Valhalla  
вернуться   Valhalla > Тематические форумы > Литература
Регистрация



Для отправления сообщений необходима Регистрация
 
опции темы
старый 30.09.2014, 22:42   #141
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 12.755
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 14
По умолчанию

ПУ СУНЛИН (1640-1715).

«ШАНТАЖ».

«Некий бригадир, запасшись деньгами, поехал в столицу, в чаянье, что называется, «овладеть печатью». К великому его огорчению, никаких ступеней к этому у него не было.

Но вот однажды к нему явился с визитом какой-то человек, одетый в богатую шубу. Он был на коне.

— Мой двоюродный брат, — говорил он, рассказывая сам о себе; состоит сейчас одним из приближенных у Сына Неба.



Когда кончили чай, новый знакомец попросил уделять ему время без посторонних.

— Видите, — сказал он, — в настоящее время в одном шесте есть вакансия на должность командующего войсками. Вот если вы не пожалеете затратить на это солидную сумму денег, то я скажу своему брату, и он будет хвалить вас в присутствии нашего Совершенного Владыки. Тогда эту должность можно будет для вас достать, и ее от вас не посмеют вырвать даже люди, имеющие при дворе большую силу.

Бригадиру показалась подозрительной эта неожиданность предложения, пахнувшего сумасбродным вздором.

— В этом деле вам не следовало бы топтаться на месте в нерешительности. Все, что я хочу, — скажу вам — это только кое-что урвать у моего брата, а от господина генерала я не жду ничего, ни полушки… Он с вами окончательно уговорится относительно той или иной суммы, а вы, в заверение переговоров, подпишете условие и будете ждать высочайшей аудиенции. Только после того, как она состоится, мы придем к вам искать полного возмещения. А не выйдет дело, так, как говорится, твои деньги останутся при тебе: кто придет тащить их у тебя из-за пазухи?

Теперь бригадир уже с радостью соглашался.

На следующий день человек снова зашел к нему и повел бригадира к своему брату знакомиться. Фамилия его брата была, по его словам, Тянь.

Жил он с ослепляющей роскошью, словно какой-нибудь маркиз-хоу. Бригадир явился как посетитель с подобающими случаю манерами, но хозяин проявил в отношении к нему крайнее высокомерие и был даже не очень-то вежлив.

Человек, приведший бригадира, взял в руки условие и сказал, обращаясь к нему:

— Я только что говорил, знаете, с моим братцем. По его расчету выходит, что иначе как тысяч за десять дела не сделать. Пожалуйста, припишите тут в хвосте!

Бригадир послушно приписал.

— Вот видите, — сказал тут Тянь, — человеческой души не разгадаешь. Боюсь, как бы после того, как дело будет сделано, не перевернули его вверх дном — не раздумали бы!

— Ну, братец, — возразил человек, — вы что-то уж чересчур мнительны и опасливы… Раз ему можно должность дать, то неужели же нельзя ее отобрать? Да еще скажу и то, что при дворе найдутся генералы, командующие войсками, и министры, которые и хотели бы вступить с вами в дружбу, да им не удается. У нашего бригадира впереди еще очень много… Следует ожидать, что он не захочет так схоронить свою совесть!

Бригадир в свою очередь стал энергично клясться. Затем он ушел. Человек пошел его провожать.

— Через два дня, — сказал он, прощаясь, — я выполню ваше поручение.

Через два дня, когда солнце только что вечерело, к бригадиру вбежало несколько человек с ревом: «Его Царское Совершенство вас ждет!»



Бригадир сильно переполошился и быстро помчался во дворец. Перед его глазами сидел в своем дворцовом покое Сын Неба. Вокруг него лесом стояли «когти и зубы».

Бригадир поклонился и сделал ряд торжественных движений. Владыка повелел ему сесть и обратил к нему милостиво несколько вежливых вопросов, сделанных в очень ласковом и любезном тоне.

Затем, оглянувшись на близстоявших слева и справа советников, сказал им:

— Я уже слышал о том, что этот человек отличается необыкновенными воинскими доблестями. Сегодня я его вижу… Он, действительно, военный талант! Есть одно очень опасное и важное в стратегическом отношении место, — продолжал государь, обращаясь непосредственно к бригадиру, – его сегодня вверяю тебе. Смотри же не обмани моих ожиданий!.. Не обманешь, тогда титул хоу увидит для тебя день…

Бригадир поклонился, благодаря за милости, и вышел. И сейчас же, следом за ним, к нему явился тот же человек, который на днях приезжал одетым в шубу и на коне. Бригадир отсчитал ему и передал лично условленную по договору сумму, и человек удалился.

Теперь бригадир, «высоко вздымая изголовье», принялся ждать назначения и каждый день ходил к родным и друзьям, хвастаясь своею блестящей карьерой.

Через несколько дней он навел справки. Оказалось, что на бывшую вакансию уже было назначено лицо. Бригадир страшно рассердился и пошел с яростью объясняться в кабинет военного министра.

— Я, — кричал он, — удостоен величайшего рескрипта… Какое вы имели право отдать эту должность другому лицу?

Военный министр был очень удивлен: ему это показалось донельзя странным. Бригадир стал рассказывать, что с ним случилось, — и половина того, что он говорил, напоминала сон.

Министр рассердился, велел его арестовать и передать тюремному начальству. Тут он наконец назвал имя и фамилию человека, приведшего его на аудиенцию. Оказалось, что при дворе такого лица вовсе и не существует.

Пришлось еще потратить с десяток тысяч — и только этим добиться того, что его отрешили от должности и дали убраться.

Вот так странная история! Правда, что эти военные — придурковаты, но неужели же можно подделать для них даже государя и дворец?

Нет, — мне думается, что тут был какой-то химерический фокус. Говорят ведь, что у большого вора в руках нет ни копья, ни лука. Такой был и тут!
ONDERMAN, Krum-Bum-Bes и Aliena сказали спасибо.
__________________
Кот — животное священное, а люди — животные не священные!
Сегодня
Реклама

Ссылки от спонсора

старый 11.10.2014, 18:22   #142
Гость
 
Регистрация: 08.2011
Сообщений: 5.009
Репутация: 74 | 7
По умолчанию

10*минутное чтиво:«Без рук, без ног» /Артур Брэдфорд/
Только на втором свидании с Линор я обнаружил, что у нее не хватает руки. Наше первое свидание, вслепую, организовала жена моего брата, которая обошла эту деталь молчанием. Вообще-то я не отличаюсь особой наблюдательностью — мне не раз об этом говорили. К тому же у Ли­нор был очень качественный протез, так что тут легко мог бы сплоховать и кто-нибудь повнимательнее.

В то время моим соседом был фокусник по имени Пол. Каждые выходные он давал представления в клубе, который назывался «У поющего Генри». Никакого певца Генри там и в помине не было, просто такое название. Я решил спросить Линор, не хочет ли она сходить на волшебное шоу Пола вместе со мной — это и будет наша вторая встреча.

Линор согласилась. В назначенный день я заехал за ней и увидел там, где полагалось быть ее руке, набор металлических крючков.

— Что это? — спросил я. Мне показалось, что она вздумала меня разыграть, и я удивился ее странному чувству юмора.

— Моя рука, — ответила она.

— Брось.

— Это протез, — объяснила она. Потом закатала рукав почти до плеча, чтобы мне было видно, где кончается ее плоть и начинается это приспособление. Оно держалось на присоске и двух эластичных ремешках.

— Ух ты, — сказал я. И как я умудрился этого не заметить? — А раньше у тебя была эта штука? — спросил я. — Когда мы встречались в прошлый раз?

— Это называется протез, — повторила Линор. — В тот вечер я надевала другую руку. С резиновыми пальцами. Она не так бросается в глаза, но проку от нее меньше.

Зайдя обратно в квартиру, Линор вынесла оттуда резиновую руку. Мне до сих пор не понятно, как я спутал ее с нормальной на нашем первом свидании. Даже если не слишком всматриваться, сразу было ясно, что рука ненастоящая. У нее даже пальцы не двигались! Но так уж устроена жизнь — к такому выводу я пришел. Стоит тебе что-нибудь узнать, как все намеки мгновенно становятся очевидными и ты поражаешься, что не догадался обо всем с самого начала.

Волшебное шоу оказалось полной ерундой, и я то и дело косился на Линор, чтобы посмотреть, как она ухитряется аплодировать. Она только чуть-чуть приподнимала искусственную руку и слегка похлопывала по ней другой рукой. Шума от этого было немного, но много Пол и не заслуживал. Смотреть, как аплодирует Линор, было интересней, чем наблюдать за большинством его фокусов.

После каждого номера Пол восклицал: «Опля!», а от нас требовалось изображать восторг. Это мне порядком надоело, но под конец он все-таки выполнил один фокус, который произвел на меня впечатление. Он вынул из клетки живого голубя, шмякнул его спиной об ладонь, и во все стороны посыпалось конфетти. Мне показалось, что птица должна была исчезнуть, но она так и осталась лежать у него на ладони с оглушенным видом. Тогда Пол шмякнул ее снова, посильнее. На этот раз послышался негромкий звук вроде кряканья, и в воздух выстрелила новая порция конфетти, но голубь опять никуда не улетел и не исчез. Я уже начал беспокоиться за птицу, да и понятно было, что не все идет так, как надо, потому что Пол качнул головой и поджал губы. Потом вздохнул и сунул голубя в карман. Прямо к себе в пиджак! Шоу продолжалось, и я все ждал, что голубь вылетит наружу или по крайней мере зашевелится, но ничего такого не случилось. Куда он делся? Поразительно!

После представления я спросил об этом Линор, и она сказала:

— Подумаешь, остался в кармане.

— Голубь в кармане?

— Слушай, почем я знаю? Может, он его убил.

— Что?

— Шучу. Наверняка он выбросил его, когда мы не смотрели.

Я поразмыслил над этим, но я отлично помнил, что Пол не выбрасывал со сцены никакого голубя.

Я спросил у Линор, не хочет ли она заглянуть ко мне, и она ответила:

— Нет, спасибо.

— Может, тогда покатаемся? — предложил я.

— Зачем?

— Ну, не знаю. Так легче разговаривать. В движении.

— Можешь просто отвезти меня домой, — сказала Линор. — По дороге и поговорим.

Когда мы тронулись, я спросил:

— Скажи, Линор, а как ты потеряла руку?

— Попала в автомобильную аварию, — ответила она. — Там даже не легковая была, а целый автобус. Мне было одиннадцать. Мы ездили на школьную экскурсию.

— Кто-нибудь погиб?

— Нет.

— Это хорошо.

— Да.

— А тебе пытались пришить ее обратно?

— Ее раздавило. Автобусом.

— Ох. Извини.

— Извини за что?

— За то, что не заметил твоего протеза раньше.

— А я думала, что заметил и просто не хочешь об этом говорить.

— С чего бы это?

— Большинство людей делают вид, что не замечают.

— Ну, я бы не стал притворяться.

— Если б даже и притворился, ничего плохого тут нет.

— Но я не притворялся.

На прощание я хотел поцеловать Линор. Она была очень привлекательная женщина — с такими необычными радужками, светло-серыми, но темными по краям. Однако она не проявила большой охоты со мной целоваться. Я подумал, не сказать ли ей, какие чудесные у нее глаза, но она наверняка уже много раз слышала это раньше. Вдруг у меня возник новый вопрос.

— А глаза у тебя настоящие? — спросил я.

— В смысле?

— Ты не носишь окрашенные линзы или что-нибудь вроде того?

— Нет, не ношу.

— Ладно. Я только спросил.

— Ага.

Наше свидание закончилось на этой неприятной обвиняющей нотке, и довольно долго мы с Линор не встречались. Иногда у меня бывали разные маленькие фантазии, мечты насчет Линор и ее металлической руки. Она смотрела на меня своими светлыми глазами, пока мы занимались любовью, а та, другая рука, резиновая, лежала на тумбочке рядом с нами, чувствуя себя лишней.

После зимних каникул мой сосед Пол и я нанялись к городским властям на временную работу. Мы должны были увозить выброшенные рождественские елки и засовывать их в большую дробилку. Волшебное шоу Пола не покрывало его счетов, и время от времени ему приходилось подрабатывать то там, то сям. Мне тоже — с той разницей, что у меня в тылу не было никаких фокусов.

На второй день вывоза елок одно толстое дерево застряло в загрузочном желобе дробилки, и я сделал ошибку, решив подтолкнуть его ногой. Мою штанину зажало в подающих роликах и потащило внутрь. К счастью, Пол был рядом — он сразу же дернул за рычаг и остановил машину, не дав ей засосать меня целиком. Сколько народу гибнет вот так, по глупости! Однако, когда я попытался вылезти из желоба, оказалось, что моя нога прочно застряла.
— Все в порядке, — повторял Пол. — Я ее вырубил.

— Тогда вытащи меня, — сказал я.

— Не могу, — ответил он.

— Почему?

— Ты только не смотри туда, ладно? — сказал Пол.

Мне нелегко описать в точности, как чувствует себя человек, чья нога застряла в дробилке. Думаю, у всех нас есть в организме защитное устройство, которое отключает чересчур сильную боль. А какой смысл ее терпеть? Все, что я чувствовал, — это какое-то странное давление, сигнализирующее, что со мной что-то не в порядке.

Я лежал и ругался про себя. Ну кто мог предсказать, что сегодня все так обернется? Уж точно не я!

А потом я вспомнил про Линор. Наверное, она чувствовала себя примерно так же, когда ей придавило руку автобусом. Надо бы ей позвонить, — подумал я. Со времени нашей последней встречи прошло уже больше года, но, как я уже говорил, меня частенько посещали мысли о ней.

Тут приехала скорая помощь, мне вкололи какое-то лекарство, и я потерял сознание.

Ногу мне отрезали по колено. Дробилка превратила ее в кашу. Я узнал это в больнице, когда очнулся. Честно говоря, тогда я не слишком расстроился: мне казалось, что без этой части ноги не так уж трудно обойтись. Но позже выяснилось, что я ошибался.

На то, чтобы привыкнуть к протезу, у меня ушло несколько месяцев. Иногда я вставал с постели, думая, что у меня по-прежнему две ноги, и кубарем летел на пол. Бывали и фантомные боли — мне казалось, что моя нога чешется или затекла, но потом я вспоминал, что ее нет вовсе! Мэрия оплатила мое лечение, в конце концов я вернулся домой и кое-как наладил жизнь. Тогда я и позвонил Линор.

— Не ожидала тебя услышать, — сказала она.

— А я тебя, — сказал я.

— Ты же мне звонишь.

— Ну да, я знаю. Слушай, как насчет того, чтобы встретиться?

— Встретиться? Ну давай. Пообедаем?

— Отлично.

Я заехал за Линор — она жила на прежнем месте — и повез ее за город. Я решил, что мы устроим пикник: подышим свежим воздухом и перекусим где-нибудь на травке. Это будет гораздо приятнее, чем торчать на идиотском шоу.

Пока мы ехали, я сказал ей:

— Я потерял часть ноги.

— Серьезно?

— Ну да, правой. Ее затянуло в дробилку для щепы. Поэтому я нажимаю на педали левой, видишь?

Линор посмотрела вниз. Я научился водить левой ногой. Так было безопаснее.

Потом Линор снова подняла глаза и крикнула:

— Ой!

На дорогу прямо перед нами выскочила кошка, и я ее сшиб.

— Черт! — сказал я.

Я остановился, и мы вылезли. Кошка лежала сзади на шоссе, как тряпка.

— Зараза, — сказал я. — Твою мать!

— По-моему, насмерть, — сказала Линор.

— Да уж, конечно, — сказал я.

Я вынул из машины одеяло, то самое, которое собирался расстелить на траве, аккуратно завернул в него кошку и положил в багажник. Я не хотел, чтобы ее еще кто-нибудь переехал. Неподалеку стоял какой-то дом, и Линор сказала:

— Наверное, он оттуда.

— Он? — спросил я. — Или она?

— Готова поспорить, что это кот, — сказала Линор. — Только коты способны на такую дурь.

Мы с Линор пошли к дому, чтобы сообщить его хозяевам плохие новости.

— А ты хорошо ходишь со своей искусственной ногой, — сказала Линор.

— Учусь потихоньку, — ответил я.

Дом был опрятный на вид, рядом на железном шесте развевался американский флаг. Я постучал, и внутри послышалась какая-то возня, но дверь никто не открыл.

— Может, оставим записку? — предложил я.

— Нет, что ты. Так нельзя, — возразила Линор.

Было похоже, что в доме двигают мебель.

— Никто не откликается, — сказал я.

— Эй! — крикнула Линор.

Вдруг дверь распахнулась, и на пороге появился жилистый лысый человек. На уровне пояса он держал дробовик и навел его сначала на меня, а потом на Линор.

— Чего надо? — спросил он.

— Кажется, мы сбили вашу кошку, — объяснил я и показал на дорогу, где стояла моя машина.

— Мою кошку?

— Да. Она выскочила прямо перед нами. Мне очень жаль. Вы не могли бы опустить ружье?

— Это твоя машина? — спросил он.

— Моя. Кошка выскочила прямо под колеса, — повторил я.

— У него нет ноги, — сказала Линор. — Он потерял ногу и поэтому не смог вовремя затормозить.

Это было не очень кстати и выглядело не слишком хорошим оправданием, но Линор, очевидно, пыталась хоть как-нибудь помочь.

— А ну-ка посмотрим, — сказал лысый.

Я решил, что он хочет взглянуть на мою ногу, и нагнулся, чтобы закатать штанину, но он ткнул в меня ружьем.

— Ты чего это?

