накричит на Тейфела».
«Он никогда не повышает голос. Но даже если повысит, Силсби не раздружится с Тейфелом, и проблема никуда не денется».
Заметив, что мы разговариваем, Мозес нахмурился, и с тех пор я стал игнорировать Чиверса. За завтраком Мозес сказал Тейфелу: «Люди-прилипалы — это такие люди, которых невозможно по-настоящему узнать: при каждой встрече — неожиданности». Тейфел яростно сверкнул глазами, а Силсби надулся.
В тот же день Мозес обрисовал нам положение дел: график, крайние сроки, инспекции заказчика. И сказал: «В таком темпе нам не управиться. Будем работать быстрее».
«Это все местные», — сказал Тейфел.
«Это мы, — возразил Мозес. — Это вы». И его обычная каша во рту не умаляла, а усиливала убедительность его слов, делала их еще более красноречивыми.
Ничего экстраординарного не происходило, пока, незадолго до полудня, Тейфела не вызвали в контейнер Мозеса. Тейфел пробыл там недолго. Вскоре вышел решительной походкой, выставив вперед свой острый нос, с ружьем в руках.
Стройплощадка была за невысоким холмом. Дорога шла мимо развесистых деревьев, где Силсби обычно сидел в тени и болтал с индейцами. Вокруг них на земле лежали сварочные аппараты, маски и баллоны.
Чиверс сказал: «Час икс».
Через пару минут мы услышали выстрел и крик «Нет!». Тейфел вернулся: не разъяренный, а напуганный, побледневший, какой-то одинокий. Мозес, стоя в дверях своего контейнера, взял у него ружье и, должно быть, что-то приказал, потому что Тейфел сказал: «Да, сэр».
Появился Силсби, глаза его были полны ненависти и скорби, на руках он нес убитую собаку. Но Тейфел скользнул мимо, даже не покосившись на него. Мозес позвал повара Хонга, и тот взял собаку за задние ноги, как мертвую курицу.
Без лишних указаний мы выполнили дневной план задолго до пяти часов, когда колокол прозвонил конец смены. Вечером мы, как обычно, собрались в контейнере-столовой, Мозес прочел молитву, а затем выразил абсолютную уверенность в том, что мы завершим проект с опережением графика, и известил: премии вполне возможны. Но нам следует выполнять указания без заминок. Он выждал, пока мы обдумаем его слова; потом поманил Хонга: «Давайте ужинать».
Воцарилась полная тишина, и нам подали тушеное мясо. Мы ели, не говоря ни слова, но в деревне залаяла какая-то собака. Мне отчаянно хотелось, чтобы она умолкла, потому что ее лай звучал торжествующе, словно издевка. Благодарно пережевывая мясо, я улыбнулся Максу Мозесу: пусть видит, что я даже не замечаю лая. И ничуть не удивился, когда он не улыбнулся в ответ.
Пол Теру
ONDERMAN и Holm сказали спасибо.
старый 05.07.2014, 20:55   #136
Senior Member
 
аватар для ONDERMAN
 
Регистрация: 01.2009
Сообщений: 9.551
Репутация: 45 | 11
По умолчанию

Р А П О Р Т

о результатах служебного расследования




20-го августа 1987 года экипаж майора Ястребов на самолете АН-12, борт №31, выполнял полет по маршруту Львов – Луцк – Дубно – Львов. При этом производилось перебазирование истребительной эскадрильи с аэродрома Луцк.

Выполнив задание, по метеоусловиям Львова экипаж остался на ночевку на аэродроме Дубно.

После ужина в летной столовой экипажем была выпита полученная от командира Луцкой эскадрильи пол-литровая (по утверждению экипажа) бутылка технического спирта.

Ночью помощник командира корабля лейтенант Беркутов встал в туалет по малой нужде. Однако, уставший после напряженного летного дня, л-т Беркутов в темноте перепутал дверь в туалет с дверью во встроенный одежный шкаф, зашел в последний и помочился в летные сапоги м-ра Ястребова.

Майор Ястребов заметил происшедшее только утром, надев сапоги на ноги.

В результате сложившейся психологической несовместимости прошу изменить состав штатного экипажа самолета АН-12, борт №31.......\Это реальный рапорт....можно сказать небольшой веселый рассказ.
старый 25.08.2014, 01:35   #137
Senior Member
 
аватар для Alland
 
Регистрация: 03.2007
Проживание: Wotan's Reich
Сообщений: 13.442
Записей в дневнике: 3
Репутация: 50 | 16
По умолчанию

"Семьдесят два часа"
аффтар: НеПендос

"Cтариковский сон чуток. Силантий проснулся от надоедливого жужжания – будто над самым ухом тоскливо ныл комар. Дед, кряхтя, выполз из землянки и оглядел горизонт.

Бескрайняя белая равнина была пуста. С неба сыпала мелкая снежная пыль. Первые рассветные лучи, отражаясь от безупречного покрывала миллионами алмазных искр, резали глаза. Никого.

«Померещулось» - подумал дед, громоподобно высморкался, поочерёдно прижав ноздри рукавицей, и пошёл будить отроков.

Сонные мальчики смачно зевали, но снежное обтирание быстро прогнало дрёму. Пробежка, гимнастика, скудный завтрак – всё как обычно.

До обеда – урок истории. Дед насыпал в очаг несколько горстей сосновых дров и обратился к ребяткам:

- Что из прошлого урока повторить надобно?

Мальчики оживились, зашушукались. Самый бойкий затараторил:

- Дедушко Сила, а расскажи нам про железных птиц, войну, самобеглые повозки, твой Останний посох и ещё про…

- Погоди ты трещать как сорока. Слушайте, да не перебивайте. Давным-давно люди жили богато, но глупо и лениво. Жили в каменных домах, в больших городах, где и дышать-то нечем от смрадных повозок. Повозки эти сам чёрт придумал, не иначе. Он же людишек подбил по небу летать, будто они ангелы Господни. От гордыни всё это, да. Люди всякой гадостью себя травили, чтобы о грехах своих не думать. Только деньги в голове были, да.

- А что за деньги такие, дедушко?

- Да Бог его знает. Вроде знаки такие. Посидишь в дьявольском заведении – офисе, тебе их и дадут. Пойдёшь на базар да у кавказца их на еду сменяешь. А то и баба какая до щёлки заветной за них допустит. Тьфу, срам один.

- А зачем к кавказцу за едой идти? Полно же зверя в тайге! Поставил силки, наловил лосей там, медведей!

- Говорю же, от глупости. А бабы… Обнимешь за телеса мягкие, пышные. Какие губы поцелуешь, какие пошшупаешь. Токо залезать – а она: «Где зарплата? Опять всё пропил!»… Хм, чего это я. Про что мы?

- Про войну, дедушко!

- Про войну, да. Жили тогда с Россией рядом народишко такой – грузины.

Назвали их так, потому что грузили постоянно. «Спасите нас от турок! Спасите нас от персов, братушки православные!» Спасли.

«Возьмите наши мандарины! Хуёвые, зато мелкие! И водичку из реки Куры! С холерой – это «Боржоми», а с дизентерией – «Хванчкара»! Смотрите, не перепутайте!» Взяли.

«Поставьте Иосю Джугашвили вашим царём, а Лаврика Берию – главным охранником!» Поставили. Чуть не передохли все в то царствие. Немчуру, правда, победили.

А потом грузины ушли отдельно жить. С пендосами задружили. Солдат наших забижать принялись. Словом, загрузили теперь уже по полной, да.

Ну, натурально, летели мимо наши самолёты, да нечаянно бомбы с ракетами на Грузию уронили. Не уследили, с кем не бывает! Они из-под обломков вылезли и ну возмущаться. Тогда мы десантников (витязи были такие, с неба падали) послали – какие бомбы найдут, собрать. Казенное ведь имущество. Мало чего нашли, да грузин ненароком потоптали.

Вобщем, тут пендосы и влезли. У них президент в школе плохо учился, думал «Джорджия» и «Грузия» - одно и тоже. Пустили на нас ракеты… Вот кирдык и пришёл.

- А мы, дедушко?

- А что мы. Тоже натурально покидали в них ракетами. Только не все долетели: какие старые, в каких топливо слили – колорадского жука травить. Словом, народу перемерло, что у них, что у нас – ужас! От пыли да дыма солнышка год не видно было. Холодно стало по всей Земле. Нам-то что, мы привычные, а всякие южные люди – муслимчики, да армяшки, да еврейцы с арабами замёрзли насмерть. На экваторе только немножко тепло было, так все негритята туда побёгли, обратно на деревья, хвосты отращивать. Да ещё и радияйция эта…

- Расскажи про радияйцию, дедушко!

- Ну, вроде яда без вкуса и запаха. В правильных дозах помогает, а в неправильных – убивает. Нам только на пользу, мы ж народ крепкий. В любви злее стали – недаром её «ради яйцией» называют. Да и два хуя сподручнее, чем один. Подрастёте – отведу вас к девкам, сами поймёте. А вот такие людишки, как японцы и китаёзы с корейцами, перемерли все. Жаль, хорошие попадались.
Что ещё? Да, посох мой. Знатный, крепкий, ни у кого такого нет! Говорят, предки наши забрали его, когда из развалин Москвы уходили. А называют его «Останний» потому, что…

- Знаем, дедушко, знаем! Потому что последний был, да? А Москва – это где Нево-река текла, да?

- Тьфу, болтуны. В Питере Нево-река текла. Игрушку, помните, вы весной утопили, кораблик? «Аврора» который. Вот он из Питера. А посох так потому называется…Чу! Что за хрень?

Снаружи опять зажужжало, как утром. Дед наказал сидеть тихо и полез из норы, волоча за собой посох.

Низко, на уровне груди, неподалёку кружилась дюжина железных стрекоз, в палец величиной. Увидев Силантия, стрекозы грозно загудели, развернулись в цепочку и пошли, сверкая вспышками выстрелов. Дед присел, прикрыл глаза рукавицей и отмахнулся посохом, сбив сразу две. Третья, испугавшись, метнулась вниз, воткнулась в снег и вспыхнула.

Силантий закрутился, нанося удары посохом и уклоняясь от оставлявших дымный след ракет. Всё кончилось как-то быстро.

Дед, заполошно дыша, приложил ко лбу ладонь наподобие козырька от яркого солнышка. На запад, жужжа, улетали уцелевшие насекомые.

- Вот окаянные. Добрались всё-таки. Надо сходить, гнездышко ихово поворошить.

***
Остатки сто второй вертолётной эскадрильи ВМС США беспорядочной кучей уходили на запад, в сторону Балтийского моря, где их ждал авианосец «Лора Буш». В эфире царила истерика:

- Шит! Вы это видели, капитан? В нём шестьсот метров роста! Он раздавил ребят как насекомых, как сраных тараканов, клянусь девой Марией! Долбаная радиация, зачем мы их бомбили на свою голову!

- Заткнись, Хосе! Освободи эфир и следи за высотой.
Чёртов латинос, паникует, как баба. Но монстр действительно был ужасен. Все древние голливудские сказки про Кинг-Конга и Годзиллу – детские мультики, у тех хотя бы мозгов не было.

Чудовищные последствия радиационной мутации грозили превратиться в серьёзную проблему. Слава Богу, обнаружили только одного. Может, гигант существует в единственном экземпляре?