— Ногу показываю.

— На хрен мне твоя нога, — сказал он. — Кошку покажи.

Мы пошли к машине, причем он так и держал нас под прицелом.

— Слушайте, вы не могли бы это убрать? — снова спросил я.

— Нет, не мог бы, — ответил он.

Я открыл багажник и развернул дохлую кошку.

— Ё-моё, — сказал лысый.

— Мне очень жаль, — опять повторил я.

— Сейчас будет еще жальче. Где ключи от тачки? — спросил он.

— Ключи?

— Да.

— Вот. — Я показал их.

Лысый выхватил ключи у меня из руки и сказал:

— Это я забираю.
— Постойте, — сказал я и шагнул вперед. С неожиданным проворством лысый развернул ружье и ударил меня прикладом по ноге, по новой ноге, как раз в месте сочленения. Я упал, и мой протез отстегнулся. Мне еще не удалось как следует подобрать крепеж. Это было очень неловко.

— Эй! — воскликнула Линор. Лысый направил на нее ружье, и она подняла вверх руку.

— Это же только кошка, — сказала она.

Тут лысый заметил, что у Ли­нор тоже искусственная конечность. В этот раз она надела свою резиновую руку, менее практичную, но больше похожую на настоящую.

— Ну вы и парочка, — сказал он.

— Слушайте, — сказал я. — Я ведь уже извинился за ваше животное.

Лысый подошел и сорвал с меня протез. Он сунул его себе под мышку, а потом сказал Линор:

— Свой тоже давай.

— Перестаньте, — сказал я.

Линор отстегнула руку и отдала лысому. Он забрался в машину и уехал вместе с обеими нашими конечностями, едой для пикника, которую я приготовил, и дохлой кошкой в придачу. Линор помогла мне встать и допрыгать до ближайшего дерева, чтобы я мог на него опереться.

— Старый урод, — сказала она.

— Мы хоть знаем, где он живет, — заметил я.

— Советую ему вернуться самому, — сказала Линор. Она была в ярости. Оставшейся рукой она подняла камень и швырнула его на дорогу в том направлении, куда уехал лысый. Ее пустой рукав, в котором только что был протез, болтался на ветру.

Мы прождали почти час. Я нашел палку покрепче и приспособил ее вместо костыля. Мы осмотрели дом лысого и хотели вломиться внутрь, но в гостиной спала большая собака. Выглядела она дружелюбно, но на всякий случай мы решили не рисковать.

Вместо этого мы пошли дальше по дороге — я вприпрыжку, обняв Линор за плечи, чтобы не упасть. Вскоре мы добрались до следующего дома, с виду не такого ухоженного, как у того старика. Линор постучала, и дверь открыла грузная женщина в халате.

— Нас ограбили, — сказала Линор.

— Где, в лесу? — спросила женщина.

— Мы сбили кошку, — объяснил я, — и ее хозяин украл мой автомобиль.

Покачав головой, женщина пригласила нас войти. Внутри пахло кошачьей мочой, и повсюду бегали кошки.

— Это Генри забрал у вас машину, — сказала она мне. — Мы с ним почти не общаемся.

У нее был не дом, а настоящий зоопарк. Кошки разгуливали по всем поверхностям — по книжным полкам, по столам, по плите. На полу стояли блюдца с прокисшим кормом.

— Может быть, это вашу кошку мы задавили? — спросил я.

— Да уж не Генри, — сказала хозяйка. — У него собака.

— Некоторые держат и собак, и кошек, — заметила Линор.

— У Генри нет кошек, — сказала хозяйка.

— Она была черная, — сообщила Линор, — с белыми пятнами.

— Это был Эллиот, — сказала хозяйка. — Он глухой.

— Боюсь, что теперь он еще и мертвый, — сказал я. — Если это был он.

— Я же говорила, что это кот! — воскликнула Линор. Она оказалась права!

Хозяйка разрешила нам позвонить по ее телефону, и я предложил ей двадцать пять долларов за кота. Я надеялся, что она их не возьмет, но она взяла. Это были все мои деньги.

Приехали полицейские, и хозяйка попросила нас поговорить с ними снаружи, чтобы они не увидели ее кошек. Наверное, за такое количество ее могли оштрафовать. Наш рассказ, включая то, что мы лишились протезов, не произвел на полицейских большого впечатления, но они подбросили нас обратно в город.

Линор пригласила меня к себе в гости, и дело кончилось сексом на ее диване. Это оказалось не так замечательно, как я себе представлял. Может, мы оба устали. Вдобавок диван был шерстяной, и от него все чесалось.

Потом Линор сказала:

— У меня есть муж, так что тебе, пожалуй, лучше уйти.

— Муж? — сказал я. — А где он?

— Скоро придет. Он сегодня работает допоздна. Он профессиональный вышибала, так что тебе правда лучше уйти.

— Когда ты за него вышла? — спросил я.

— Не так давно, — сказала она. Ответ был туманный, но я не стал нажимать.

Я вызвал такси, и пока мы ждали, Линор сказала мне еще кое-что.

— Я родилась без руки, — призналась она. — Я говорила тебе, что попала в аварию на машине, но на самом деле я такая от рождения.

— Ты говорила про автобус. Сказала, что тебе придавило руку автобусом.

— Все равно, ничего этого не было.

Приехало такси, и Линор помогла мне спуститься по лестнице. В полицейском участке мне дали костыль, но не того размера, а ступеньки были довольно крутые.

Примерно через неделю полицейский принес мне пакет. В нем оказалась рука Линор.

— Это не мое, — сказал я ему.

Полицейский заглянул в блокнот.

— Тут написано, что вы потеряли протез.

— У меня была нога, — объяснил я. — А это принадлежит моей подруге.

Полицейский посмотрел на мою ногу. К тому времени я уже раздобыл замену. Это была временная, плохо сидящая штуковина.

— Что-то я ничего не понимаю, — сказал он, снова поглядев на руку Линор.

Я уговорил его оставить руку у меня и созвонился с Линор, чтобы вернуть ее самому. Когда я приехал, она сидела на своем шерстяном диване с моей ногой, пристегнутой вместо руки. Помахала мне ею и улыбнулась. Смешное зрелище! Мы обменялись конечностями, и я попытался ее поцеловать, но она была к этому не расположена.

— Я уезжаю в Южную Америку, — сказала она. — Буду работать в сиротском приюте.

— А как же твой муж-вышибала? — спросил я.

— Ушел. Я больше не замужем.

— Ох, — сказал я.

Ее идея насчет Южной Америки задела меня за живое, и я спросил, нельзя ли составить ей компанию на постоянной основе. Это выглядело как перспектива правильной, здоровой жизни. Линор сказала, что советует мне хорошенько все обдумать, прежде чем принимать такие решения.

— Это серьезный шаг, — сказала она. И была права. Мне нечего было делать в Эквадоре, или в какую там еще страну она собиралась. Впрочем, она явно не возражала против того, чтобы я ее навестил, и в последнее время я все чаще подумываю смотаться к ней на юг и посмотреть, что там да как.
старый 11.10.2014, 18:47   #143
Old
Administrator
 
аватар для Old
 
Регистрация: 06.2006
Сообщений: 7.318
Записей в дневнике: 1
Репутация: 25 | 10
По умолчанию

НИКОЛАЙ ГУДАНЕЦ
Призовой выстрел.
Ссылка.

Так повезти может лишь раз в жизни. Едва Дорк понял это, его
залихорадило. Чтобы успокоиться, охотник сел прямо на траву, положив подле
многозарядный штуцер. А радужные Кузнечики невозмутимо паслись возле
водоема. Они окунали свои узкие большеглазые головы в траву, размеренно
жевали сочные стебли и, казалось, не обращали никакого внимания на
сидевшего неподалеку человека. Дорку почудилось, что он даже ощущает их
мысли - такие же простые, влажные и спокойные, как трава. Словно бы
душистые волны жвачки перекатывались у него во рту. Охотник достал флягу с
тоником и отхлебнул глоток.
Собственно, это были не кузнечики, а ящеры. Огромные, невиданной
красоты звери с мощными задними лапами, сложенными пополам, за что Дорк и
окрестил их Кузнечиками. Их чешуя переливалась, играла на ярком солнце, то
и дело укалывая глаза охотника цветными лучиками. Еще никто не представлял
на Охотничий Конкурс такого великолепного трофея. Но медаль за красоту
добычи - мелочь, Дорк получал ее трижды. Если ему удастся подстрелить
Кузнечика, если выстрел будет безупречным, он получит Большой Охотничий
Кубок.
Прищурившись, охотник взглянул в небо. Над ним, в сотне ярдов, висела
видеокамера. Ее записывающие кристаллы, словно соты медом, наполнялись
происходящим. Потом, в просторном зале Клуба, перед членами конкурсной
комиссии предстанет в объеме и цвете самая лучшая охота Дорка. Кристаллы
подтвердят, что трофей добыт по всем правилам, И тогда в зал внесут Кубок -
массивную рубиновую чашу на витой платиновой ножке...
Уже четыре сезона Большой Охотничий Кубок не присуждали никому. И едва
в одном из неосвоенных секторов Галактики проложили новую трассу, тысячи
охотников на своих маленьких космоботах ринулись по ней в поисках дичи. Они
сновали в свернутом пространстве Трассы, преодолевая сотни световых лет за
считанные секунды. Ведомые азартом и жаждой славы, они первыми ступали на
неведомые планеты со спортивной винтовкой на плече и инъектором биозащиты в
кармане. Все они грезили о Кубке. Все готовы были на любые жертвы ради
достойного трофея. А сейчас такая дичь преспокойно разгуливала под самым
носом у Дорка.
Кузнечики паслись возле небольшого круглого водоема, окруженного
широким кольцом ярко-зеленой травы.
Дальше во все стороны простирался жухлый бурьян саванны, кое-где
возвышались кряжистые деревья с перистыми ветками, а вдалеке виднелся
стремительный силуэт космобота, на котором прилетел Дорк. Охотник
вскинул штуцер и поймал в оптический прицел ближайшего Кузнечика. Дальномер
показывал пятьдесят два ярда. Ровно на два ярда больше, чем требовалось по
условиям конкурса. Ящеры неукоснительно придерживались безопасного
расстояния.
Да, эта дичь была достойна Кубка. До сих пор ни одному охотнику не
удавалось подстрелить животное-телепата по всем правилам - из пулевого
оружия, с пятидесяти ярдов и с отключенной автоматикой прицеливания. А в
том, что радужные ящеры были телепатами, Дорк уже не сомневался. Как ни
пытался он подкрасться к добыче, животные не подпускали его ближе
пятидесяти двух ярдов. Даже не глядя на охотника или повернувшись к нему
хвостом, они лениво отодвигались, сохраняя дистанцию. А когда, после долгих
безуспешных стараний, Дорк вскочил и побежал со штуцером наперевес,
Кузнечики прыгнули - все разом. Их огромные сияющие тела распластались в
воздухе, и несколько мгновений спустя стадо уже флегматично пощипывало
траву по ту сторону водоема.
Дорк сидел и думал. Самая осторожная, хитрая и чуткая тварь не шла ни
в какое сравнение с этими Кузнечиками. Он давно мечтал встретить
животных-телепатов и был почему-то уверен, что сумеет их добыть.
А теперь он сидел в траве и медленно сходил с ума от бессилия.
Кузнечики разбрелись по зеленому кольцу.
Один из них стоял по колено в воде и, отфыркиваясь, пил. Ярко полыхала
его чешуя. Охотник мог перестрелять все стадо за считанные секунды, не
сходя с места, но что толку? За это он не получил бы не то что Кубка, даже
медали. Ему нужен был один выстрел - по всем канонам, точный и наповал. До
конца сезона оставалось три недели. Значит, Дорк успевал добраться до
Трассы и по ней попасть в обитаемую часть Галактики, где в любом отделении
Клуба зарегистрируют его трофей. Тогда сбудется мечта всей его жизни. Имя
его будут прославлять наравне с именами Нгванга и Этро. Слава, почет.
Дорк вздохнул. Не будь Кузнечики телепатами, он подстрелил бы любого
из них в два счета. Но за такую добычу он не получил бы Кубка. Впервые в
жизни представились ему исключительные условия, которые позволяли выиграть
заветный приз. И одновременно не позволяли.
Дорк думал. Если каким-то чудом ему удастся приблизиться, все равно
ящеры в последний миг почуют неладное, и стрелять по ним придется влет. Он
открыл магазин штуцера, заменил заряды с дисковыми пулями на заряды со
спиральными. В теле жертвы такие пули разъединялись, и три пружинистые
спирали, каждая по пять дюймов длиной, ввинчивались во внутренности
животного. Первый же выстрел должен оказаться смертельным, иначе вместо
Кубка охотник получит лишь несколько почетных медалей.
Заряжая штуцер, он нечаянно перекосил последний заряд. Охотник включил
автоматику затвора, злополучный патрон выскочил и, кувыркаясь, по длинной
дуге упал в траву. Дорку пришлось долго повозиться, пока он его нашел. А
когда наконец подобрал патрон и выпрямился, увидел, что один из ящеров
сонливо бредет в его сторону. Охотник замер. Ярдах в двадцати пяти Кузнечик
остановился и, шумно сопя, стал перекатывать во рту жвачку. Медленно,
вкрадчиво Дорк попятился к ружью. Сердце его колотилось где-то под самым
горлом.
Вдруг Кузнечик перестал жевать и, подняв голову, уставился на
охотника. А тот присел на корточки, нашарил позади себя гладкий приклад
штуцера, Едва пальцы человека коснулись оружия, Кузнечик молниеносно
отпрыгнул вбок. Ошарашенный Дорк вскочил со штуцером в руках. Прицелился и
определил расстояние - 54 ярда. Продолжая целиться, охотник сделал шаг
вперед. Ящер не шевельнулся. Тихо, как во сне, Дорк двинулся вперед, не
отрывая глаз от шкалы дальномера. 53 ярда. 52,5. 52, 51,5... Кузнечик снова
отпрыгнул. Словно полыхающая цветными лучами арка на мгновение воздвиглась
над травой. Охотник опустил ружье.
Так, значит, они подпускают меня безоружного, подумал он. Чутьем он
понял, что тут есть какая-то лазейка.
Именно здесь в безукоризненной обороне Кузнечиков крылась брешь.
Дорк положил штуцер на траву и, сунув руки в карманы куртки, зашагал к
водоему. Как по команде, ящеры подняли головы и уставились на него.
Расстояние сокращалось. Охотник шел размеренным шагом, пытаясь унять
нараставшее волнение. Животные смотрели на него и не двигались с места.
Потом снова опустили головы в траву. Вблизи они выглядели настоящими
чудовищами - вдвое выше человеческого роста. Могучие мышцы под радужной
чешуей туго оплетали их тела.
Дорк остановился, любуясь своими Кузнечиками. Он попытался
представить, как будет выглядеть чучело ящера в Музее Охоты. Да, лучшего
трофея невозможно вообразить.
Ящер, возле которого стоял Дорк, вытянул шею и, шевеля узкими
ноздрями, принюхался. Потом, переваливаясь, подошел и нагнулся к самому
лицу человека.
Охотник смотрел в выпуклые, белесые глаза Кузнечика, и ему стало не по
себе. Казалось, что ящер все с той же травоядной ленцой разглядывает и
ощупывает его сознание. Наваждение длилось несколько секунд, после чего
Кузнечик подогнул ноги и лег.
И Дорка одолела внезапная истома. Он почувствовал, как щедро греет
солнце, как пахнут медовые метелки травы, как тяжело и неповоротливо его
утомленное тело.
Обессиленный, почти не сознавая себя, он сначала сел, потом откинулся
на траву и провалился в черную пуховую пропасть сна без сновидений. Когда
он проснулся, багровое солнце клонилось к горизонту. В вышине парила
видеокамера, и ее лиловые объективы чуть поблескивали. Кузнечики разбрелись
по всему зеленому кольцу и, сыто вздыхая, жевали жвачку. Дорк взглянул
туда, где осталось его ружье. Великолепный Кузнечик стоял задом к охотнику,
в трех шагах от лежавшего в траве штуцера. И впервые на охоте у Дорка
задрожали руки.
Борясь с искушением стремглав броситься к оружию, он бесшумно крался
по густой траве, не сводя глаз с безмятежного ящера.
- Погоди... - шептал он безостановочно. - Постой, не уходи.. Не
надо... Я только поглажу тебя... поглажу... твою чудесную радужную шкуру...
Постой немножко...
Ему казалось, что этот шепот заглушит мысли о стрельбе, что Кузнечик
не догадается о грозящей опасности.
До штуцера оставались считанные шаги. Неужто я не снял с
предохранителя, невольно подумал охотник.
И, словно отзываясь на его мысль, ящер зашевелился и повернул голову
назад.
Дорк прыгнул. Упал на штуцер. Перекатился на спину.
Время остановилось. Сноп радужных лучей висел над травой.
Выгнувшись и закинув голову назад, охотник ловил перекрестьем прицела
распластанное в воздухе сияние.
Грянул выстрел.
И время пошло снова.
Он понял, что попал в цель. А через мгновение лежавший на спине Дорк
почувствовал, как с лета грохается всем телом оземь. Дикая боль пронзила
его. Круглая и неумолимая, как если бы его посадили на кол, боль вошла
между ног, пропорола кишечник и, дойдя до груди, брызнула в стороны.
Охотник скорчился. Насаженный на боль, как на вертел, он не мог вздохнуть,
не мог закричать; все его тело превратилось в одну сплошную судорогу.
Теперь он лежал на боку, и ярдах в тридцати от него, над травой, возвышался
радужный бок подстреленного ящера. В такт дыханию бок вздымался и опадал, и
каждое его движение отзывалось в груди Дорка яростной мукой. Сквозь
волнистую пелену проступивших слез охотник видел, как гигантскими скачками
удалялись перепуганные ящеры.
Он лежал и задыхался. Он чувствовал в своей груди пулю, которая прошла
через его внутренности и где-то в легких распустилась адским железным
цветком. Три пружины торчали врозь в его теле. Каждый вдох и выдох
отзывался звериной, косматой болью. Дорк хотел встать, подняться и взять
штуцер. Стреляя, он не успел хорошенько приложиться, и отдача вырвала
оружие из рук. Теперь надо было взять штуцер и добить ящера.
Тогда боль прекратится, думал Дорк. Но он не мог шевельнуться и лишь
впивался скрюченными пальцами в двери. Потом наступило полное оцепенение.
Пуля продолжала терзать его, однако человек постепенно терял способность
ощущать. Он умирает, думал Дорк. Еще чуть-чуть, еще немного, и он умрет.
Тогда все это кончится. Я не убил его наповал. Значит, все вспустую. За
такой выстрел Кубок не присуждают. А может, присудят.
До сих пор никому не удавалось подстрелить телепата.
Никому...
Солнце уходило за горизонт. На сумеречном небе проступали первые
звезды. Измученный Дорк лежал к небу лицом и смотрел в далекие линзы
видеокамеры. Ему казалось постыдным то, что кто-то видит его страдания,
пусть даже это бесстрастный аппарат. Тело его обмякло и ослабло. В груди
колыхалась боль, она казалась горячей, влажной, губчатой и тяжкими
сгустками расходилась по всему телу. Сердце билось неровно, с перебоями.
И в короткой паузе, когда у Дорка не было ни пульса, ни дыхания, он
ощутил величавое спокойствие собственной смерти. Он как бы отделился от
своего тела, он стал просто мыслью, обрывком лучистой энергии, из
бесконечности впадающим в бесконечность. Он не ощутил ужаса при этом. Так
вот она какая, смерть, подумал он.
Дорк понимал, что ящер умрет с минуты на минуту и перестанет пытать
его своей агонией. Еще немного - и наступит освобождение. У него темнело в
глазах. Звезды мало-помалу меркли, пока не исчезли совсем. Это ящер
умирает, подумал Дорк. Тьма и покой объяли его тело.
Сердце дрогнуло в последний раз и остановилось.
Видеокамера висела над лужайкой и, переключившись на инфракрасный
диапазон, прилежно заносила на кристаллы одну и ту же картину. Огромный
труп ящера, поодаль от него - лежащий навзничь охотник и рядом с ним
штуцер.
Мертвые глаза Дорка смотрели в небо. Там простиралась Вселенная -
бесчисленные шары, подвешенные в неизмеримой пустоте. Среди этого множества
небесных тел была одна, совсем маленькая планета, на ней дом с вывеской, и
в самой просторной комнате дома, под стеклянным колпаком, стоял рубиновый
кубок на витой ножке.
В тот год его не присудили никому.
ONDERMAN, Klerkon и Aliena сказали спасибо.
__________________
Hungry Heart.

Последний раз редактировалось Old: 15.10.2014 в 23:40.
старый 31.10.2014, 20:39   #144
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 12.755
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 14
По умолчанию

Л. Александренко.

СРЕДА ОБИТАНИЯ.

"Он сидел по пояс в воде, оборванный, бородатый, и хрипло бубнил:

- Пусти к огню, мужик, пусти!

Глаза у него были тоскливые, с сумасшедшинкой.

Еще секунду назад в тихой заводи, где я набирал воду, никого не было. Я отгонял ладонью мелкий осенний сор, качавшийся поверху.

Вдруг что-то рухнуло в воду, и посередине неглубокой ходуном заходившей заводи явилось мне нечто - в драной штормовке, латанных на коленях джинсах и дурацкой летней кепочке с красным пластмассовым козырьком, натянутой ниже ушей. Одна нога этого существа была босая, зато на другой красовался болотный сапог ядовито-зеленого цвета.

"Нечто" выжимало бороду, нетерпеливо лягало воду босой ногой и простуженно сопело, нагоняя на меня оторопь:

- Пусти, говорю, погреться. Пусти! Сыро ведь!

В подобной ситуации наши опытные предки бормотали "Чур меня! Чур!" и осеняли себя крестным знамением. Что делал я, неизвестно. Потому что нашел себя уже у костра.

Рядом незнакомец, блаженно ухая, наскакивал на огонь то одним, то другим боком - обсыхал. От его лохмотьев и даже от бороды шел пар. Над костром томился котелок с гречкой. Когда повесил - не вспомнить. В голове на разудалый мотив "Камаринской" отзванивало: "Тятя, тятя, наши сети притащили..." Да что же они такое притащили в конце концов?!

Мой влажный гость стащил свой единственный сапог и с огорчением помял его.

- Снашивается! Сюда бы авиационную резину...

- Скажите, - пролепетал я, - скажите! Вот там... в воде... вы как-то... откуда-то... вы что, упали?

Незнакомец даже подпрыгнул, по-птичьи взметнув руки.

- Я? Упал?! Да я, если знать хочешь... Сам ты упал! С печки бряк!

От костра потянуло аппетитным духом, и он внезапно успокоился, принюхиваясь.

- Хороша каша! Давно горячего не клевал.

Я навалил ему в миску каши. Он совсем подобрел и, запихивая в себя гречку ложку за ложкой, бормотал с набитым ртом.

- Надо же, "упал"! Ты возле берега хоть одно дерево увидь! В прошлый сезон туристы костер палили и бросили. На берегу все по эту сторону выгорело. "Упал"! Откуда падать-то? С берега? Так с него до воды носом можно дотянуться. Рад бы упасть. Рыбы нахватать врасплох. А то пуганая она.

Облизал ложку и вдруг насупился:

- Ты сам-то городской?

- Городской.

Он совсем помрачнел.

- А сюда зачем? Случайно, не меня отлавливать присланный?

Звон в голове становился все оглушительней.

- А зачем вас... э-э-э... отлавливать?

Незнакомца от негодования снова просто взметнуло над землей.

- То есть как - зачем? Ты совсем что ли? Для эксперимента!

("Тятя, тятя, наши сети..." Все! Сейчас бросится!)

- Может, еще каши? - ласково спросил я, ногой незаметно подвигая к себе толщенную ветку, заготовленную для костра.

- Э! Э! - отпрянул незнакомец. - Ты жердь-то не хватай! Ложь, говорю ложь на место! Я, может, в Красную книгу уже занесенный... Да не псих я, не псих!

Теперь разозлился я:

- А что городите? Отлавливай вас, не отлавливай...

Он задумался.

- А может, и зря, что не за мной. Обносился я совсем. По камышам изодрался. Прошлая экспедиция, когда меня отловила, в город завезла. Изучать! Очень я им ценный оказался. На мне кто на докторов, кто на начальников разных очень даже охотно защищался. Только нельзя мне в городе. Тоскую. Пищу не принимаю. Умом думаю: есть надо, а нутро не берет. Они мне и рыбки красной из заказов, и икорку всех цветов, а я - ни-ни! Даже мотыля достали такого - рыбак свою снасть за него прозакладывает, а я нос ворочу. Чуть не помер. Ну и отпустили! Только окольцевали напоследок.

- Что-что?

Гость вздохнул.

- Окольцевали! А все озеро! Волочет к себе. Держит.

- Так вы рыбак, значит, - догадался я, - заядлый? "И чокнутый!", добавил я про себя.

- Ладно, ты меня накормил, обогрел... стосковался я по разговору. Хоть я - научная тайна, даже подписку давал, чтоб мое разглашение всемирного помрачения умов не вызвало. Этой, как ее, нездоровой сенсакции!

- Сенсации, - машинально поправил я.

- А ты не перечь! - огрызнулся он. - Молод еще! Не оперился! Ученые все, а как человека излечить - так их нет. "Вот создадим институт! Утвердим смету! Сделаем обследования-расследования!"

Он вдруг обхватил свою голову и стал ее раскачивать из стороны в сторону, словно хотел насовсем оторвать.

- Ох, наказание какое! - выл он. - Ох, фукция моя окаянная!

- Послушайте! - не выдержал я. - Вы же себе голову оборвете!

- Не помочь мне! Ох, не помочь! - завывал тот. - Фукцию я здесь исполняю, фукцию! Понял?! И некуда мне от нее укрыться.

- Это что же за функция у вас такая?

Гость, видно, почуял за вопросом снисходительную усмешечку. Он бросил выть и раскачиваться и тихо сказал:

- Не суетись! Сейчас сигнал будет, сам поймешь.

И замер, полузакрыв глаза. Под берегом плеснула одинокая волна. Шуршала сухая осока. Озеро лежало серое, тяжелое. Пахло осенней прелью и дымом костра.

- Вот и сигнал, - не открывая глаз, прошептал мой гость.

И я вдруг ощутил гнетущее чувство странной неловкости, беспокойства. Явилось страстное желание куда-то бежать, что-то исправлять, отдавать всего себя чему-то без остатка! Я потряс головой, отгоняя этот дурман. Недаром говорят, что безумие может быть заразительным.

- Ты не тряси головой! Не тряси! Ты меня слушай. Теперь ты подготовленный. На меня эта напасть была. Тебя-то краем задело.

Он вздохнул.

- Ты вот меня то рыбаком крестил, то психом. А я, браток, охотничек был! Да какой! Талант этот во мне кипел. У меня размах был - ого! Мне слюнявчики ваши - лицензии эти, билеты членские - не по чину. Егеря вот такими слезьми рыдали, доказать против ничего не могли. Ух, озоровал я тогда!

Глаза рассказчика горели, он распалялся все больше. Стучал меня по колену. Подмигивал. Возбужденно сплевывал в костер.

- Озеро это я давно присмотрел. А все из-за утей. На каких таких харчах, но разносило их за лето с добрую индейку. Вот забрала меня гордость. Решил я, чтоб известность у меня в известных местах появилась. Чтоб, может, и с меня картины изображали. Как про этих трех охотников. В столовке, где я работал, висела такая. Они там еще на троих соображают, уже лежа.



В. Г. Перов. "Охотники на привале". 1871 г.

- Перов эту картину в другом смысле написал!

- В каком смысле, не знаю, но раз есть они на картине, значит, охотники были знатные. Вот взял я на все лето отпуск - и сюда, на озеро. Стал утей прикармливать. Хожу берегом и корки им кидаю. Набивалось их, ртов, как народу в нашей столовке! Корок-то я насушил за зиму, пока там работал. Мешков с десять сюда приволок! Так и скормил им все за лето. Они тучей за мной. Хватают все, что брошу.

А заметил, что утей равнодушных не осталось, я сюрприз и выдал. Замесил тесто, шариков накатал, а внутрь лекарств сонных напхал. Брал их потом с воды голыми руками. Лодки четыре на берег свез. Ощипал я их, разложил рядком. Сейчас, думаю, сфотографирую, чтоб увековечиться. Только запарился весь.

Дай, думаю, купнусь. Нырнул. Удивился еще, до чего мне в воде ладно! Поплавал, понырял. Вроде не хватает чего, гложет. И тут как-то само вышло: нырнул я, в воде жучка какого-то прихватил и съел. Потом нырнул и червячка еще заглотнул. Там мошку перехватил, здесь - букашку.

Братцы, думаю, да что же это? У меня на берегу провианта - для столовой на месяц, если умеючи! А я нечисть всякую грызу. Только остановиться уже не могу, все в тине рачков каких-то шелушу, корешки дергаю. Потом уж, когда меня наука отловила, профессор один долго мне про нишу объяснял.

- Какую нишу? Экологическую?

- Про нее, клятую! Вроде я в ней БАЛАНС нарушил. И весь биозы... биоца...

- БИОЦЕНОЗ?!

- Во-во! Он! Бициноз этот местный вроде как поломаться мог. Вкруг озера все со всем в содействии было. Одно другое ело и выплевывало. Третье, значит, тень давало, четвертое ныряло, пятое росло. И все вроде с разрешения друг друга. А я, получилось, примерно как нужный винт выломал.

Вот природа и распорядилась по-своему. Взяла и без спросу включила меня в эту круговерть. Вместо убиенных мной утей. Потому что озеру без них хана! Жучки рачков загрызут, червячки тиной обожрутся или еще чего натворят. Озеро зацветет... В общем, с тех пор я здесь и гнездюсь. УТЯЧЬЮ фукцию отбываю.

Я слушал его и думал: до чего же безалаберно иногда пишут у нас научно-популярную литературу! Вот этот бедолага открыл, наверное, от скуки какую-нибудь брошюрку по экологии, просто под руку попалась, и пока продрался через первые две страницы, от всех определений определенно свихнулся.

- Извиняйте за компанию! - мой гость кряхтя поднялся и с сапогом под мышкой заковылял к озеру.

Мне было жаль беднягу.

- Посидите еще! Погрейтесь!

- Некогда мне, некогда, - сердито отозвался он. - Мне еще собираться надо. Завтра засветло в дорогу.

- Куда?!

- Куда-куда!.. В теплые страны, конечно! Осень на исходе!

Я смотрел, как он, прыгая на одной ноге, чертыхаясь, натягивал на другую свой единственный сапог, и думал, что надо бы сообщить об этом "водоплавающем" в милицию и больницу. Пусть его, действительно, отловят. Не то зимой он непременно вымерзнет.

- Эй! - помахал он мне рукой. - Эй! Ты в будущий сезон сюда наведаешься?

- Обязательно! - помахал я в ответ. - Я и в прошлом году сюда наезжал!

- Тогда, будь другом, привези мне левый сапог! Этот скоро развалится!

Я улыбнулся.

- Почему один? А на правую ногу?

- А на фига мне на правую, - рассердился он, - если у меня левая толчковая!

И слегка разбежавшись, оттолкнулся обутой ногой от земли и взмыл над водой.

- Кря-я-а! - с видимым отвращением прохрипел он на всю округу. Кря-я-а!

Потом сделал крутой разворот, тяжело взмахивая руками, и исчез в сухом тростнике на дальнем берегу озера.

Я сидел и тщательно обдирал вокруг блеклую поникшую траву.

- Кря! - бормотал я. - Кря!

На четвереньках я подполз к краю озера и остановился, только коснувшись ледяной воды лицом. Пополоскав его, пока не заломило в висках, я тем же путем выбрался на берег и поплелся к костру обсыхать. Костер разложил пожарче. Надо было торопиться. Я уже понял, что меня не зря задел сигнал, адресованный моему пернатому другу.

Мне вдруг стала понятна та сила, что привела меня сюда. Сила, которая властно гнала меня из города, хотя там накопилось много неотложных дел.

Я встал, аккуратно загасил костер и пошел на берег. Туда, где в прошлом году по небрежности оставил горящие угли и спалил целую РОЩУ. Надо было выбрать подходящее место и позарез успеть там до наступления заморозков укорениться"
.
ONDERMAN сказал(а) спасибо.
старый 03.11.2014, 16:28   #145
Super Moderator
 
аватар для Haleygr
 
Регистрация: 04.2009
Проживание: TERTIA ROMA
Возраст: 56
Сообщений: 1.568
Репутация: 0 | 0
По умолчанию