***

- Дедушко, возьми нас с собой пендосов воевать!

- Цыц! Рано вам, малы ещё. Да и дорога трудная. Атлантика глыбокая, вам с головушкой, да и с ручками будет. Плыть кое-где придётся, а водичка холодная. Не балуйте тут. Коли через неделю не вернусь – бегите в деревню к дяде Кондрату. Он тут близко, километров шестьсот на восход, за час дойдёте.

- Дедушко Сила, принеси нам статуйку свободы!

- Вы что - девчонки, в куклы играть?

Силантий поправил на поясе связку вяленых лосей, проверил любимую фляжку, сделанную из железнодорожной цистерны, и ходко пошёл на запад, опираясь на знаменитый посох – подобранную в московском радиоактивном мусоре Останкинскую телебашню.

Америке оставалось семьдесят два часа"(с).
Holm сказал(а) спасибо.
__________________
Северный ветер-северный крик
Наши наполнит знамена!
старый 26.08.2014, 14:25   #138
Super Moderator
 
аватар для Haleygr
 
Регистрация: 04.2009
Проживание: TERTIA ROMA
Возраст: 56
Сообщений: 1.619
Репутация: 0 | 0
По умолчанию

Фурио Бордон
Последние луны

(отрывки)

Он – очень старый человек.
Она – его воспоминание, 45 лет.


Он (после паузы, искренне). Ты больше не можешь быть счастлив, когда становишься стариком. Ты переходишь в другое измерение. Это как сон. Или перемещение на другую планету. Здесь можно устроиться даже неплохо, но счастья не предусмотрено. Счастье целиком в прошлом. Тебе остается только пытаться вспоминать о нем. Иногда это доставляет тебе удовольствие, иногда – боль. Когда тебе приятно – это похоже на тепло, ощущение нежности, больше ничего. Это длится недолго, как правило. А когда тебе больно – наоборот, это как каторжнику пробудиться от прекрасного сна. Это тот самый момент, когда он, вероятно, еще плохо соображает, еще весь во сне, еще чувствует, что на лице его играет безмятежная улыбка. Но мгновение спустя, реальность, эта галера жизни, наносит ему удар, и он чувствует себя еще хуже, чем обычно. Старость – это галера. Ты знаешь, что останешься взаперти, прикованным к ней до самой смерти, ты можешь только фантазировать, но не строить планов, потому что у тебя нет будущего. (Пауза.) Все говорят, что мечтают молодые, но это неверно. То, что у молодых, – это не мечты, а планы и надежды. То, что они себе навоображали, все возможно, все реализуемо, потому что если существует будущее, то нет ничего, что не могло бы воплотиться. Только старики придумывают то, чего никогда не случится, изобретают будущее, которого не будет, и вспоминают прошлое, которое никогда не вернется. Истинные мечтатели – это они, с их трясущимися головами, набитыми мучительными эпизодами, с произнесенными словами и мертвыми лицами… Они единственные, кто способен думать о несуществующем и кто продолжает отважно волочить фантазии и желания, при самом грубом знании, что они никогда не воплотятся в жизнь.

Молчание.

Она. Ты боишься умереть?

Он. Да, потому что я не знаю, что это такое. Я даже не могу себе этого представить.

Она. Поэтому каждый представляет себе это по-разному.

Он. Только потому, что невозможно согласиться с наиболее приемлемой гипотезой, что смерть означает переход в небытие. Как ты можешь вообразить себе небытие?

Она. Но если, как постоянно твердят философы, небытие не может причинять зла, то глупо его бояться.

Он. Ох, уж эти философы!.. На самом деле все умозаключения, которые желают заставить тебя признать суть смерти, – всего-навсего пафосные уловки, не сильно отличающиеся от статуэток солдат, жен и придворных, которые клали в саркофаги фараонов, чтобы создать иллюзию продолжения жизни для них. Понятие смерти просто неприемлемо. А человек – это грустная обезьяна, поскольку он единственный во всей вселенной знает с уверенностью, что однажды должен прекратить существовать. Это и есть, думаю я, то самое яблоко познания, которое Адам надкусил, совершив ошибку. И это великая печаль, оставленная нам в наследство. Хотя, разумеется, это также побудительная причина того, что мы так отчаянно любим жизнь. Только в одном случае ты можешь согласиться со смертью – если жизнь тебе осточертела. И природа, с ее мудростью, помогает тебе испытать отвращение к этой жизни, насылая на тебя старость. Иначе мир оглох бы от воплей протеста множества стариков, отказывающихся умереть.

Молчание.

Она. Это ужасно – то, что ты сказал.

Он. Но не всегда все так плохо. Иногда отвращения нет, а есть только усталость. А это означает спокойную кончину, кончину патриарха, окруженного сыновьями и внуками, кончину мудреца или просто человека, у которого все было и он не испытывает сожаления по поводу своего ухода. Они прожили долгую жизнь. Они прожили ее хорошо. Сейчас они устали от собственной слабости, от усилий, которые нужно прилагать, чтобы логически мыслить и четко выражать свои мысли. Они устали от безжалостной нетерпеливости, с какой говорят с ними их дети. Устали оттого, что больше не понимают окружающего их мира. И они согласны умереть со слабой улыбкой благословения на устах. (Пауза.) Да, можно закончить свои дни и таким образом…

Она. А как ты собираешься умереть?

Он. От отвращения или от усталости, это ты хочешь знать?

Она кивает.

Откровенно говоря, я пока этого не знаю. Иногда я думаю, что умру с радостью – оттого, что не буду больше испытывать ни отвращения, ни усталости.

Она. Перестань говорить о себе в таком тоне. В этом нет ни мужества, ни оригинальности.

Он. И мало достоинства, не правда ли?