Виктор Пелевин. Водонапорная башня

Водонапорная башня вполне может оказаться тем первым, с чего начнется все остальное, потому что предметы появляются тогда, когда становятся известны их названия, и происходящее за окном сразу приобретает смысл – солдаты заканчивают работу, выкладывая белым кирпичом число «1928» на толстой верхней части каменного цилиндра, и даже не догадываются, что кто-то следит за тем, что они делают, думая об этом почти без помощи слов, но очень серьезно: любая башня или даже труба сначала строится таким образом, будто должна подняться до самого неба, чем обязательно завершилось бы простое добавление новых кирпичных колец изо дня в день, если бы не решение строителей уйти, приводящее к тому, что какой-то кирпич обязательно становится последним, а я – единственным свидетелем остановки работ, потому что во всем доме напротив только я понимаю, что означают пустые леса, от вида которых возникает такое странное чувство, что взгляд сам собой переходит вправо, туда, где кончается деревянная коробка с землей, утыканной яблочными семечками, и обои чуть отстают от стены, приоткрывая другой слой обоев и желтый край газеты, еще дореволюционной, оставшейся с тех времен, когда бородатые господа в шляпах удивительной формы и с цепочками на жилетах, предчувствуя свой конец, пили шампанское среди раздетых женщин и измученных рабочих, а Ленин со Сталиным стояли у окна и читали первый номер «Правды», предвидя все на свете и, может быть, даже то, как когда-нибудь на свет появлюсь я и бесконечно длинным летним днем буду наклеивать полоски сиреневой папиросной бумаги на узкие фанерные крылья, сидя на теткиной кровати, глядя за окно и почти не обращая внимания на ее путаные рассказы о том, как в село вошли белые, потом красные, потом опять белые, а потом какие-то непонятные «наши», которых почему-то представляешь себе мужиками в малиновых рубашках каждый раз, когда видишь справа от пыльного крыла ее фотографию и пытаешься сообразить, что это на самом деле значит – взять и умереть, как умерла она и как можем умереть мы все, если не останемся вечно жить в своих делах по способу Антонины Порфирьевны, даже протирающей после этих слов свои очки, отчего возникает короткая пауза в ее многолетнем рассказе о так называемых материках, возвышающихся над серыми пространствами океанов, где даже самый большой в мире линкор покажется крохотным, как спичка, если вдруг поглядеть на него из неба, заполненного летящими в Канаду журавлями, боевой авиацией и черными пятнами, возникающими от долгого наблюдения за солнцем, медленно меняющим свой цвет при приближении к воображаемой точке, где оно, уже красное и огромное, оказывается только в июне, чтобы на несколько минут коснуться шкафа, осветить его верхнюю половину и превратить его во что тебе хочется, начиная от бастиона Великой Стены и кончая скалою где-то в Америке – смотря куда ты переносишь свою жизнь из этих мест, хрюкающих на тебя всеми своими свиньями, когда ты идешь по грязной улице со своей коллекцией спичечных коробков и размазываешь по лицу сопли пополам с кровью, а тебе вслед орут все те, кто уверенно чувствует себя среди этих косых заборов, обещая вломить тебе завтра еще разок так же безнаказанно, как сегодня, потому что жаловаться все равно некому и для любого взрослого нет разницы между избивающими и избиваемыми детьми, раз те и другие в галстуках, с барабанами и горнами, оставив отцов допивать вонючее пиво, уходят в будущее даже тогда, когда просто стоят шеренгой перед пионерлагерными бараками и щурятся от бьющего в глаза света, глядя кто на ползущий вверх по шесту флаг, кто на кота, крадущегося по уже горячим жестяным листам на крыше столовой, чтобы спрыгнуть в кусты, где вечером делят собранные за день окурки, курят, спорят о конструкции женских внутренностей и заедают синий дым зубным порошком, вкус которого остается во рту еще долго после отбоя, запоминаясь как приложение к истории о синем ногте в котлете и чекистах, которые приехали слишком поздно только потому, что спустила шина, и пока в темном дворе меняют колесо, они сильно стучат в дверь, а потом уходят в такой спешке, что соседу приходится одеваться в коридоре, как раз напротив твоей замочной скважины, в которую он вполне мог бы напоследок ткнуть карандашом, раз до этого подсыпал битое стекло в сливочное масло и отравлял колодцы, чтобы ты пил из них тифозную воду и полгода лежал в кровати, глядя в окно и угадывая за пушистой завесой падающего снега очертания водонапорной башни, похожей на приставленного к городу часового, стерегущего твой покой и заодно тебя самого, чтобы ты случайно не скрылся в собственном будущем, воспользовавшись теплой весенней ночью, в которую появляется возможность, почти не касаясь земли, углубляться в черные заросли неизвестно откуда взявшегося леса и уже почти узнать то, к чему бежишь со всех ног, перед тем как проснуться и, поглядев на приоткрытую дверь, за которой слышны бодрые утренние голоса и свист примуса, подумать, что каждое утро к ней, как трап, придвигают забитый сундуками и комодами коридор, выход из которого ведет в тот единственный дневной мир, который тебе известен, и чем лучше ты с ним знаком, тем реже дверь твоей комнаты будет раскрываться куда-то еще, в места, названия которых ты не знаешь и не узнаешь никогда, потому что уже давно похож на человека, стоящего на подножке разгоняющегося трамвая и думающего, что чем быстрее тот едет, тем труднее будет спрыгнуть и пойти своей дорогой, пока слова «своя дорога» еще сохраняют некоторый смысл, а точнее – отблеск понятного когда-то смысла, иногда мелькающий в глазах стоящих рядом, но раз они все-таки едут дальше, то, наверно, на что-то надеются, а они думают то же самое, глядя на тебя, пока один разливает по чашкам водку, а другой пытается играть на гитаре, под которую так надежно затвердевает вокруг тот мир, который ты выбрал, не успев ни с чем его сравнить и поняв только, что все в нем случается крайне быстро, а время суровое и величественное, и хоть Утесов поет, что тот, кто с песней по жизни шагает, тот никогда и нигде не пропадет, люди пропадают целыми оркестрами, так и не дошагав туда, куда они шли, и все-таки попав именно туда, в чем нет ничего удивительного, раз страна движется от одного крутого перелома к другому, еще более крутому, и все по линии партии, отточенной и прямой, как угол твоей комнаты, где стоит патефон с десятком пластинок, позволяющих тебе время от времени нелегально обнять утомленное солнце, вырезанное кем-то из последней на всю страну оранжевой картонки, и догадаться, что если уж ты простился с чем-то навсегда, то оно тоже простилось с тобой, и, обернувшись, ты увидишь на столе воблу на мятой «Правде», бутылочку пивка и больше ничего, потому что другого не положено на стол, и именно это, по всей видимости, и придется защищать, если завтра война, потому что никакая твоя защита не нужна ни качающейся за окном сирени, ни узкому лучу света, падающему на расщепляющее его стекло, за которым застыло красно-сине-желтое лицо Горького, большого приятеля нашей державы, так и не успевшего описать в своих книгах, как ты и такие как ты, в спортивных рубашках и белых кепках, с миллионов порогов улыбнутся ей и таким как она, в простых платьях из ситца в цветочках, и все сразу прояснится, потому что все печальное и непонятное имеет свойство проходить, а жизнь содержит именно тот смысл, который ты придаешь ей сам, с ясной целью впереди сидя за всенародными брошюрами, недосыпая и рискуя навсегда опоздать на работу и сесть в тюрьму, к глупым блатным, еще не понявшим, что в стране, где на деньгах нарисован вглядывающийся в тревожное небо летчик, быть богатым просто невозможно, потому что даже целая армия этих летчиков в кармане не заставят замолчать раскрытый клюв репродуктора, который так страшно слышать даже не из-за смысла долетающих слов, а из-за неожиданной догадки, что с тобой сейчас говорит диктор, фокусник, зарабатывающий себе на
жизнь умением заставить тебя на несколько секунд поверить, будто к тебе обращается что-то огромное и могущественное, готовое позаботиться о тебе, когда на самом деле ты и такие как ты нужны этому огромному, чтобы заботиться о нем и защищать, закрывая это неживое и непонятное, даже не догадывающееся о собственном существовании, той единственной попыткой, которой на самом деле является и твоя жизнь, и жизнь за стриженым затылком, в который ты глядишь, стоя в длинной толпе перед призывным пунктом и теряя мелькнувшую на секунду мысль, узнав в человеке впереди бывшего одноклассника, опять оказавшегося твоим товарищем, которого надо хотя бы оттащить в сторону, чтобы он не лежал у перевернутого грузовика ногами на дороге, а головой в еще довоенном подорожнике и муравьи не ползли по его лицу, которое вспоминается тебе, когда над головами гудят невидимые самолеты или когда мимо по платформе ведут очень похожего на него окруженца в мирных калошах, полезшего сдуру искать начальство, а потом сдуру побежавшего от конвоя и свалившегося в трех метрах от последнего вагона, уносящего тебя навстречу зиме, лыжам ленинградской фабрики и карнавальному маскхалату, в котором ты встречаешь Новый год, глядя из сугробов на две красные ракеты, блестящие в прозрачном ночном небе, как елочные шары, пока ты думаешь о том, что оставленный на минуту в покое человек может вдруг оказаться так далеко от оставивших его в покое, что те найдут на его месте кого-то другого, уже совершенно не желающего углублять окоп, а пытающегося вместо этого повернуться к стене и заснуть, позабыв, что никакой стены возле его койки нет, а есть два узких прохода, как раз подходящих для того, чтобы заново учиться сгибать и разгибать ноги, а потом стоять, ходить и бегать за притормаживающими грузовиками, катящими навстречу летнему солнцу, погонам на плечах и походящему на веник с врезанной консервной банкой автомату, из которого ты ни разу не выстрелил за два года, потому что видел перед собой большей частью заваленную списками живых и мертвых поверхность то школьной парты, за которой когда-то сидел писавший фиолетовыми чернилами Чугунков Коля: «седьмой класс – дурак», то переделанного бильярда, сукно которого с такой скоростью впитывает вылившийся из опрокинутой гильзы бензин, что успеваешь поверить, что ты не опытный вредитель, как намекает взглядом товарищ Кожеуров, в просто сраный разгильдяй, твою мать, только тогда, когда уже неделю то на голодных детей, по-прежнему считающих его материалом для строительства снеговиков и крепостей, то на военкора, смотрящего на незнакомый город из-под черного эмалированного полукруга с таким видом, будто перед ним не несколько случайных трупов на мокрой обочине, а и впрямь заря победы с пограничными столбами, прочитав о которых во фронтовой газете, ты поймешь, что есть люди, старательно оформляющие местность, по которой ты в последний раз бежишь на пулемет, из-за чего им, наверно, приходится говорить между собой на особом языке, совсем как офицерам железнодорожных войск, обсуждающим какие-то кубометры и максимальное число вагонов теплым майским вечером на игрушечной железнодорожной станции, каких у нас просто не бывает, потому что по эту сторону границы все наоборот: что-то железнодорожное есть в детских игрушках, и люди делают свои дома чуть похожими на тюрьмы, чтобы не было особого смысла отправлять их в настоящую тюрьму, зато уж внутри этих самых домов они всей толпой беззаветно штурмуют верхние нары, и нет ничего удивительного, что женщина, которой ты четыре года отправлял письма, каждый раз стараясь целиком поместиться в бумажном треугольничке, недоумевает, как это ты не привез ей из Германии вагон барахла, а раздобыл там только часы в стальном корпусе и старый фотоаппарат, который ты вешаешь на стену комнаты, где родился и вырос, пробивая гвоздем новые обои с такими же розовыми узорами, какими скоро покроется все вокруг, хотя пока они появляются только на сетчатке левого глаза после третьего стакана водки, от запаха которой она морщится, потому что не понимает, что человек должен уметь забывать прошлое, если хочет и дальше идти по жизни, где надо улыбаться наглой женщине из отдела кадров, надевать медали на экзамен и приносить домой несколько веток сирени, напоминающей не то о довоенных чернилах, не то о вечном салюте всем живым, если они, конечно, еще есть в этом городе, лучше приспособленном для грузовиков, чем для людей, особенно крошечных, которые дико орут всю ночь, лежа в своих кроватках и глядя то на ползущие по потолку квадраты света, то на лицо матери, разрисованное помадой и тушью, купленной у каких-то сволочей перед вокзалом, прямо на площади, где скользят небывалые, как из сна, голубые «Победы» и весело горят огни на домах, подтверждая, что уже никогда не повторится то, что было раньше, или, если сказать то же самое по-другому, все оказалось позади и от тебя осталось только то, на что ты надеваешь пиджак и брюки, когда идешь на работу, и переодеваешь в китайский лыжный костюм, приходя домой и плюхаясь в кровать рядом с крупнозадым человеком другого пола, настолько частым опытом многих, что даже есть специальное слово «жена» для описания того, что чувствуешь, видя завитые короткие волосы и вдыхая запах духов «Колхозница», пропитавший все до такой степени, что комната, где едят и дышат четверо человек, становится похожей на парикмахерскую в день погребения Сталина, отчаянного человека, оставившего все государственные и партийные посты ради самой обыкновенной смерти, после которой вдруг выяснилось, что в любую гранитную задницу можно без труда вбить кукурузный початок, а это, кстати, можно было бы понять еще очень давно, если бы было время задуматься, но только его нет даже у детей, похожих со своими ранцами на маленьких космонавтов, высадившихся на этой безобразной планете в самое спокойное за всю ее историю время и уже создавших вокруг себя какой-то непонятный мир, о котором ты никогда ничего не узнаешь, так что умнее было бы повернуться к тем радостям, которые еще может дать жизнь, и пореже смотреть вниз из окна, потому что добровольная смерть – удел слабых, а удел сильных – недобровольная, а сейчас как раз приходит возраст расцвета, когда внизу тебя ждет кремовая машина со взлетающим над капотом оленем, здоровье в полном порядке и со спины иногда еще долетают слова «молодой человек», потому что на затылке сохранились волосы, а кроме всего этого, ты очень нужен тем, кто дергает тебя за пальцы, называет папой и просит принести что-нибудь смешное с работы, где самое смешное – на бланках с грифом «секретно», а по коридорам ходят такие псы в костюмах, что надо все время самому рычать, чтобы тебя не съели по ошибке, или от чувства полноты жизни, которое надо все время показывать самому, чтобы тебе все время демонстрировали его в ответ, то есть надо улыбаться, отпускать усы, махать в жэке справками и так далее, и тогда, может быть, найдутся два или три идиота, которые придут к тебе в гости и скажут, что ты живешь как король, после чего ты сможешь представить себе, что чувствует король, десятый год бегая трусцой по обсаженной сиренью аллее и видя людей, которые будут жить после того, как он последует за недавно оставившей этот мир королевой, а чтобы он ни с чем не перепутал это чувство, у него есть дети, уже прикидывающие, как они разменяют квартиру, собранную по частям из освобождающихся комнат, как из кубиков с фрагментами рисунка, в надежде, что сойдется, а когда все сошлось, страшно даже посмотреть на это, потому что догадываешься, какой рисунок вышел, и тебе приходится отсекать уже гниющие части мира, чтобы в узком коридоре смысла глядеть в телевизор и гадать, чувствуют ли они то же самое, и если да, то зачем они тогда так тщательно растягивают вдоль своих лысин последние оставшиеся пряди и обнажают в улыбках пластмассовые зубы, которые им, как и тебе, придется положить на ночь в специальный раствор, пахнущий сиренью, и долго стоять над плексигласовым стаканом, силясь вспомнить, о чем же напоминает этот запах, но вместо этого вдруг наткнуться на мысль, что догадываешься сейчас о существовании жизни так же, как когда-то догадывался о существовании смерти, отчего становится до того страшно, что делаешь одновременно три вещи: закуриваешь сигарету, включаешь телевизор и открываешь недавно купленную книгу, где сказано, что прошел о Нем слух по всей Сирии, и приводили к Нему всех немощных, одержимых различными болезнями и припадками, и бесноватых, и лунатиков, и расслабленных, и Он исцелял их, и следовало за Ним множество народа из Галилеи, и Десятиградия, и Иерусалима, и Иудеи, и из-за Иордана, откуда все громче доносится гневный голос арабского народа, обещающий кратковременные дожди и восемнадцать-двадцать градусов тепла – как раз то, что нужно для ритуального посещения дачи, где тебя встречают как неизбежное зло и из окна которой ты видишь выросший прямо у стены гриб, похожий не то на человечка, не то на крохотную водонапорную башню, что, в сущности, одно и то же, если вспомнить, что человек – это почти что двухметровый столб воды, способный самостоятельно перемещаться по поверхности земного шара, двигаясь к железнодорожной станции сквозь сгущающиеся сумерки и прислушиваясь к долетающей откуда-то музыке, совершенно не подходящей для того, чтобы разместить в ней хоть одно свое чувство, и поэтому чужой и оскорбительной, но все-таки прекрасной, раз вокруг полно тех, кому это удается без всякого усилия с их стороны в те же дни, когда ты тайком, как другие пьют портвейн, крестишься в подъездах и лифтах, носишь откровенно предсмертное черное пальто и всерьез ищешь чего-то в приобретенной для смеху и интеллигентности книге, когда пытаешься дозвониться бывшим детям, чтобы услышать в трубке свой уверенный бодрый голос и лишний раз понять, что ты не нужен никому и ничему в мире, сужающемся с движением твоего взгляда по обоям навстречу просвету окна перед шторой, за которую ты держишься, надеясь, что на этот раз отпустит, если тебе удастся не поворачивать взгляд дальше вправо, потому что, когда человек начинает принимать треугольное слуховое окно на маленькой зеленой крыше за глаз, который глядел на него с рожденья, уже не имеет никакого значения ни то, как именно он упадет на пол, ни то, что последним увиденным им на свете предметом окажется водонапорная башня.
ONDERMAN сказал(а) спасибо.
__________________
Пусть кричат - уродина,
А она нам нравится,
Хоть и не красавица...
старый 03.11.2014, 22:34   #146
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 12.755
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 14
По умолчанию

Орасио Кирога (1878-1937).



Классик латиноамериканской литературы Орасио Сильвестре Кирога Фортеса родился в Уругвае семье дипломата, но значительную часть своей жизни провел в отдаленной аргентинской провинции Мисьонес. Наблюдения писателя над дикой природой и жизнью индейцев положены в основу наиболее известного его сборника «Сказки Сельвы». Однако, будучи признанным мастером короткого рассказа, Кирога приобрел широкую известность и своими страшными историями, написанными под влиянием Эдгара По и его французского последователя Вилье де Лилль-Адана, с творчеством которых он познакомился в период своего краткого пребывания в Париже в 1899 г. Судьба самого Кироги сложилась весьма трагично: одна из его жен рано умерла, вторая — покончила с собой, не выдержав тяжелой жизни в джунглях вдали от крупных городов. Назначенный за 2 года до своей смерти почетным консулом Уругвая, неизлечимо больной писатель отравился цианидом.

ПОДУШКА.

«Словно в непрерывном ознобе провела она свой медовый месяц. Суровый характер мужа сковывал льдом наивные девичьи мечты этого робкого белокурого ангела. Тем не менее она его горячо любила, хотя порой невольно вздрагивала, когда по вечерам, возвращаясь с прогулки, украдкой окидывала взором высокую фигуру Хордана, вот уже целый час погруженного в свои мысли. Он также в душе питал к ней глубокое, но по-мужски сдержанное чувство.

Три месяца — поженились они в апреле — новобрачные прожили на свой лад счастливо. Алисии хотелось бы, разумеется, чтобы небо ее любви было не таким угрюмым и холодным, хотелось нежности более пылкой и щедрой, но бесстрастное лицо супруга неизменно сдерживало ее порывы,

Дом, в котором они поселились, вызывал в ней ужас. В пустынном патио белизна мраморных статуй, фризов и колони дышала сказкой о заколдованном дворце, уснувшем среди осеннего увядания. Во внутренних покоях снежное сверкание оштукатуренных, совершенно голых стен усиливало ощущение тревожного холода. Самые легкие шаги гулким эхом отдавались по всему дому, как будто чувствительность его обострилась оттого, что он долго пустовал.