Она не отвечает.

Да, мало достоинства. (Пауза.) Я совсем забыл, что среди грехов старости есть и этот. Все ждут от тебя особенно достойного поведения. Как будто легко сохранять достоинство при том, что мочишься под себя, а твоя физиономия вся в пигментных пятнах и шишках, как карнавальная маска.

Она (ласково). Замолчи, прошу тебя!

Молчание.

Он. Я не хотел огорчать тебя. (Пауза.) Действительно, я слегка преувеличил. На самом деле все не так плохо.

Она. Ах, вон что… А что хорошего?

Он. Хорошего – ничего. Но и плохого тоже. Особенно вначале, когда старость только подступает, и ты, естественно, в нее не веришь. Она еще не кажется тебе возможной. Но возле всегда найдется кто-то, кто начнет тебя убеждать, что ты стареешь, пока ему не удастся тебя убедить. И тогда ты говоришь: ладно, понял, сдаюсь. Я признаю, что стал стариком и торжественно обещаю перед Богом и людьми, что впредь не буду никому доставлять никакого беспокойства. Я сошел с дистанции, я понял, спасибо, что вы мне это подсказали, и спасибо, что позволяете доживать свои дни. (Пауза.) И в этот самый момент ты вдруг ощущаешь неожиданное, необыкновенное, сладчайшее чувство облегчения. Ты сыграл свою роль, говоришь ты себе, плохо ли, хорошо ли, сейчас уже не важно. Зависело от удачи. Я сыграл свою роль честно. Мне не к чему больше стремиться. У меня нет больше необходимости бороться, быть сильным и ненасытным, брать верх над другими. Да благословит Бог других, а я могу теперь пожить только ради себя! Наконец-то мои мысли очистятся, я стану всем говорить правду, и меня мало волнует, будет ли это кому-то неприятно. А что со мной может случиться? Что они могут мне сделать? Я больше не бегу, и мне отныне плевать на очки, на штрафные, на дисквалификацию! Вы больше не можете у меня ничего отнять, потому что самое прекрасное – мое будущее – у меня уже отнято. У меня остался только маленький кусочек пространства, слишком незначительный, чтобы быть уязвимым для ваших репрессий, но он дарит мне чувство неограниченной свободы, и я буду этим пользоваться до последнего вздоха! Ты становишься простодушным и свободомыслящим, словно ребенок, и, словно ребенок, живешь только настоящим. Ребенок делает так, потому что думает, что его будущее безгранично, а ты – потому что знаешь: его у тебя больше нет. В общем, тебе кажется, что ты радуешься жизни, как в самом начале. (Пауза.) Но потом ты слышишь первые тревожные сигналы и понимаешь из них: тебя не просто сняли с дистанции, тебя вычеркнули из списков. Из всех, и навсегда! Первый симптом – это взгляды тех, кто проходит мимо тебя, словно ты из воздуха. Ты замечаешь, что делаешься невидимым. Еще несколько лет назад ты ловил на себе взгляды, полные интереса или простого любопытства. На тебя смотрели не одни женщины, но и мужчины тоже. Видимо, чтобы понять, составляешь ли ты для них конкуренцию. А теперь ты двигаешься среди людей, словно пересекаешь пустыню. На тебя не глядят. Потому, что ты никому не интересен и никому не любопытен. Тебя вычеркнули. Для всех ты уже мертв и похоронен.

Он. Нет, это не пустяк. Это трагедия. Твое лицо, которое становится дряблым, морщинистым и деформируется, оно принимается играть с тобой в зеркале: как, ты меня не узнаешь, говорит оно тебе, я тебя больше не нравлюсь, ну тогда дай мне в лоб, дорогой, потому что хочешь ты или нет, я буду таким симпатичным до самой смерти! А твое тело, которое отказывается подчиняться тебе и становится день ото дня все слабее и болезненнее. И тебе уже больше не принадлежит этот чужой остов, который время превратило в пародию на твой юношеский скелет. Старость – это неприятное существо, это враг, который захватил тебя врасплох!

Она. Кто может отнять у тебя твои мысли?

Он. Конечно, никто. Просто они сами перестали посещать меня: эта монета больше не имеет номинала. Моя прекрасная культура, основательная и высокая, как кафедральный собор, превратилась в товар для старьевщика. А золотой ключик, который вручили мне мои учителя, чтобы открывать им мир, стал абсолютно бесполезен: у меня под носом сменили замок. Суждения, которые я когда-то считал значительными, сегодня маргинальны. Искусство, которое я любил, – побеждено. Чувства, которые меня волновали, сделались смешны. А все, что кажется смешным мне, больше не заставляет смеяться других. Сегодняшний мир больше не пользуется моим словарем, у него чуждые мне вкусы. Ходить по нему, не спотыкаясь, мне уже слишком трудно. (Пауза.) И кончается тем, что забиваешься в первую щель, какую находишь, и думаешь о прошлом. Пространства как приключения, как возможности для встреч и открытий больше не существует. Ты стал чистым временем, сосредоточенным исключительно на себе самом, безграничным сгустком памяти, которая свербит в одиночестве…

Она. Ты говоришь так, словно старость – что-то неприличное и грязное…

Он. Сегодня ее так и оценивают. Все говорят о любви к жизни, и все воруют и обманывают, чтоб им лучше жилось, но когда у них на шее оказывается старый человек, он вызывает у них отвращение.

Он. А старики, когда собираются вместе, могут напугать до смерти любого. (Пауза.) Мне тоже сначала было страшно. Они показались мне ужасными. Но они были всего лишь грустными. А когда они веселы, они кажутся всего лишь сумасшедшими. (Пауза.) Все написанное на лице старика приобретает другой смысл. Худший. Но это не вина стариков. Они не виноваты в том, какими их видят другие.