В этом странном гнезде любви Алисия провела всю зиму. В конце концов она задернула флером девичьи мечты и жила во враждебном доме — словно погруженная в дремоту, не желая ни о чем думать, пока не возвращался муж.

Не удивительно, что она худела. А тут еще привязался грипп, поначалу легкий, но коварный: болезнь затянулась, и Алисия никак не могла от нее оправиться. Но вот как-то вечером она собралась с силами и, опираясь на руку мужа, вышла в сад. Безучастно глядела она по сторонам. Неожиданно Хордан медленно, с глубокой нежностью погладил ее по голове, и Алисия, бросившись к нему на шею, разрыдалась. Долго изливала она в слезах свой затаенный испуг и при малейшей ласке Хордана принималась еще пуще всхлипывать. Постепенно рыдания стихли, но Алисия, неподвижная и безмолвная, все еще прятала лицо на груди мужа.

После этого вечера Алисия уже не вставала с постели. Не успела она утром открыть глаза, как потеряла сознание. Домашний врач после внимательного осмотра предписал ей полный покой.

— Не знаю, в чем дело, — сказал он Хордану на прощанье. — Какая-то непонятная слабость. Ни рвоты, ничего... Если завтра не станет лучше, пошлите за мной немедленно.

На следующее утро Алисии стало хуже. Созвали консилиум. У больной нашли быстро прогрессирующее и совершенно необъяснимое малокровие. Обмороков с Алисией больше не случалось, но она таяла на глазах. Весь день в освещенной люстрами спальне царила мертвая тишина. Целые часы протекали без малейшего шороха. Алисия дремала.

Хордан почти неотлучно находился в гостиной, где свет горел круглые сутки. Как заведенный, ходил он из угла в угол. Ковер заглушал его шаги. Время от времени он входил в спальню и безмолвно кружил возле кровати, на секунду останавливаясь то у изголовья, то в ногах, чтобы взглянуть на жену.

Вскоре Алисию стали преследовать галлюцинации. Призраки вначале неясно маячили в воздухе, затем осели на пол. Молодая женщина не сводила безумно расширенных глаз с ковра по обе стороны от изголовья. Однажды ночью она вдруг замерла, неподвижно вперив взор в одну точку. Рот ее испуганно приоткрылся, на губах и носу выступили капельки пота.

— Хордан! Хордан! — закричала она, цепенея от ужаса, не в силах отвести взгляда от ковра.

Хордан примчался в спальню, но, увидев его, Алисия завопила как безумная.

— Это я, Алисия, это я, — успокаивал ее Хордан. Алисия потерянно переводила взгляд с мужа на ковер, потом снова на мужа и лишь после долгого недоуменного сравнения пришла в себя, улыбнулась, взяла руку Хордана и, дрожа всем телом, долго гладила ее.

Чаще всего Алисии мерещилась громадная человекообразная обезьяна, которая, опершись передними лапами о ковер, пожирала ее глазами.

Врачи бессильно разводили руками. Непостижимым образом больная как будто истекала кровью — капля за каплей, день за днем, час за часом... Во время последнего консилиума Алисия лежала в оцепенении, пока врачи выслушивали ее, передавая друг другу точно безжизненную куклу. Они долго молча ее осматривали, затем перешли в столовую. Старший врач растерянно пожал плечами:

— Загадочный случай... Тут ничем не поможешь...

— Не хватало только вашего приговора! — буркнул Хордан и внезапно забарабанил пальцами по столу.

Алисия таяла на глазах; ее странный бред начинался обычно под вечер, стихая сразу после полуночи. За день болезнь ее не обострялась, но каждое утро она просыпалась мертвенно-бледная, чуть не в обмороке. Казалось, именно по ночам иссякала в ней кровь — источник жизни. Пробуждаясь от сна, она чувствовала себя раздавленной непомерной тяжестью.

С третьего дня болезни это ощущение уже не покидало ее. Она с трудом поворачивала голову. Не позволяла перестилать себе постель и даже взбивать подушку. Вечерние кошмары подкрадывались теперь к ней в обличье чудовищ, которые, сгрудившись у кровати, пытались вскарабкаться на одеяло.

Затем Алисия потеряла сознание. Два последних дня она не переставала бредить. По-прежнему в спальне и гостиной торжественно, как на похоронах, горели люстры. В зловещем безмолвии дома слышался лишь монотонный бред умирающей да глухие отзвуки неумолчных шагов Хордана.

Наконец Алисия умерла...

Служанка, которая вошла В спальню прибирать опустевшую кровать, вдруг с удивлением стала разглядывать подушку.

— Сеньор! — негромко позвала она Хордана, — На подушке словно бы кровавые пятна...

Хордан поспешно приблизился, нагнулся над подушкой. В самом деле, по обе стороны вмятины, где покоилась голова Алисии, на наволочке виднелись темные пятнышки. Служанка еще несколько минут молча и неподвижно разглядывала их, затем пробормотала:

— Похоже на укусы...

— Поднеси к свету, — распорядился Хордан.

Служанка подняла подушку, но тут же в ужасе выронила и уставилась на нее, бледная и дрожащая. Хордан почувствовал, как зашевелились волосы у него на голове.

— Что случилось? – хрипло выдавил он.

— Очень уж тяжелая... — с трудом проговорила служанка, которую трясло, словно в лихорадке,

Хордан поднял подушку — словно камнями набита — и понес в столовую. Там на обеденном столе он одним взмахом ножниц вспорол наволочку и чехол. Верхние перья разлетелись, и служанка, судорожно вцепившись руками в гладко зачесанные волосы, дико завопила: среди, перьев, медленно шевеля мохнатыми лапами, копошился живой клейкий комок — чудовищное насекомое! Его так раздуло, что хоботок едва выделялся.

Каждую ночь, с тех пор как Алисия слегла, клещ незаметно впивался в виски несчастной, высасывая из нее кровь. Укус был почти неощутим. Вначале, когда подушку взбивали и переворачивали, это умеряло аппетит кровопийцы; но как только молодая женщина перестала подниматься, чудовище принялось сосать с удесятеренной жадностью.

В пять суток оно доконало Алисию...

Птичьи клещи, обычно крошечные, достигают порой огромных размеров. Человеческая кровь особенно, кажется, идет им на пользу, и нередко их находят в подушках из перьев».


1907 г.

ONDERMAN сказал(а) спасибо.

Последний раз редактировалось Klerkon: 03.11.2014 в 23:35.
старый 26.11.2014, 10:39   #147
Senior Member
 
аватар для ONDERMAN
 
Регистрация: 01.2009
Сообщений: 9.382
Репутация: 45 | 11
По умолчанию

Невероятно, но мы выжили!

Если вы были ребенком в 60-е, 70-е или 80-е, оглядываясь назад, трудно
поверить, что нам удалось дожить до сегодняшнего дня. В детстве мы
ездили на машинах без ремней и подушек безопасности. Поездка на телеге,
запряженной лошадью, в теплый летний день была несказанным
удовольствием. Наши кроватки были раскрашены яркими красками с высоким
содержанием свинца. Не было секретных крышек на пузырьках с лекарствами,
двери часто не запирались, а шкафы не запирались никогда. Мы пили воду
из колонки на углу, а не из пластиковых бутылок. Никому не могло придти
в голову кататься на велике в шлеме. Ужас. Часами мы мастерили тележки и
самокаты из досок и подшипников со свалки, а когда впервые неслись с
горы, вспоминали, что забыли приделать тормоза. После того, как мы
въезжали в колючие кусты несколько раз, мы разбирались с этой проблемой.
Мы уходили из дома утром и играли весь день, возвращаясь тогда, когда
зажигались уличные фонари, там, где они были. Целый день никто не мог
узнать, где мы. Мобильных телефонов не было! Трудно представить. Мы
резали руки и ноги, ломали кости и выбивали зубы, и никто ни на кого не
подавал в суд. Бывало всякое. Виноваты были только мы и никто другой.
Помните? Мы дрались до крови и ходили в синяках, привыкая не обращать на
это внимания. Мы ели пирожные, мороженое, пили лимонад, но никто от
этого не толстел, потому что мы все время носились и играли. Из одной
бутылки пили несколько человек, и никто от этого не умер. У нас не было
игровых приставок, компьютеров, 165 каналов спутникового телевидения,
компакт дисков, сотовых телефонов, интернета, мы неслись смотреть
мультфильм всей толпой в ближайший дом, ведь видиков тоже не было! Зато
у нас были друзья. Мы выходили из дома и находили их. Мы катались на
великах, пускали спички по весенним ручьям, сидели на лавочке, на заборе
или в школьном дворе и болтали о чем хотели. Когда нам был кто-то нужен,
мы стучались в дверь, звонили в звонок или просто заходили и виделись с
ними. Помните? Без спросу! Сами! Одни в этом жестоком и опасном мире!
Без охраны, как мы вообще выжили? Мы придумывали игры с палками и
консервными банками, мы воровали яблоки в садах и ели вишни с
косточками, и косточки не прорастали у нас в животе. Каждый хоть раз
записался на футбол, хоккей или волейбол, но не все попали в команду. Те
кто не попали, научились справляться с разочарованием. Некоторые ученики
не были так сообразительны, как остальные, поэтому они оставались на
второй год. Контрольные и экзамены не подразделялись на 10 уровней, и
оценки включали 5 баллов теоретически, и 3 балла на самом деле. На
переменах мы обливали друг друга водой из старых многоразовых шприцов!
Наши поступки были нашими собственными. Мы были готовы к последствиям.
Прятаться было не за кого. Понятия о том, что можно откупиться от ментов
или откосить от армии, практически не существовало. Родители тех лет
обычно принимали сторону закона, можете себе представить!?
Это поколение породило огромное количество людей, которые могут
рисковать, решать проблемы и создавать нечто, чего до этого не было,
просто не существовало. У нас была свобода выбора, право на риск и
неудачу, ответственность, и мы как-то просто научились пользоваться всем
этим. Если вы один из этого поколения, я вас поздравляю. Нам повезло,
что наше детство и юность закончились до того, как правительство не
купило у молодежи свободу взамен за ролики, мобилы, фабрику звезд и
классные сухарики...
С их общего согласия...
Для их же собственного блага... \Автор неизвестен\
Haleygr, Klerkon, Aliena и ещё 1 пользователей сказали спасибо.
старый 28.11.2014, 14:16   #148
Гость
 
Регистрация: 08.2011
Сообщений: 5.009
Репутация: 74 | 7
По умолчанию

А.П.Чехов."ВРАЧЕБНЫЕ СОВЕТЫ "

От насморка полезен настой из «трын-травы» , пить который следует натощак, по субботам.
Головокружение может быть прекращено следующим образом: возьми две верёвки и привяжи правое ухо к одной стене, а левое к другой, противоположной, вследствие чего твоя голова будет лишена возможности кружиться.
У отравившегося мышьяком старайся вызвать рвоту, для достижения чего полезно нюхать провизию, купленную в Охотном ряду.
При сильном и упорном кашле постарайся денька три-четыре не кашлять вовсе, и твоя хворь исчезнет сама собою.
1885
ONDERMAN, Klerkon и Aliena сказали спасибо.
старый 10.12.2014, 18:11   #149
Гость
 
Регистрация: 08.2011
Сообщений: 5.009
Репутация: 74 | 7
По умолчанию

Отрывок из повести Джерома К. Джерома "Трое в лодке, не считая собаки".

Цитата:
Джордж сказал, что, так как до вечера еще далеко, нам представляется превосходный случай приготовить неслыханно роскошный ужин. Он сказал, что продемонстрирует нам высший класс речной кулинарии, и предложил состряпать из овощей, остатков холодной говядины и всяких завалящих кусочков - баранье рагу по-ирландски.
Мысль показалась нам гениальной. Джордж набрал хворосту и развел костер, а мы с Гаррисом принялись чистить картошку. Мне никогда и в голову не приходило, что чистка картошки - такое сложное предприятие. Это была грандиознейшая в своем роде задача, какая когда-либо выпадала на мою долю. Мы взялись за дело весело, можно даже сказать - с энтузиазмом, но бодрость духа совершенно покинула нас к тому времени, когда мы покончили с первой картофелиной. Чем больше мы чистили, тем больше шелухи на ней оставалось, когда же мы наконец счистили всю шелуху и вырезали все глазки, не осталось ничего от картофелины, - во всяком случае, ничего, заслуживающего упоминания. Джордж подошел и взглянул на нее: она была величиной с орешек. Джордж сказал:
- Нет, так ничего не выйдет! Вы только портите картошку. Картошку нужно скоблить.
Мы начали скоблить, но оказалось, что скоблить еще труднее, чем чистить. У них такие фантастические формы, у этих картофелин, - сплошные бугры, впадины и бородавки. Мы усердно трудились двадцать пять минут и отскоблили четыре штуки. Тут мы забастовали. Мы сказали, что остаток вечера у нас уйдет на то, чтобы отскоблить самих себя.
Я никак не думал, что скоблить картошку и валяться в грязи - это одно и то же. Трудно было поверить, что шелуха, покрывшая Гарриса и меня с ног до головы, происходит всего-навсего от четырех картофелин! Вот чего можно добиться с помощью экономии и усердия.
Джордж сказал, что класть в баранье рагу всего четыре картофелины просто нелепо, поэтому мы вымыли еще с полдесятка и сунули их в кастрюлю нечищеными. Мы добавили кочан капусты и фунтов десять гороха. Джордж все это перемешал и сказал, что остается еще пропасть места, и тогда мы обыскали обе корзины и высыпали в рагу все остатки, объедки и огрызки. У нас была еще половина мясного пудинга и кусок бекона; мы сунули их туда же. Потом Джордж нашел полбанки консервированной лососины и также бросил ее в кастрюлю.
Он сказал, что в этом и заключается преимущество ирландского рагу: можно избавиться от целой кучи ненужных вещей. Я выудил из корзины два треснувших яйца, и они тоже пошли в дело. Джордж сказал, что от яиц соус станет еще гуще.
Я уже позабыл остальные ингредиенты нашей стряпни; знаю только, что ничто не было упущено. Помню еще, как в конце этой процедуры Монморанси, который проявлял ко всему происходящему величайший интерес, куда-то удалился с серьезным и задумчивым видом, а через несколько минут притащил в зубах дохлую водяную крысу. По-видимому, он хотел внести и свою лепту в наше пиршество, но что это было - насмешка или искреннее желание помочь, - я сказать не могу.
Разгорелся спор о том, класть крысу в рагу или не класть. Гаррис сказал, что, по его мнению, следует положить, так как среди всего прочего сойдет и крыса. Однако Джордж указывал на отсутствие прецедента. Он говорил, что никогда не слышал, чтобы в рагу по-ирландски клали водяных крыс, и что он, как человек осторожный, не склонен к экспериментам.
Гаррис сказал:
- Если ты не будешь пробовать ничего нового, то как ты узнаешь, что хорошо и что плохо? Вот такие субъекты, как ты, и тормозят мировой прогресс. Вспомни-ка о человеке, который впервые попробовал немецкую сосиску!
Наше рагу по-ирландски удалось на славу! Никогда в жизни еда не доставляла мне такого наслаждения. В этом рагу было что-то необычайно свежее и даже пикантное. Старые, избитые кушанья всем нам уже приелись, а тут было блюдо с таким букетом и вкусом, каких больше нигде не встретишь!
К тому же, оно было питательно. Как выразился Джордж, тут было что пожевать! Правда, горох и картошка могли бы быть и помягче, но зубы у нас у всех хорошие, так что это было несущественно. Что же касается соуса, то он сам по себе был целой поэмой - быть может, для слабых желудков несколько тяжеловатой, но зато содержательной.
)))
Sölveig, Old, ONDERMAN и ещё 1 пользователей сказали спасибо.
старый 03.01.2015, 19:04   #150
Senior Member
 
аватар для ONDERMAN
 
Регистрация: 01.2009
Сообщений: 9.382
Репутация: 45 | 11
По умолчанию

Толпа пьяных викингов гуляла по владениям злобных готов. Готы считались центровыми варварами, для которых на этом свете не было ничего святого, кроме бухла, девок и хорошей драки. Но храбрые скандинавы обнаглели до такой степени, что подопечные Теодорика Гота робели перед полчищами немытых, лохматых, разящих диким перегаром от красного бургундского, сухого родосского и местного настоянного на редких поганках самогона, от которого дохли не только цивилизованные люди но и крепкие норвежские тараканы, дикарей. Не менее кошмарные события начали случаться, когда с глубокого бодуна линялый косматый народ Севера наткнулся на землю, которую нерадивые потомки в дальнейшем назвали Америкой. Когда мудрые индейские вожди Сидячий бык, Лежачий Чиж и Хромой Лось просекли, что скандинавская спиртяга много круче и забористей дешёвой ацтекской aka мексиканской текилы, то начали проводить массированный бартерный обмен своего первоклассного америкосовского табака на европейскую огненную воду.Короче говоря, весь восточный мир был несказанно удивлён, когда в один прекрасный день около самого берега страны восходящего солнца аки Царевна Лебедь проплыло судно неустановленной конструкции с жуткой рожей на носу, вырезанной из какого-то могучего дерева. С этого чуда инженерной мысли раздавались разные нечленораздельные рыкающие звуки, всему цивилизованному европейскому миру известные как сытое рыгание и норвежский матерный язык. От подобных действий семеро храбрых японских хатамото, так и не сумевших перейти границу у реки, во главе с сёгуном Накосикасукасенасамом побледнели и все как один сделали себе харакири кривыми электрическими кухонными ножами "Мулинекс". Наплевав на то, что пишут в учебниках, я смею утверждать, что нойон Тимучин с компанией склеил ласты от того, что всё его войско покоцал в стельку трезвый исландский герой Греттир Могучий, коротавший срок в Европе. И не убеждайте меня в обратном - не поверю. ......\ХРОНИКИ ВАВТа\
Klerkon, Aliena и Katten сказали спасибо.
старый 03.01.2015, 20:27   #151
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 12.755
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 14
По умолчанию

МЕРТВЫЕ ПЫТАЛИСЬ ДОСТУЧАТЬСЯ.

С Романом мы познакомились в одной столичной редакции, где я работала после института. На мою долю в те времена выпадало немало ночных дежурств, а Роман жил в Подмосковье и порой, когда его работа на каком-нибудь мероприятии поздно заканчивалась, приезжал "ночевать" в редакцию. Тут он спокойно работал 2-3 часа, составляя репортаж, а потом брал банку кофе и приходил ко мне, и мы болтали до открытия метро. Его такой график вполне устраивал, наше начальство тоже ничего против не имело.

В одну такую ночь речь зашла о загадочных, "населенных духами" домах с жутковатой репутацией, коих, как известно, в столице великое множество. Тогда-то Роман и поведал мне историю, случившуюся непосредственно с ним. Дальше от его лица:

«В девяностых годах я работал в одной недавно появившейся газете. Не буду называть, она и сейчас еще выходит. Мы писали обо всём - о спорте, эстраде, путешествиях, духовных практиках и загадках истории... Своего помещения у нас поначалу не было, и мы арендовали "угол" у одного кондового советского журнала. Условия были так себе. В те годы недавно открывшиеся организации обычно размещались в наспех приспособленных для работы помещениях: в перестроенных детских садах, гостиницах и так далее...

Потом дела наши пошли в гору, и мы переехали в новенький, только-только отстроенный офисный центр. Наверное, один из первых. Располагался он на севере столицы и был по тем временам неимоверно крут. Представь - раньше мы ютились в тесных кабинетах с вечно мигающими лампами, рассохшимися оконными рамами, скрипучим паркетом. Нам не хватало места под принтеры и ксероксы, не хватало телефонов, розеток... А там, куда мы переехали, там было как в зарубежном кино! Общий зал, разделенный на маленькие кабинки для сотрудников, у каждого - свой стол, к которому были подведены провода для телефона и компьютера; пластиковые окна с тонированными стеклами во всю стену; шикарный зал для совещаний... И всё это еще пахло ремонтом! Мы занимали целый этаж, а кроме нас, еще и никого не было. Всем очень понравился новый офис, особенно мне, ведь от него до дома, где я снимал комнату, было ровно 17 минут пешком. Ну 18, если приходилось ждать на светофоре.

Но в редакции у меня был собственный компьютер и интернет, а дома - сильно пьющая хозяйка. Неудивительно, что я частенько ночевал в офисе, благо, ни охранники, ни шеф не были против.

Первый тревожный звоночек прозвучал месяца через два после нашего вселения. Меня вызвал к себе главный и сказал, что уборщицы на меня жалуются: прихожу по ночам в офис в грязной обуви, ковролин после меня не отчистить. Я удивился. Образ жизни я, конечно, вел довольно напряженный: случалось мне в поисках сюжетов для репортажей и в заброшенные вентиляционные шахты спускаться, и в депо, и по чердакам высоток лазить... Случалось и угваздаться, но на этот случай я брал с собой в рюкзаке сменку. А кроме того, уборщицами у нас работали две тихие узбечки. Они безо веской причины жаловаться бы не стали.

Я пошел посмотреть, где "я" наследил. Оказалось, в вестибюле, перед лифтом, действительно были отпечатки ног, словно кто-то прошелся в ботинках, испачканных свежим бетоном. Но той ночью, когда следы появились, я в редакцию не приезжал, и охрана это подтвердила. Мне бы тогда обратить внимание на странность этих следов - были они обращены пятками к колоннам (было в вестибюле нашего здания 2 ряда колонн). Но голова моя была занята другим.

Второй звоночек - мой давний знакомый, йогин Руслан. Он практически круглогодично жил в Индии, на Родину приезжал редко и ненадолго. В один из таких приездов я его "выцепил" для консультации по одной моей статье о йогических практиках. Договорились встретиться в редакции, я ему рассказал, как меня найти. Руслан позвонил из автомата (сотовых тогда практически ни у кого не было, зато почти у каждого были карточки для телефонов-автоматов) и попросил выйти. Сказал, что не будет переступать порог этого здания. Меня это немного удивило и позабавило, но я давно привык к руслановым странностям, поэтому мы сели в кафе и поговорили. На прощанье я спросил его, чем ему не угодил наш офисный центр?

- А ты не чувствуешь? - спросил он.

- Нет. А что?

Руслан только улыбнулся снисходительно и пробормотал что-то про мою всегдашнюю "тупость". Это было не обидно: я действительно не способен чувствовать какие-то эманации, которые без труда различал мой приятель. В журналистике высоко духовным и тонко чувствующим людям не место, тут нужен совсем иной "нюх". К тому же его образ жизни с постоянными медитациями и разными духовными практиками слегка "подвинули" его и без того "шаткую" крышу - я так думал.

Был и третий звоночек, прямо как перед началом пьесы. Дело было солнечным утром, в самом начале работы. Я сидел на своём месте, просматривал "светскую хронику", как вдруг в другом конце зала раздался истошный крик, то есть визг. Очень громкий женский визг, тотчас же оборвавшийся.

Все сразу повскакали с мест, ринулись туда, откуда он донесся. Визжала молодая сотрудница. Я с ней работал - вполне адекватная и смелая девушка сейчас сидела перед компьютером с зажмуренными глазами и вся белая. Мы стали тормошить ее. Она молча показала на экран. На экране ничего особого не наблюдалось - загружалась какая-то древняя Винда, то ли 95-я, то ли 311-я. Девушка разревелась, но глаз не открывала - слезы текли из-под зажмуренных век. Ее повели в туалет успокаивать, что-то ей капали в пластиковый стаканчик с водой. Наконец, он отошла настолько, что смогла все рассказать.

- Я включила компьютер, и он сперва загружался, как обычно. А потом перестал и на меня глянула... страшная такая рожа. Во весь экран, как живая! Только... мёртвая...

Тут она затряслась, и слезы снова закапали.

Позвали "компьютерщика", как мы тогда называли человека, выполнявшего обязанности сисадмина. Он принес какие-то дискетки и долго ими шуршал - искал вирусы. Сказал, что про такое слышал и читал: вирус, у которого заставкой служит неожиданно вылезающая страшная картинка. Не помню уж, нашел он что-то или нет, но несколько раз перезапустил компьютер - и всё было благополучно. Потом прошелся по нашим "машинкам" со своими дискетами и в обед прочел нам небольшую "лекцию" по просьбе генерального о том, как не словить вирус.

Я по-прежнему приходил время от времени в офис по ночам. Наверное, я и в самом деле "туповат", но мне это было только на руку: ведь мне доводилось общаться с самыми разными людьми и бывать в самых разных местах. Я контактировал с диггерами, спелеологами, любителями "заброшек" и сумасшедшими искателями правды, я бывал в самых жутких и мрачных местах столицы и области. И всегда спокойно наблюдал и запоминал всё, что вокруг меня происходило. Но в какой-то момент происходящее в редакции начало меня тревожить.

Сперва появились запахи. Сильнее всего они были в вестибюле: запах сырого бетона и... словно бы неделю кто-то не выносил отходы. Слабый такой запах гнильцы. Я немного поудивлялся - вроде и уборщицы у нас добросовестные, и запах бетона давно должен был выветриться... Днем он был почти незаметным, только вечерами, когда в здании никого не было.

Потом пошли вразнос "коммуникации": то лампочка мигнёт или совсем погаснет, чтобы через некоторое время самопроизвольно загореться; то телефон в дальнем конце зала неожиданно тренькнет. Не зазвонит, а именно тренькнет. Я старался не прислушиваться и не приглядываться. Обычно я был погружен в работу так, что пальцы заплетались и за стуком клавиатуры ничего не замечал: мысли обгоняли одна другую.

Но случались и пробуксовки. Во время одной такой я услышал звуки. Тихие то ли постукивания, то ли похлопывания по чему-то твердому. Мерные, и в то же время это была не мерность машины или метронома. В этой мерности была неровность, словно источником звуков был кто-то живой. Они были очень тихими, сперва почти неслышными. Но иногда я застывал за компьютером в поисках подходящей фразы и чувствовал, как от этих звуков ползут мурашки у меня по спине. Видимо, не такой уж я и тупой.

И я решил - всё, больше в редакции не ночую! Естественно, никому об этом не объявлял. И, как назло, почти сразу же получил задание на один "срочный" репортаж, который нужно было сдать уже в верстающийся номер. Времени оставалось в обрез, и я решил выйти в ночь - в последний раз.

Материал, что называется, "шел сам", пока я шагал к редакции, я придумал завязку и как организую текст, осталось только настучать его. Слова и фразы так и летели у меня из-под пальцев, и я отвлекался лишь для того, чтобы сохранить написанное. Я увлекся настолько, что забыл про звуки и запахи. И вдруг компьютер мигнул и перезагрузился.

Я успел подумать только про несохраненный кусок текста - придется набирать заново. Потом тупая иголочка беспокойства вдруг кольнула под сердце, и тревога сжала горло. Мне ужасно захотелось бросить всё и удрать поскорее отсюда. "Доделаю завтра", - решил я и уже потянулся, чтобы нажать кнопку питания. Но не успел.

Побежали белые таблицы на чёрном фоне, а потом вдруг появилась страшная рожа. Из уважения к покойнику надо говорить "мёртвое лицо", но первая мысль была именно такой, врать не буду. Это был не скример, не картинка, хотя лицо не двигалось. Словно камера наблюдения, установленная в морге, показывала мне это. Оно буквально отпечаталось в моей голове: мужское, вздувшееся, с вытаращенными мутными глазами, с потеками крови, с кончиком черного языка между оскаленных зубов. И мне, леденеющему от ужаса, показалось, что оно тоже меня видит, что сигнализирует мне о чем-то.

Я подхватился и бросился вон. Не помню, как скатился по ступенькам (к лифту я даже сворачивать не стал), в несколько прыжков пересек вестибюль и пулей вылетел на улицу. Уже за дверьми замер, прислушиваясь.

Тихонько шелестел ветер в липах за оградой, невдалеке, по шоссе, проносились машины. Рядом со мной раздался негромкий электронный писк, и я вздрогнул. Но это оказались мои часы, которые сигналом отмечали начало каждого часа. Это подстегнуло меня, и я рванул на предельной скорости к дому. Это был единственный случай, когда я преодолел расстояние от работы до дома за 12,5 минут. Каким-то чудом, спасаясь из офиса, я подхватил свой городской рюкзак. Видимо, это сказалась привычка, доведенная до автоматизма - без верного друга-"захребетника" я никуда. А то куковать бы мне остаток ночи в подъезде: в рюкзаке были ключи.

Наутро я пришел в редакцию позже всех - умышленно, хотя и рисковал репутацией и деньгами, если не сдам репортаж вовремя. Всё было буднично, только мой компьютер светился скринсейвером. Не без боязни я подошел к нему. Ничего необычного, страшного или странного - просто рабочий стол Винды. Я быстро достучал текст и успел-таки его впихнуть в верстающийся номер.

В обеденный перерыв мы с сисадмином проверили мой компьютер на наличие вирусов (их не оказалось, как я и предполагал), и я шепотом поведал ему о кошмарном видении. Поскольку в редакции делать больше было нечего, я отпросился "домой", но вместо этого поехал к одному знакомому. Вместе мы силились узнать что-нибудь про место, на котором стоял наш офисный центр (само здание было вне подозрений). Ничего - никаких мрачных историй, никаких оскверненных кладбищ, домов с кровавой историей... Я копал и так, и эдак - глухо.

Разгадка пришла сама через пару недель. Придя в обычное время на работу (ночевал я теперь исключительно дома), я застал всю нашу редакцию до последнего человека на площадке перед дверьми. Здание было оцеплено милицией и внутрь никого не пускали. Оказалось, застройщик "наш" был крупной "криминальной акулой". На строительстве он просто отмывал деньги, заработанные наркотиками и рэкетом.

Подвалы строящихся зданий он и его "бригада" использовали как застенки и пыточные для должников и конкурентов, а тех, кто не мог расплатиться, убивали тут же и прятали тела в бетоне. Незамысловатые колонны в вестибюле не были несущими - этот, с позволения сказать, "декоративный элемент" хранил в себе трупы тех, с кем у "застройщика", как бы помягче сказать, "вышли крупные разногласия". Позже мне конфиденциально назвали имена тех, чьи бренные останки были замурованы в бетон: всё это были такие же преступники и уроды, как и их палач. Хотя, боюсь, порядочные люди среди его жертв тоже были.

"Лихие девяностые". Страшное и буйное время моей молодости...


by Yarrr

Источник:: http://4stor.ru/histori-for-life/853...tuchatsya.html
ONDERMAN сказал(а) спасибо.
старый 05.01.2015, 14:11   #152
Senior Member
 
аватар для ONDERMAN
 
Регистрация: 01.2009
Сообщений: 9.382
Репутация: 45 | 11
По умолчанию

Самый короткий рассказ о войне.



Один час.

Мой дед никогда не рассказывал, как воевал. Каждый год на день победы съезжались все родные, общались. Но за столом очень не хватало рассказа о войне. Мы умоляли десятилетиями, а дед молчал, скромничал. Только когда ему стукнуло 90, разговорился.

В первый же день войны подростком записался в добровольцы. Их полк собрали на вокзале. Тысячи солдат ночевали вповалку, на перроне. Часы ожидания тянулись бесконечно. Первый день, второй, третий, а их не отправляли, эшелонов не хватало. Пятый день, дед решился сбегать до одной знакомой девушки Нелли. Близко, за час можно многое успеть. Когда он вернулся, прилетел на вокзал, тот был пуст. Как? Как весь полк успел погрузиться в поезд и уехать?

Через 2 дня был трибунал. Через неделю деда отправили в Сибирь. Через год он узнал, что все в том поезде погибли. Как пушечное мясо, безоружные. Через 15 лет его освободили.
Я горжусь дедом. И бабушка Нелли тоже. \Игорь Остапенко\

http://igostap.livejournal.com/2428.html

Януш Леон Вишневский
Интимная теория относительности......Три (разных) цвета




ФИОЛЕТОВЫЙ. Ночью, когда в Рочестере замирает уличное движение, слышен шум Ниагарского водопада.
Шестилетний мальчик жил в Рочестере с родителями и сестренкой. Девочка родилась очень больной. Ей было три года, когда родители спросили мальчика, мог бы он отдан, ей «кровь, без которой она не сможет дальше жить». Мапьчик согласился, не раздумывая. Через несколько дней врачи университетской клиники провели прямую трансфузию. Мальчик лежал рядом с сестренкой, и из его вены переливали кровь в ее вену.
В какой-то момент, когда мальчику показалось, что трансфузия длится очень уж долго, он спросил врача: «Так умирают?». Врач, наблюдавший за процедурой, не знал, что ответить. После короткого разговора с мальчиком стало ясно, что тот не понял родителей. Думал, что должен отдать нею свою кровь и умереть, чтобы могла жить его сестра.
Я не в силах преодолеть страх, когда спрашиваю себя, смогли бы сделать нечто подобное. Бывает, настоящая любовь проявляется только тогда, когда не все до конца понимаешь…
ЗЕЛЕНЫЙ. Он был учителем. Она — его ученицей. Они полюбили друг друга. Из его квартиры в Гарлеме поехали на роликах расписываться в нью-йоркскую ратушу, в Нижний Манхэттен. Ему тогда было двадцать восемь, ей пятнадцать. Шел 1913 год. Он — одиннадцатый ребенок негритянки, она — родившаяся в России дочь русских эмигрантов. Он оказался необычайно талантливым. Написал «Историю философии», было распродано 20 миллионов экземпляров. Его звали Уилл Дюран. Его жену — Ариэль. Они поставили перед собой огромную задачу — написать «Историю мировой культуры». Со дня свадьбы не провели порознь ни одного дня и ни одной ночи. После пятидесяти лет совместной жизни могли говорить друг с другом, как на первом свидании. В 1977 году президент Форд наградил их высшей литературной премией США. Она тогда сказала: «Всем, чего я достигла в жизни, я обязана моему учителю, другу и мужу».
Он добавил: «Бог подарил мне ее и воздух, чтобы дышать».
В 1981 году Уиллу Дюрану предстояла операция. Неделями он лежал в отделении интенсивной терапии. А дома, в нескольких кварталах от больницы, умерла его восьмидесятитрехлетняя жена. Медсестры и врачи скрывали это от него. Через одиннадцать дней после смерти жены Уилл Дюран сам отключил кислородный аппарат…
В кислородном аппарате — только воздух, чтобы дышать.
ЧЕРНЫЙ. Отец мальчика — один из самых успешных хирургов Германии. Владелец пяти домов и четырех медицинских кабинетов во Франкфурте, он так богат, что регулярно летает на Маврикий играть в гольф. Отношения у отца с матерью мальчика не складывались, через какое-то время она перестала интересовать его как женщина, и он ушел к молодой медсестре. Сын был так сильно травмирован, что решил ничего не есть. Ему шестнадцать лет, он весит 34 килограмма. Находится в коме, и врачи уже дважды спасали его от клинической смерти. Мать днем и ночью пьет таблетки. Ничего не понимает. Знает только, что каждый день должна быть в клинике. Она принимает такие сильные психотропные средства, что не может водить машину. Ездит в клинику на такси, а когда приезжает, засыпает на стуле у постели сына.
В Штутгарте есть клиника, где успешно лечат анорексию. Нужно отвезти туда мальчика на полугодовой курс лечения. Отец не поедет — он должен зарабатывать деньги, и ему не с кем оставить собаку. Для матери, в ее состоянии, поездка в Штутгарт — все равно что путешествие в Антарктиду.
Отец любит другую женщину, мать все еще любит отца, но одновременно ненавидит его за то зло, которое он ей причинил. Чтобы выжить между этими двумя полюсами эмоций, принимает психотропные средства. Сын любит их обоих, но только когда они вместе. Не умеет любить каждого в отдельности. В период взросления он утратил смысл жизни.
Люди, утратившие смысл жизни, часто чувствуют себя отбросами, загрязняющими окружающую среду. Им кажется, будто они занимают слишком много места. И потому хотят оставаться маленькими.
Klerkon, Aliena и Katten сказали спасибо.
старый 05.01.2015, 14:15   #153
Гость
 