Он. Жизнь действительно безумна. Бог-Отец, если бы он существовал на самом деле, должен был бы родить нас завернутыми в страничку инструкции по употреблению.

Он. Правда в том, что следует признать раз и навсегда: ты остался один. Полумеры годятся, чтобы только вызвать у тебя остатки желаний… но после становится еще хуже. (Пауза.) Признать это следует со спокойствием и мудростью, а я на это не способен. (Пауза.) Никто из живущих здесь не способен. (Пауза.) Никто в мире не способен. Никому в мире не удастся убедить себя, что всё, что ты остался один на этом свете, и нет больше никого другого!

Он. И старики должны быть признаны святыми, потому что момент, в который человек прекращает существовать, он ужасен, но и свят.
Klerkon, Aliena и Holm сказали спасибо.
старый 19.09.2014, 02:18   #139
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 12.924
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 14
По умолчанию

Огюст Матиас Вилье де Лиль-Адан. «Пытка надеждой».

«О, голоса, только голоса, чтобы кричать!»

(Эдгар По. «Колодец и маятник»).


«Это было в давние времена.

Как-то вечером под своды Сарагосского официала в сопровождении фра редемптора (заплечных дел мастера) и предшествуемый двумя сыщиками инквизиции с фонарями преподобный Педро Арбузе де Эспила, шестой приор доминиканцев Сеговии, третий Великий инквизитор Испании, спустился к самой отдаленной камере.

Заскрипела задвижка тяжелой двери: все вошли в зловонное inpace (могила — лат.) где слабый свет, проникавший через окошечко под потолком, давал возможность различить между вделанными в стену железными кольцами почерневшие от крови деревянные козлы, жаровню, кружку. На подстилке из навоза в цепях и с ошейником сидел там человек уже неразличимого возраста с исступленным выражением лица и в лохмотьях. Этот узник был некто иной, как рабби Асер Абарбанель, арагонский еврей, обвиненный в ростовщичестве и беспощадном пренебрежении к беднякам, которого уже больше года ежедневно подвергали пыткам.

И тем не менее, поскольку «ослепление его было столь же стойким, как и его шкура», он упорно отказывался отречься от своей веры! Гордый своими Древними предками, и тем, что род его по прямой линии продолжается уже не одну тысячу лет, ибо все достойные своего имени евреи ревниво блюдут чистоту своей крови, он, согласно Талмуду, происходил от Отониила и Ипсибои, супруги этого последнего судьи Израиля, — это обстоятельство тоже поддерживало его мужество во время самых жестоких и длительных пыток.

И вот с глазами, полными слез, при мысли, что эта столь твердая душа отказывается от вечного спасения, преподобный Педро Арбузе де Эспила, приблизившись к дрожащему раввину, произнес следующие слова:

— Возрадуйтесь, сын мой! Ваши испытания в сей земной юдоли кончаются. Если перед лицом такого упорства я, страдая душой, и вынужден был допускать столь суровые меры, моя миссия братского исправления тоже имеет предел. Вы — строптивая смоковница, которая упорно не приносила плодов и заслужила того, чтобы засохнуть... Но лишь Господу Богу дано решить участь вашей души. Может быть, беспредельная Его милость озарит ее в последний миг! Мы должны на это надеяться! Тому были примеры... Да будет же так! Отдохните сегодня вечером в мире! Завтра вы станете участником аутодафе, то есть будете выставлены у кемадеро — мощной жаровни, предвестницы вечного адского пламени. Как вы знаете, она не сжигает сразу, смерть наступает часа через два (а то и три) благодаря вымоченным в ледяной воде поленьям, которыми мы защищаем голову и сердце жертв. Вас будет всего сорок три. Учтите, что, находясь в последнем ряду, вы будете иметь достаточно времени, чтобы воззвать к Господу и с именем Его принять сие огненное крещение, которое есть крещение в духе святом. Уповайте же на свет озаряющий и засните.



Кемадеро (Quemadero, т.е. «площадь огня») в Мадриде. Рис. XVII в.

Закончив эту речь, дон Педро Арбузе сделал знак, чтобы с несчастного сняли цепи, и ласково облобызал его. Затем пришла очередь фра редемптора, шепотом попросившего у еврея прощения за все, что он перенес ради того, чтобы возродиться. Потом его облобызали и оба сыщика, молча и не снимая капюшонов. Наконец церемония эта окончилась, и недоумевающий узник остался во мраке и в одиночестве.

С пересохшим ртом, с отупелым от страданий лицом рабби Асер Абарбанель сперва без особого внимания и без определенных намерений поглядел на запертую дверь. Запертую ли?.. Слово это, непонятно для него самого, пробудило в помутненном его сознании некую мысль. Дело в том, что на какое-то мгновение он уловил в щели между дверью и стеной свет фонарей.

Смутная надежда возникла в его слабеющем мозгу, потрясла все его существо. Он потащился к тому необычному, что явилось ему. И вот потихоньку, с величайшими предосторожностями он просунул в щелку один палец и потянул к себе дверь... О, диво! По странной случайности сыщик, запиравший дверь, повернул тяжелый ключ не на полный оборот. Так что заржавленный язычок не дошел до конца, и сейчас дверь откатилась в свою узкую нишу.

Раввин с опаской выглянул наружу. В белесоватом сумраке он различил сперва полукруг стены землистого цвета, словно продырявленный спиралью ступенек, и прямо против себя, над пятью-шестью такими ступеньками, — черную дыру, нечто вроде прохода в просторный коридор, но снизу можно было разглядеть только первый изгиб его свода.