Регистрация: 08.2011
Сообщений: 5.009
Репутация: 74 | 7
По умолчанию

Цитата:
ЗЕЛЕНЫЙ..
здесь сердце защемило...
ONDERMAN сказал(а) спасибо.
старый 05.01.2015, 16:22   #154
Senior Member
 
аватар для ONDERMAN
 
Регистрация: 01.2009
Сообщений: 9.382
Репутация: 45 | 11
По умолчанию

Цитата:
Katten посмотреть сообщение
здесь сердце защемило...
ФИОЛЕТОВЫЙ круче
старый 06.01.2015, 18:35   #155
Гость
 
Регистрация: 08.2011
Сообщений: 5.009
Репутация: 74 | 7
По умолчанию

«КАБЫСДОХ» или ОДЕССА, Я СКУЧАЮ (воспоминания эмигранта из Одессы)


Я - самый обычный эмигрант, живущий в Нью-Йорке. Лет 20 назад,
безусловно, по зову крови, я уехал из Одессы сначала в Израиль, а потом в
Америку. Ах да, забыл представиться. Я Сёма – именно так звала меня в
детстве мама, дай Бог ей долгих лет. А сейчас меня все зовут Самуил
Израйлевич, я имею небольшую ювелирную лавку, делаю красиво деньги и
счастливо живу.
Когда меня спрашивают, скучаю ли я
за домом – конечно же, да. А когда просят рассказать одесскую историю, я
всегда вспоминаю детство.
Каждое утро наш двор на Молдаванке и три
соседних просыпались от крика тёти Симы: «Кабысдох, скотина рыжая, иди
жрать, мама уже не имеет сил тебя ждать». Тут, я думаю, требуется
пояснение: «кабысдох» – так мы звали всех местных котов, которыми кишила
наша Молдаванка и все районы в округе.
Коты у нас всегда были в
почете. Дело в том, что эти поцы-крысы, были коренными жителями моего
благословенного города, и потерять их не было никаких сил. И
единственные, кто их отправлял в долгий путь с видом на кладбище, – это
наши Богом помазанные Кабысдохи.
Наш рыжий Кобысдох был любимцем
всего пролета, а хозяйкой за ним числилась любезная тётя Сима. Такой
наглой рыжей рожи Вы не найдете больше нигде, да и крыс он уже особо не
ловил, и жил так, будто у него каждый день шабат. Но ради него тётя Сима
каждое утро имела рыбные ряды на Привозе, долго торгуясь за свежую
тюльку. А потом кормила это божье чадо, параллельно не давая нам,
пионЭрам, проспать школу.
Вот ради чего стоит хотя бы раз вернуться
в Одессу. Проведать могилу тети Симы, пройтись, пока совсем не снесли,
по Молдаванке, и сенепременно отыскать детей нашего рыжего Кабысдоха. И
одного такого забрать с собой в Америку, чтобы и у них там не было крыс.
ONDERMAN, Klerkon и Aliena сказали спасибо.
старый 11.01.2015, 02:32   #156
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 12.755
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 14
По умолчанию

Духи ненастья.

«Это случилось зимой 1982 года в одном из Таймырских рабочих посёлков. Моя мама, представим её, как Елену, решила год до поступления в институт прожить с родителями, это дало бы ей преимущество на Большой земле, так как годовой стаж работника Севера — в советское время служил этаким «бонусом» на вступительных экзаменах. Для неё это было шансом обойти весьма хитрую систему ограничений и блатов на интересующем факультете.

Но пусть вас не смущает причина, поскольку «простым» такое решение кажется лишь по первому взгляду.

Представьте себе городскую девушку в условиях поселковой жизни у Полярного круга? Вокруг — тайга, а где не тайга, то уже тундра. А рабочий посёлок — это брошенные посреди лесов и болот вагончики или бараки. Дорог практически и нет, есть колея и направления. Заместо машин зимой — вездеходы и снегокаты. А всё сообщение с цивилизацией — по рекам и вертолётами, которые бывают в тех краях от случая к случаю. Из всех развлечений самое популярное то, что приносит дополнительную пользу — охота и ловля рыбы. У тех, кто побогаче — дома есть и телевизор. Люди живут простые, чаще добрые, но не жеманной добротой, а скорее таким самобытным позитивом. А чего унывать-то? Работать надо!



Нганасанки в традиционной одежде.

Мама устроилась в пошивочную артель. В одном из бараков на отшибе был открыт цех, где из добытых оленеводами шкур и пушнины шилась одежда и обувь. Работали преимущественно женщины из местных, нганасанки.

Нганасаны, сами себя называют «ня», что на их языке близко по значению русскому «друг». Люди они не злобные и трудолюбивые. Живут неторопливо, словно в своём времени, отдельном от всего, что происходит за границами посёлков. Нганасаны очень любознательны и не умеют скрывать удивления, почти все эмоции тут же находят выплеск или выражение. Вплоть до нашего времени остаются сторонниками традиционных верований и шаманизма. Мир вокруг, считают они, пронизан тонкими нитями — это «тропы духов». Все духи, кроме предков, несут в себе много зла, а, значит, их надо избегать или задабривать. Верховные божества в земные дела не вмешиваются, а вот духи оказывают колоссальное влияние. Смерть соплеменника, падёж скота и голодный год — всё это связано с «дурным характером» определённых духов. Чаще всего они представляют собой собрание подобных по природе сущностей, их наделяют атрибутами, свойственными человеку, поскольку духами нередко становятся именно люди, умершие или похороненные «неправильно». Чтобы не называть запретных имён, нганасаны чаще всего используют русские слова «чёрт» и «медведь». На слух их говор вполне понятен, а вот интонации — могут казаться смешными, лишенными серьёзности.

А ещё о народе Ня говорят, будто тайга для них, что «дом родной». Женщины с маленькими детьми на руках легко преодолевают на санях или снегоходе расстояния в сотни километров, от одного стойбища до другого, просто чтобы навестить родню. Мужчины, если смогли устоять перед искушением водкой, ведут типичный, для тех широт, образ жизни: увлечённо занимаются оленеводством и промысловой добычей пушнины или рыбы.



Оленья упряжка нганасан.

Многое из их быта и традиций тесно связано с культом предков и мистическими приметами, чтение которых возведено в ранг тайного искусства. Особое положение в обществе нганасан занимают шаманы и их дети. Последние по достижении определённого возраста наследуют знания предков, зашифрованные в сложные гортанные напевы — неотъемлемый элемент камлания, обряда, открывающего «двери» в миры духов.

Однако, существует и универсальное, доступное остальным знание.

Это своего рода такая «скорая помощь» — на случай внезапной встречи с нечистью. Разумеется, действует правило «Не буди лихо», но всякое бывает...

В тот вечер артель закончила пошив ближе к восьми часам. За маленькими окошками барака царила непроглядная темень. Ветра слышно не было. Женщины говорили в полголоса, обсуждая последние события и бытовые вопросы. Елене, как единственной русской в артели и дочери заведующей поселковым магазином, уделяли особое внимание. Девушка третий месяц жила в посёлке, работала в цеху наравне с местными, но не переставала привлекать общего внимания. Её рассказы о жизни в городе слушали, как забавные небылицы, сопровождали незлобными смешками, но в целом относились доброжелательно. Вот и в тот вечер, обсуждая у кого муж напился и как поколачивал жену, женщины вдруг оборачивались к Лене и спрашивали: «А у вас в городе так делают?»

Она спокойно кивала, мол и так — тоже делают. Нганасанки многозначительно качали головой.



Традиционное жилище нганасан — чум.

Но рабочее время давно закончилось, нужно было идти домой. Всего пятьсот метров по накатанной в снегу дороге.
— Сима, уже поздно, пора домой, наверное, — Лена обратилась к старшей швее, полноватой, неопределённого возраста женщине, с круглым, как луна, лицом и раскосыми глазами.

Симой её звали русские, на родном же языке это имя звучало, как Симумяку. Кем она была по происхождению, никто особо не рассказывал, но то, что пользовалась непререкаемый авторитетом — факт.

— Ууу... нет, однако, шипко зло на улице, нельзя домой идти. Ждать надо!

— Буран? Так нету же? Весь день тихо было, — Лена поднялась и вышла глянуть погоду на улице.

Вокруг — безмолвное северное спокойствие. Ночь тихая, с блёклыми звёздами на небе. Лёгкий морозец. Горы снега, отваленные к обочинам дороги. Ни единой живой души.

— Я пойду, Сима, родители будут волноваться!

Симумяку неодобрительно нахмурилась, но ответила странной фразой:

— Если спать захочется, ты не смей останавливаться и ложиться. Иди.

Девушка быстро оделась и вышла.

Снег поскрипывал под унтами. Невдалеке маячили огоньки, идти до посёлка минут пятнадцать, не больше. Только повернуть у излучины замёрзшей реки и...



Удачливые рыболовы. Подробнее об аборигенах Таймыра:
http://repin.info/zateryannye-plemen...eni-nganasanov


Сначала поднялся ветер. Словно по волшебству изменив окружающую безмятежную обстановку. Закружили снеговые вихри. Послышался протяжный вой, от которого кровь в буквальном смысле стала остывать. Пронизывающее до костей ощущение холода и безысходности.

Лена закрывала лицо от снега, и, выставив руку, попыталась пройти вперёд. Ей казалось, что направление выбрано правильно. Но вот под ногами начал похрустывать лёд. Очевидно, что в пурге она сошла с дороги и круто повернула обратно к речке.

Злость тоже может быть стимулом к выживанию, и девушка обернулась в противоположную, от пологого бережка, сторону. Снег здесь был глубоким и плотным, ноги по колено застревали в сугробах. Видимость — по-прежнему была нулевой. Вдобавок ко всему появилась тягучая усталость.

Набранный темп быстро сошёл на нет. Идти по бездорожью оказалось трудной и непосильной задачей. Приходилось всё чаще останавливаться, чтобы перевести дух. И в одну из таких передышек в её голову стали навязчиво лезть странные мысли, как если бы ненастье, бушующее вокруг, сложило из завываний ветра целую песню. Слова этого напева, непонятные поначалу, скоро пробились к её сознанию.

«Усни... останься... ляг в снег, там тепло, ты очень устала идти... усни, так хочется спать...»

Лена замерла, силясь понять, что это всё означает.

По спине прошлись мурашки. Это был голос, и он словно звучал в её голове. Безумие…

Ветер яростно дул навстречу. Порывы иногда сильные, грозили опрокинуть её навзничь. Но были и такие странные тычки, будто навстречу бежали люди и толкались плечами, всячески мешая движению.

Слова Симумяку вспомнились почти сразу и Лена поняла, что остановка для неё — означает смерть. Она шла, превозмогая боль в немеющих от холода ногах, не особо разбирая куда идёт, пока на свою удачу не врезалась в трубопровод. Огромные утеплённые трубы обхватывали периметр посёлка, но с обратной стороны от того места, где шла дорога из пошивочного цеха. Всё это время Лена обходила посёлок!

И повторить обход ещё раз — сил у неё не оставалось.

Она повалилась в сугроб, готовая разрыдаться от обиды и бессилия. Но голоса, звучавшие в завываниях ветра, только и ждали этого.

«Усниии... ляг отдохнуууть...»

Страх перед этой неведомой силой подтолкнул Лену к отчаянным действиям. Труба теплотрассы была большой, верхний край был на полутораметровой высоте. Перелезть её девушка не смогла бы. Но от земли до трубы расстояние было — полметра, и если раскопать снег и пролезть под низ, то заблудиться уже невозможно, так как внутри периметра до ближайшего жилого барака — метров 100-150.

Это было простое сопротивление обстоятельствам. Но скоро в снегу появился лаз. Счёт времени давно потерялся. Когда она пролезла под трассой и очутилась на другой стороне, Лена считала, что прошло не меньше часа. При том, что постоянно возникало ощущение, словно её тянут обратно за ноги.

Но каково было удивление, когда она поднялась на ноги снова и поняла, что буран прекратился. Снеговые покровы, как нетронутое пуховое одеяло устилали стылую землю. В небе мерцали те же звёзды, а вдалеке на радио мачте, над зданием поселковой почты, горел фонарь, как маяк, направляющий её к дому.

Остаток пути Елена прошла спокойно, а дойдя, наконец до спасительного тепла, села на пол в тамбуре жилого вагончика, больше неспособная двигаться от усталости. Это уже потом она узнала, что бродила — больше четырёх часов, что родители и соседи выходили её искать, что ни в коем случае нельзя было возвращаться одной, и уж тем более — пренебрегать советом Симумяку.

Когда о своих приключениях Лена рассказала на работе, то суеверные нганасанки стали фыркать и жмуриться, эмоционально выражая одновременно и боязнь и осуждение. И только Сима улыбнулась девушке — главное, что живая вернулась. Духам не досталась!

На этом бы и закончить мой рассказ. Но есть и эпилог у этой истории.

Елена больше не уходила с работы в одиночку. Да, иногда, приходилось подолгу высиживать время и ждать пока женщины наобщаются и решат расходиться, но шансы снова попасть в буран и заблудиться — значительно меньше.

В один из вечеров поднялась сильная метель. Даже доски барака надсадно скрипели под порывами ветра. Но умудрённая Симумяку поднялась и подала остальным знак — собираться по домам. Лена не стала спорить и вышла вслед за всеми.

Старшая нганасанка обернулась и сказала, чтобы шли за нею след в след. Что это была за ворожба и магия не ясно, но там где шла эта женщина ветер и снег расступались, вихри проносились мимо, и никто не почувствовал всей силы бушующей пурги. Шаг её был лёгким и мелким, даже семенящим, словно Симумяку ступала по натянутому над ледяной пропастью канату, в каждом движении читался ритм, как если бы она исполняла танец под слышимую только ей музыку. Танец — на грани мира духов и живых.

С таким проводником — никаких духов можно не бояться...»


Автор: Дэн Ловчий.

Источник: http://4stor.ru/strashno-interesno/7...-nenastya.html
ONDERMAN, Aliena и Katten сказали спасибо.
старый 25.01.2015, 01:31   #157
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 12.755
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 14
По умолчанию

ДВЕ МОГИЛЫ.

В начале 2000-х годов один небольшой журнал Великобритании, выходивший в течение нескольких лет на территории графства Эссекс, опубликовал любопытный рассказ. Репортер этого издания взял интервью у 52-х летнего хирурга, поведавшего, на мой взгляд, одну из самых трагичных и ужасных историй о случайном захоронении еще живых людей...

«Мое имя Дэвид Кэттон. Я родился в городе Норидже на востоке Англии, где прожил с родителями до восемнадцати лет. Окончив школу, я поступил в только что основанный Уорикский университет графства Уэст-Мидлендс, а, получив высшее образование, переехал в городок Харлоу, где и прожил с семьей до нынешнего момента.

Всю жизнь я проработал хирургом в местной больнице. У меня есть жена и двое детей. Я с юношества болею за футбольную команду Ковентри-Сити, увлекаюсь астрономией и нумизматикой, мечтаю побывать Нью-Йорке и пешком пройти через весь Бродвей-стрит. Пожалуй, это все, что Вам надо обо мне знать. Не вижу необходимости и в этом, но раз Вы настаиваете.

Это произошло около месяца назад, двадцать третьего апреля, если быть точным. Жена обнаружила мое «тело» в гостевой спальне, на кровати. Я лежал и не подавал никаких признаков жизни. Приехавший позже врач зафиксировал смерть. Я знаю его лично. Уже несколько лет мы работаем в одной больнице и никаких претензий к нему я не имею. Мое «тело» увезли в морг. Вскрытие делать не стали по настоянию «вдовы», и уже на следующий день началась подготовка к траурной церемонии. Еще через день меня похоронили…



Да... Знаете, когда-то я задумывался над тем, как это должно быть страшно — впасть в летаргический сон и по ошибке быть похороненным заживо. Все об этом задумывались. Позже я пришел к выводу, что, скорее всего, для большинства несчастных, это не такая уж и катастрофа, потому что все они умирают во сне, так и не придя в сознание. Мне в этом отношении «повезло».