И вот он вытянулся и пополз к этому порогу. Да, там был коридор, но коридор бесконечно длинный! Со сводов струился мертвенно-бледный свет, какой видишь во снах: через определенные промежутки там развешаны были слабые светильники, придававшие темному воздуху легкую голубизну, но в глубине коридора был только мрак. И на всем его протяжении не виделось ни одной боковой двери. Лишь с левой стороны в углублении стены небольшие забранные решетками отверстия пропускали свет, видимо, вечерний, так как местами на плитках пола лежали красноватые полосы. И какая ужасающая тишина!..

Но все же там, в самой глубине этого мрака, находился, может быть, какой-нибудь выход на свободу. Еле теплившаяся надежда не покидала еврея: она ведь была последней!

Поэтому он, сам не зная куда, потащился по плитам коридора под отдушинами, стараясь никак не выделяться на темном фоне бесконечной стены. Он двигался очень медленно, прижимаясь грудью к плитам и силясь, чтобы не вскрикнуть, даже когда какая-нибудь открывшаяся рана вызывала у него острую боль.

Внезапно эхо этого каменного прохода донесло до него шаркающий звук чьих-то сандалий. Он затрепетал, задыхаясь от страха, в глазах у него потемнело. Ну вот! Теперь-то уж, наверно, всему конец! Он весь сжался, сидя на корточках, в углублении стены и, полумертвый от страха, ждал.

Это был торопящийся куда-то сыщик. Он быстро прошел мимо, страшный в своем капюшоне и со щипцами для вырывания мышц в руке, и исчез. Внезапный ужас, словно стиснувший все тело раввина, лишил его последних жизненных сил, и почти целый час он не в состоянии был пошевелиться. Страшась новых пыток, если его обнаружат, он подумал было, не возвратиться ли обратно в каменный мешок.

Но упорная надежда в душе нашептывала ему божественное «может быть», которое укрепляет дух человека даже в самом отчаянном положении! Чудо свершилось! Не надо сомневаться! И он снова пополз к возможному освобождению. Изможденный пытками и голодом, дрожащий от страха, он все же продвигался вперед. А этот подобный склепу коридор словно удлинялся таинственным образом. И его медленному продвижению все не было конца, и он все время смотрел туда, в этот мрак, где должен же был находиться спасительный выход.

Ого! Вот опять зазвучали шаги, но на этот раз они были медленнее и тяжелее. Вдалеке на темном фоне возникли черно-белые фигуры двух инквизиторов в шляпах с загнутыми полями. Они негромко разговаривали, видимо, в чем-то несогласные друг с другом по какому-то немаловажному вопросу, так как оба энергично жестикулировали.

Завидев их, рабби Асер Абарбанель закрыл глаза. Сердце его забилось так, что, казалось, он вот-вот умрет, лохмотья пропитались предсмертным ледяным потом. Неподвижно вытянулся он вдоль стены под самым светильником и открытым ртом беззвучно взывал к Богу Давида.

Подойдя близко к нему, инквизиторы остановились как раз под светильником, видимо, случайно, увлеченные своим спором. Один из них, внимательно слушая собеседника, поглядел в сторону раввина. И несчастному, не сразу сообразившему, что взгляд этот — рассеянный, невидящий, почудилось, что раскаленные щипцы снова впиваются в его истерзанную плоть. Значит, ему снова предстоит стать сплошным воплем, сплошной раной!

В полуобморочном состоянии, без сил вздохнуть, он беспомощно моргал и трепетал от малейшего прикосновения рясы инквизитора. Однако — дело хотя и странное, но в то же время вполне естественное — взгляд инквизитора свидетельствовал, что в данный миг тот глубоко озабочен тем, что ему ответить на речи, которые он слушает и которые его, по-видимому, целиком поглощают: взгляд этот устремлен был в одну точку — на еврея, но при этом, казалось, совершенно не видел его.

И действительно, через несколько минут оба зловещих собеседника, медленным шагом и все время тихо переговариваясь, продолжили свой путь в ту сторону, откуда полз узник. ЕГО НЕ УВИДЕЛИ!

Но он был в таком ужасающем смятении чувств, что мозг его пронзила мысль: «Не умер ли я, раз меня не видят?» Из летаргии вырвало его омерзительное ощущение: со стены у самого лица и прямо против его глаз — так ему показалось — устремлены были два чьих-то свирепых глаза. Волосы у него встали дыбом; внезапным, безотчетным движением он откинулся назад. Но нет, нет! Ощупав камни, он сообразил: это отражение глаз инквизитора в его зрачках как бы отпечаталось на двух пятнах этой стены.

Вперед! Надо торопиться к той цели, которая представлялась его уже, наверно, больному сознанию освобождением! К этому сумраку, от которого он был теперь в каких-нибудь тридцати шагах. И он снова продолжил, как можно было быстрее, свой мучительный путь, ползя на коленях, на руках, на животе, и вскоре попал в неосвещенную часть длинного коридора.

Внезапно несчастный ощутил на своих руках, упиравшихся в плиты пола, резкое дуновение из-под небольшой двери в самом конце коридора. О боже! Только бы эта дверь вела за пределы тюрьмы!

У измученного беглеца закружилась голова от надежды. Он разглядывал дверь сверху донизу, но ему это плохо удавалось из-за сгустившегося вокруг сумрака. Он принялся нащупывать — ни щеколды, ни замка. Задвижка! Узник выпрямился, задвижка уступила его нажиму, дверь перед ним распахнулась.

— Аллилуйя! — благодарственно испустил раввин глубокий вздох из расширившейся груди, встав теперь во весь рост на пороге и вглядываясь в то, что явилось его взору.

Дверь открывалась в сады под звездами ясной ночи, открывалась весне, свободе, жизни! Там, за садами, чудились поля, а за ними — горы, чьи голубоватые очертания вырисовывались на небосклоне, — там было спасение!

О, бежать! Он и бежал всю ночь под сенью лимонных рощ, вдыхал их аромат. Углубившись в горы, он будет уже на свободе. Он дышал благодатным, священным воздухом, ветер вливал в него жизнь, легкие его оживали! А в сердце звучали слова «Veni foras» (восстань — лат.), обращенные к Лазарю! И чтобы еще лучше прославить Бога, который даровал ему эту милость, он протянул руки вперед и поднял глаза к небу. Это был экстаз...

И тут ему показалось, что тень его рук словно обращается к нему, что руки обнимают его, ласково прижимая его к чьей-то груди. И действительно, чья-то высокая фигура стояла рядом с ним. Доверчиво опустил он взгляд на эту фигуру — и тут дыхание сперло у нег о в груди,он обезумел, глаза его потускнели, все тело била дрожь, щеки раздулись, и от ужаса изо рта потекла слюна.

Да, смертный ужас! Он был в объятиях самого Великого инквизитора, дона Педро Арбуэса де Эспилы, который глядел на него полными крупных слез глазами с видом доброго пастыря, нашедшего заблудившуюся овцу...

Мрачный священник прижимал к своей груди в порыве горячей любви несчастного еврея, которого больно колола грубая власяница доминиканца сквозь ткань его рясы. И пока рабби Асер Абарбанель, глубоко закатив глаза, хрипло стонал от отчаяния в аскетических руках дона Педро и смутно понимал, что все события этого рокового вечера были только еще одной предумышленной пыткой — пыткой надеждой, Великий инквизитор с горестным взором и глубоким упреком в голосе шептал, обжигая его горячим и прерывающимся от частых постов дыханием:

— Как так, дитя мое! Накануне, быть может, вечного спасения... вы хотели нас... покинуть?»


Из сборника «Новые жестокие рассказы» (1888).
Aliena и Holm сказали спасибо.
старый 20.09.2014, 17:29   #140
Senior Member
 
аватар для Holm
 
Регистрация: 11.2013
Сообщений: 1.094
Записей в дневнике: 6
Репутация: 25 | 2
По умолчанию

Евгений Петров

Давид и Голиаф



- А я вам говорю, что украинцы раздавят ресефецеровцев как котят!. Во-первых, они в этом году уже давно тренируются. У них, на юге, можно тренироваться с февраля месяца. А во-вторых, они захотят отплатить Москве за прошлогоднее поражение! Уж я-то знаю! Еще в тысяча девятьсот тринадцатом году, когда Одесса играла с Ленинградом, я сказал: “Южане всегда будут бить северян”.

Эту фразу произнес огромный усатый мужчина, вытирая лоб и щеки платком. Усатый мужчина потел. Пот стекал с него шумными весенними ручьями. Галстук душил его. Судьба зло пошутила над усатым. Когда, оттеснив толпу жирными плечами, он пробился к кассе и потребовал билет, ему задали простой житейский вопрос:

- Вам на какую трибуну? На северную или на южную?

И усатый, почувствовав себя вдруг квартиронанимателем, сказал:

- Конечно, на южную,

Теперь, сидя лицом к беспощадному солнцу, он потел и скалил зубы.

- Не выиграет Украина. Куда ей! - воскликнул маленький мальчик, сосед усатого. - Во-первых, - в голу стоит Соколов, а во-вторых, - наложат украинцам как пить дать.

По сравнению с усатым Гулливером мальчик казался лилипутом. Мальчик не обливался потом, не скалил зубов. Он дружил с солнцем. Немигающим взглядом смотрел он на зеленое поле и ждал.

Гулливер покосился на лилипута сверху вниз. С минуту он соображал: стоит ли вступать в спор с таким маленьким? Потом не выдержал.

- Это кто же кому наложит? - спросил он ироническим басом.

- Москва наложит Украине! - звонко ответил мальчик. Усатый затрясся от негодования.

- А известно ли тебе, мальчик, что украинцы тренируются с февраля? - язвительно спросил он.

- Известно, - ответил мальчик. - Мне все известно. Только куда им до наших. Украинцы мелкие. Не хватит выдержки.

- Знаешь что, мальчик, - сказал Гулливер, стараясь смягчить густоту своего голоса, - давай заключим пари. На три рубля! Я говорю, что победит Украина. Хочешь?

- Пожалуйста, дяденька, - заметил мальчик, - я охотно. Только у меня таких денег нет.

- А сколько у тебя есть?

Мальчик встал и принялся рыться в карманах. Он вытащил хорошую костяную пуговицу, самодельный перочинный нож и потертый двугривенный.

- Это все, - со вздохом сказал он, - больше ничего нет.

- Ладно, - вскричал азартный Гулливер, - ставлю три рубля против ножа, пуговицы и двугривенного.

Мальчик побледнел. Ближайшие полтора часа могли лишить его всего накопленного с таким трудом богатства. В то же время прельщала возможность неслыханно, легендарно увеличить основной капитал.

- Идет! - прошептал мальчик, закрывая глаза. Давид и Голиаф ударили по рукам. Сорокатысячная толпа заревела. Казалось, начинается землетрясение и за первыми глухими его ударами последуют такие удары, которые разрушат бетонный стадион, подымут и понесут пыль Петровского парка и заставят померкнуть солнце.

На поле выбежала Украина в красных рубашках. За нею РСФСР - в голубых.

Мальчик издал замысловатый возглас, который, очевидно, должен был изображать военный клич краснокожих, вцепился ручонками в колено своего мощного соседа и уже затем в продолжение всего матча не двигался с места.

Игра сразу же пошла быстрым темпом. Нападение Украины ринулось вперед. Мяч легко перелетал от красного к красному, минуя голубых. Последний москвич остался позади. Еще секунда, и украинец вобьет в ворота противника первый мяч.

Из-под усов Гулливера вырвался рокот. Мальчик закрыл глаза. Послышался сухой удар. Стадион замер. И сейчас же задрожал от криков. Вратарь сделал невозможное. Он задержал “мертвый” мяч.

- Ч-ч-черт! - прошептал Голиаф.

- А-а! - слабо вскрикнул мальчик. - Классный голкипер Соколов. Мировой голкипер!..

И еще сильней вцепился в тучное колено соседа. Москвичи рассердились. Теперь инициатива была в их руках. Мяч с математической точностью переходил от голубого к голубому. Его вырывали, посылали к воротам Москвы, но он снова, неумолимо, как чемпион бега, приближался к Украине. Центр полузащиты - Седин - передал его центру нападения Исакову. Исаков “обвел” украинского бека и передал мяч инсайту. Путь свободен. Инсайт несется вперед. Украинский голкипер растопырил руки... Гулливер закрыл глаза и отвернулся.

- Дае-ошшь! - крикнул мальчик, сверкая глазами.

Удар! И мяч полетел в сторону, минуя ворота.

- Тьфу! Шляпа! - с омерзением сказал. мальчик. - Ш-ш-ляпа!

Гулливер захохотал.

- По воротам не могут даже ударить! - завизжал он. - Ей-богу, в тысяча девятьсот тридцатом году этого бы не было. По воротам, молодой человек, нужно уметь бить, бить-с, бить-с!

Первая половина игры окончилась вничью. Давид и Голиаф смотрели друг на друга с нескрываемым отвращением. Голиаф пробился в буфет и притащил оттуда две бутылки ситро. Одну он утвердил между ногами - про запас, а из другой долго с наслаждением пил, фыркая, как конь, и с удовольствием отрыгиваясь. Давиду он не дал даже глотнуть.

- Плакала твоя пуговица, мальчик, - издевался он, - плакал твой ножик, плакал двугривенный! Наложат украинцы москвичам.

- А ты что, одессит? - грубо спросил мальчик.

- Я харьковский, - ответил толстяк, -у нас, слава богу, в футбол умеют играть. Не то что у вас в Москве.

- Смотри, дядя, за своей трешкой, а моего ножика раньше времени не касайся.

Вторая половина игры велась с необыкновенным упорством. Игроки падали, подымались, снова падали и снова бросались в бой.

И вдруг, совершенно неожиданно, на пятнадцатой минуте московский игрок забил гол в ворота Украины.

- Что? Слопал? - крикнул мальчик.

- Сейчас отквитают, - ответил толстяк дрожащим голосом.

С этого времени мечты Голиафа сосредоточились на одном: на том, чтобы украинцы отквитали гол. Мечты Давида были обратно пропорциональны.

Все усилия Украины разбивались о каменную защиту. Времени оставалось все меньше и меньше.

“Ничего, - думал толстяк, - осталось пять минут. Успеют отквитаться!”

Он не терял надежды даже тогда, когда до конца матча осталась минута. Свисток судьи прозвучал для усатого траурным маршем. Все кончилось. Усатый встал и зашатался. Обезумевший мальчик, забыв про пари, бросился вниз, чтобы вдоволь покричать и посмотреть, как качают игроков.

Толстяк, удрученный так, как будто бы его обокрали, смешался с огромной толпой и направился к выходу.

Трамваи брали с боя. Сесть в трамваи представлялось делом совершенно невозможным. Толстяк пошел пешком.

На Триумфальной площади его схватил за ногу какой-то мальчик. Это был Давид. Каким-то чудом ему удалось настигнуть Голиафа. Радости его не было границ.

- Это я, дяденька, - сказал он тяжело дыша, - давай три рубля.

Толстяк оглянулся по сторонам, вокруг шла нормальная городская жизнь. Все было на месте - трамваи, автобусы, милиционер. Никто не бежал, никто никого не “обводил”, никто не кричал. Все было тихо, мирно и прилично.

Тогда он одернул пиджак, поправил галстук и гордо сверху вниз посмотрел на мальчика.

- Давай три рубля! - повторил мальчик.

- Пошел, пошел, мальчик, - сказал толстяк. - А вот я тебя в милицию! - И, обращаясь к прохожим, добавил: - Прямо проходу нет от этих беспризорных! Еще, чего доброго, в карман залезут.

И мальчик понял, что дело его безнадежно.

- Сволочь! - презрительно сказал он. - Тоже! А еще болельщик называется! Сволочь!

1929








Нашел одну из своих любимых книжек детства и открыл как раз на этом рассказе.. Даже несколько опешил по-началу (Ох уж!! Эта политика! Будь она не ладна..)
Haleygr и Aliena сказали спасибо.
Sponsored Links
Для отправления сообщений необходима Регистрация

опции темы

Похожие темы для: Любимые рассказы (не самые известные и не самые большие)
Тема Автор Разделы & Форумы Ответов Последнее сообщение
Любимые животные Jormundgand Избушка 144 21.08.2018 16:54
Любимые стихи Erichka Литература 971 09.06.2018 22:49
Исторические или фэнтези рассказы о викингах (собственного сочинения) volkov_vs Литература 55 05.08.2009 10:17
Весёлые рассказы с картинками - Сколько стоит квартира в Москве? Nik Общие статьи 4 13.06.2008 20:39
Почему все мои рассказы полное дерьмо? Miol Архив 2004 14 20.05.2004 15:10


На правах рекламы:
реклама

Часовой пояс в формате GMT +3. Сейчас: 13:50


valhalla.ulver.com RSS2 sitemap
При перепечатке материалов активная ссылка на ulver.com обязательна.
vBulletin® Copyright ©2000 - 2018, Jelsoft Enterprises Ltd.