Судя по всему, я пришел в себя через пять-семь часов после погребения. Все было как в тумане. Я ненадолго возвращался в сознание и снова засыпал. Помню только одно, как какая-то часть меня все это время недоумевала: почему так неудобно, почему так тесно и душно? Но тяжелая дрема, походившая более на обморок, раз за разом брала верх.

До сих пор не знаю точно, было ли это тяжелым последствием летаргии, или же начинал сказываться дефицит кислорода. В какой-то момент я окончательно очнулся. Никаких мыслей не было. Я просто лежал и недоуменно хлопал глазами. В голове туман, а перед взором абсолютная чернота и ни единого звука — не сразу и поймешь, что уже проснулся.

Сколько я так лежал, пытаясь сообразить, где я и что со мной, не помню. Мое тело настолько замерзло и онемело, что я практически его не ощущал. Голова не работала. Даже утром, спросонья, достаточно долго приводишь мысли в порядок. Что уж говорить о сне, продлившемся более трех суток. Мне было трудно дышать и очень хотелось пить. Я как мог размял тело, поочередно напрягая мышцы, после чего попробовал встать. Сделать этого мне не удалось, как и не удалось вообще хоть немного пошевелиться. Что-то сковывало мои движения. Помню свою первую, совершенно идиотскую мысль: «Я запутался в одеяле». Я снова попробовал встать, и вновь безуспешно.

Начал появляться осознанный страх, а он в свою очередь перерос в удушающий ужас. Я рванулся, но и этого мне сделать не удалось: там, где я застрял, было так тесно, что не получалось даже вдохнуть полной грудью. Мне захотелось закричать, и в этот момент я сделал для себя еще одно неприятное открытие — мои губы были сшиты изнутри аккуратными стежками, а челюсти скреплены специальными скобами. Так поступают с покойниками, чтобы во время траурной церемонии их рот был закрыт…

Но я не мог поверить!

Я сдавленно застонал и, обезумев от ужаса, заколотился сильнее прежнего. Этот страх не описать словами. Выбившись из сил, я заплакал. Рыдания сотрясали мою глотку, но ни единого звука не вырвалось из-за зашитых губ и сцепленных челюстей.

Я беспомощно царапал руками деревянную крышку, слабо стучал, старался разорвать ногтями нежный шелк обивки и плакал, плакал навзрыд, как не плакал никогда в жизни. Я сходил с ума и вертелся в своей ловушке уже не как разумный человек, а как жук, которого злые дети поместили в спичечную коробку. Не было у меня уже ни души, ни мозга, а был только страх.

Сейчас я припоминаю, что в один из моментов либо потерял сознание, либо уснул, либо настолько потерял разум, что попросту перестал воспринимать реальность. Так или иначе, но я очнулся. Очнулся и... пережил все заново.

Так хотелось верить, что все произошедшее ни что иное, как страшный сон! И я поверил...

И верил! Верил даже тогда, когда вновь почувствовал нитки и метал во рту, верил, когда снова не смог пошевелиться, когда втянул ноздрями отвратительный запах сырой земли, когда водил окоченевшими руками по оббитой шелком крышке гроба...

Сколько я так метался, не знаю, но потом на меня напала апатия. Настолько сильная, что я просто замер, прикрыл глаза и почти перестал дышать. В тот миг я осознал, какое же это счастье просто пить, есть, дышать, быть с не зашитым ртом, сгибать ноги в коленях. Как мне хотелось согнуть ноги!

Это просто поразительно, когда ты не имеешь возможности просто ощупать свое тело и не знаешь, что творится с твоими ногами. Минута сменяется минутой. Поверьте, одна минута под землей — это вечность. За минуту в обычной жизни всегда что-то меняется: падает лист с дерева, проезжает машина, облако закрывает собой весеннее солнце.

Под землей за минуту не меняется ничего. Каждый миг тебя буквально рвет на части от ужаса и безысходности. Капля за каплей разум и все то, что есть в тебе человеческого, уходят прочь. Навсегда. Ты перестаешь быть человеком, ты не животное, не птица и не ящерица. Ты — гигантская, гипертрофированная амеба, огромный гриб, не живой и не мертвый, никакой.

Годы будут сменяться годами, поколения – поколениями. Люди будут жить, умирать, воевать, покупать, торговать, праздновать... а ты будешь лежать здесь. Всегда. В этом же самом костюме, в этой смиренной позе, сначала живой, а потом мертвый. Только это изменится в какую-то минуту.

В жизни бывает много трудных и сложных ситуаций. Человек может оказаться посреди пылающего дома, в трюме терпящего крушение корабля, в падающем самолете.

Все эти и другие подобные ситуации объединяет одно — ты надеешься! Надеешься, что пожар потушат, спасательное судно подоспеет вовремя, а пилот в последний момент ухитрится выровнять самолет. Даже обреченные люди перед гибелью имеют роскошь тешить себя надеждой. Кроме тех, кто оказался в ситуации, схожей с моей. Здесь надежды нет. Тебя похоронили, закопали осознанно, попрощавшись навечно, и не имея причин выкопать тебя обратно. Это ужасно!

Итак, я продолжал лежать. Паника сжирала меня изнутри, но я не мог выплеснуть ее ни криком, ни ударом кулака, ни чем бы то ни было еще. Голова работала просто отвратительно, не порождая ни слов, ни связных мыслей. Их заменили мутные, нечеткие образы и чувства, одно хуже другого. Медленно, но неуклонно я впадал в бред. Сейчас можно было бы высчитать в точности, сколько клеток мозга я потерял за время своего захоронения от недостатка кислорода. Только это ни к чему.

Миновал час, а может быть и десять часов. Я все глубже уходил в себя, обливался потом и слезами, скулил и продолжал бесцельно водить руками по тесным стенкам собственного склепа.

Минута. Еще минута. Еще минута. Минута... В очередной раз очнувшись от бредового состояния, я обнаруживаю в руках некий предмет. Из-за холода и многих других факторов, я почти утратил чувство осязания. Много времени ушло на то, чтобы понять, что это такое, но когда я понял? Не объяснить. Появилась та надежда обреченного, само право Надеяться, о котором я говорил выше.

Это был сотовый телефон!

Я вспомнил приложение к своему завещанию, нечто вроде последнего волеизъявления, где как раз говорилось о сотовом телефоне. Господи, как я был благодарен своей жене за то, что она не забыла о моей маленькой просьбе! Голова просветлела, радость вырывалась наружу новыми порциями рыданий и нетерпеливым мычанием.

Некоторое время ушло на то, чтобы просто включить телефон. Сделать это окоченевшими руками оказалось непросто, но я справился. Он приветливо завибрировал и впервые за целую вечность я увидел свет, зеленый, до боли яркий, но такой родной и приятный! Теперь секунды понеслись для меня с бешеной скоростью. Я почти ощущал, как время со свистом проносится мимо. Долго, очень долго я вглядывался в экран. Что он там пишет? Пудовый валун упал на мою грудь, когда я, наконец, разобрал надпись.

В телефоне не было SIM-карты!

«Это невозможно», — подумал я. Но проклятый телефон считал иначе. Я принялся обшаривать карманы, но ничего там не обнаружил. От слез перед глазами все плыло. Наконец, я догадался вытереть глаза платком, что находился в моем нагрудном кармане и, используя свет дисплея, как фонарик, методично обшарил все доступное моему взору пространство. Я чуть не разорвал свои губы радостным восклицанием, когда обнаружил SIM-карту, неприметно заткнутой за правый лацкан пиджака. Там же находился листок с записанным PIN-кодом.

Тем временем, положение мое становилось все более плачевным. Меня нещадно клонило в сон от недостатка кислорода, а от нестерпимого холода тело немело все сильнее и сильнее. Но я не мог сдаться сейчас.

Мне пришлось выключить телефон, чтобы вставить в него карту.

О! Я проработал хирургом больше тридцати лет и по долгу профессии обладаю прекрасной моторикой рук, но еще никогда я не сталкивался с задачей более сложной, чем эта! Руки не слушались команд, подаваемых ослабленным мозгом, чертова симка постоянно выпадала и ее приходилось искать на ощупь, разные посторонние, совсем ненужные мысли мешали сосредоточиться на главной цели.

Чего я только не передумал за это время! А что, если на SIM-карте нет денег? А если телефон не поймает связь из-под земли? А вдруг супруга неправильно записала PIN? А если еще что-то, чего я не предусмотрел?!

Но чудо случилось, и вот, спустя еще одну вечность, в моей руке снова вибрирует телефон, а тьму разгоняет зеленый свет экрана. Индикатор, отвечающий за уровень сигнала, показывает, что звонить можно, но не мешало бы и выбраться на более открытую местность. Я тоже так считал.

Рука машинально набрала номер приемного отделения моей родной больницы. Я знал, что трубку возьмет либо невероятно толстая и стервозная Энид, вечно теряющая свои очки и мазь от герпеса, либо старая дева Джесика, готовая сутками пить травяной чай и раскладывать пасьянсы на истертых и до невозможности засаленных картах. И ту, и другую я готов был сейчас же расцеловать.

Некоторое время в трубке звучали длинные гудки, после чего послышался грубый голос Энид. Сердце екнуло от радости, слезы снова заструились по щекам, грозя обезвоживанием или, как минимум, небольшим потопом. И я кричу от радости и, едва сдерживаясь от переполняющих чувств, объясняю Энн, что произошла чудовищная ошибка и я жив, но... ничего этого нет. Я лишь невнятно мычу, потому что рот мой склеен, зашит и скреплен железными скобами.

Энид еще несколько раз повторяет «Алло! Я вас слушаю», после чего кладет трубку. Я роняю телефон и теряю сознание. Очнувшись вновь, я с трудом припоминаю все случившееся. Голова буквально раскалывается от боли. Воздуха остается все меньше и меньше, и счет уже идет на минуты.

Когда я «распаковывал» свой рот, когда вырывал с мясом нитки и отдирал от десен скобы, сознание покидало меня не меньше десяти раз. Под конец я находился не в сознании даже, а в полусознании, ничего не соображая и не понимая, кто я, где я и что со мной. Все силы, умственные, моральные и физические были направлены теперь на одно единственное действие — телефонный звонок.

Тот разговор смутно припоминается мне. Знаете, как давно забытый эпизод из детского сна. Энид сначала не поверила мне, сказав, что если это шутка, то очень глупая. Потом она, кажется, положила трубку. Я позвонил снова, и вновь она не поверила. Мне пришлось напрячься и выудить из головы несколько воспоминаний, связанных только с нами. Надо отдать должное девице: убедившись, что это действительно я, она не упала в обморок и не растерялась. Она что-то быстро заговорила в трубку, но я уже не мог разобрать ее слов. Звуки, образы перед глазами, чувства, страхи, мысли, все слилось для меня в одно единое нечто, и я окончательно отключился.



Меня успели спасти…

Не стану рассказывать, как долго я и все мои родные приходили в себя после случившегося. Это скучно и, на мой взгляд, довольно занудно. Все эти курсы реабилитации, психологическая помощь, разыгравшиеся на фоне произошедшего фобии и страхи. Это все детали, которые, при необходимости, Вы сможете додумать и сами. Пора завершать.

Я долго и много думал и раньше над тем, как жестока бывает жизнь. Мы все боимся смерти, а зря! Смерть — неотвратима, прямолинейна и честна. А жизнь — нет! Жизнь дает несчетное число плохих вариантов. Она глумлива и беспощадна ко всем без исключения. Рано или поздно жизнь подкинет тебе такой сюрприз, что и глазам своим не поверишь. Смерть в этом отношении более гуманна...

Сейчас я думаю об этом каждый день. Спросите, о чем я? А вот о чем. Во время моего рассказа, у Вас могли возникнуть вопросы: почему врач, осматривавший мое «тело», так легко зафиксировал смерть? В связи с чем медики решили не проводить вскрытие? Как так получилось, что уже на следующий день после моей «смерти» все было готово к церемонии? И, наконец, откуда у 52-х летнего мужчины взялось подробное завещание, да еще и с приложением в виде последнего волеизъявления? Так, будто все готовились к моей кончине.

Дело в том, что все, в том числе и я сам, действительно готовились к похоронам. За три месяца до описанного мною происшествия, доктора поставили мне неутешительный диагноз — рак легких 4 стадии. Как правило, люди с таким диагнозом не вытягивают и полугода, так что это не диагноз, а приговор. Вот так...

Я не хочу кого-либо разжалобить, но представьте, каково мне теперь? Чудесное спасение?.. Побывать в могиле и выбраться оттуда лишь для того, чтобы через месяц-другой снова вернуться обратно. Это ли не доказательство гадкой натуры всеми нами любимой Жизни? Я доживаю свой век и не перестаю удивляться.

Кого я мог настолько сильно разозлить на небесах, что надо мной сыграли столько злую шутку? Это страшно, удивительно и нелепо, но, в первую очередь, это чертовски обидно. Последние дни моего существования превратились в какой-то дьявольский анекдот, над которым можно лишь посмеяться, да и то сквозь слезы. И я смеюсь, потому что больше мне ничего не остается.

И последнее. Недавно я посетил свою первую могилу. Я попросил, чтобы ее оставили, вместе с надгробной плитой, где все еще выбиты мое имя и дата смерти. Знаете, любезный друг, если ее не тронут, то я наверное буду единственным человеком во всей Великобритании, у которого не одна, а сразу две могилы! И это еще одна шутка из моего предсмертного анекдота.

Вот так. На этом я закончу. Желаю Вам всего хорошего...»

Дэвид Кэттон скончался 23 июня в возрасте 53-х лет, утром в день своего рождения. Он похоронен на небольшом кладбище в пригороде Харлоу».


Достоверно известно, что перед смертью он попросил супругу не класть в его новую могилу мобильный телефон.

Пер. Натана Когана.

Источник: http://4stor.ru/histori-for-life/49495-d.html
ONDERMAN сказал(а) спасибо.
старый 05.02.2015, 21:19   #158
Senior Member
 
аватар для ONDERMAN
 
Регистрация: 01.2009
Сообщений: 9.382
Репутация: 45 | 11
По умолчанию

Первые дни институтской жизни

Питер, 1990 год.
Первые дни институтской жизни. Заселение в общагу. Никто никого пока не знает, происходит притирка. В одну комнату поселили троих девчонок: две просто крашенные блондинки из маленьких городков, третья же персонаж поинтересней: бурятка с длиннющими волосами, при этом заядлая
«металистка». Звали ее Гарма.С утра пока распаковывали сумки и коробки, она уже успела развесить над кроваткой вместо коврика, плакаты «IRON MAIDEN» и «KISS» Ее соседки в первый же день общажной жизни жаждали приключений.
По коридору первого этажа с утра гуляли четыре мартовских кота.Самодовольные такие, важные, хвосты трубой и ушки на макушке. Коты эти были курсантами Можайского военного училища, они-то и взяли в оборот двоих наших крашенных блондинок.Коты были «продуманные», у них с собой имелись сосиски и водка.Пришли в комнату, начали пить экономя закуску: «за прекрасных дам» и «за любовь».
Гарма сидела на своей кроватке и пережидала когда уже они закончат и разойдутся, а то вещи не разобраны, да и спать давно пора.Курсанты пытались заманить ее на свой пир, но бурятка молча помотала головой. Она вообще была немногословной. Надела на уши большие наушники,
включила плеер и сидела покачивая головой в такт музыке.
Без пяти час, она сказала:
- Извините, а вы в курсе, что сейчас закроют вахту и вы уже не сможете выйти из общаги?
Курсанты:
- Ну неужели вы против четверых защитников Родины, которые будут охранять ваш сон..?
Гарма:
- Как же так? Ни переодеться, ни покушать...
Девчонки:
- Вот же нудную соседку нам Бог послал!
Курсанты заржали:
- Переодевайся, не бойся. Ничего хорошего мы у тебя все равно не увидим...
Гарма вздохнула и опять надела на голову наушники.
Прошло еще полчаса. Вдруг блондинки увидели, что курсанты выпучили глаза и с животным ужасом, не отрываясь, смотрят за спину девчонкам, в угол где сидела Гарма.
Девчонки тоже резко обернулись и точно так же выпучились...
Перед всеми предстала душераздерающая картина, которую никто из них и никогда уже не забудет, до конца своих дней...(хорошо, что я этого не видел). Бурятка сидела в наушниках покачиваясь в такт музыке, на ее коленях лежал пакет из которого выглядывал человеческий череп.
Гарма, стараясь его не афишировать, с помощью длинного медицинского пинцета, добывала из пустых глазниц и сквозь челюсть, маленькие кусочки засохшего в черепе мяса и незаметно с аппетитом поедала их.В комнате стоял тошнотворный запах вяленной плоти...
Общага взорвалась предсмертным криком шестерых человек.
Гарма, быстро спрятала череп обратно в пакет, с ненавистью глядя на присутствующих своими бурятскими глазками.
Через долю секунды, все шестеро были уже в коридоре. Опустошив желудки,они бегали, орали и подпирали дверь, чтобы канибалка не выскочила из комнаты.

Приехала милиция, разобралась что к чему и накатала «телегу» в училище на отважных пьяных курсантов.
С Гармой впоследствии я очень сдружился, такие креативные люди не так часто и встречаются.Ведь выкурить из комнаты четверых здоровых мужиков, которые потратили на двух блондинок водку и сосиски, не так уж и просто.
Даже если у вас, как у злостной «металлистки» имеется в хозяйстве пластиковый череп, кто бы додумался засунуть в него шматок таранки и добывать ее по кусочку сквозь глазницы...?\Старик Хоттабыч\
Klerkon сказал(а) спасибо.
старый 14.02.2015, 11:00   #159
Гость
 
Регистрация: 08.2011
Сообщений: 5.009
Репутация: 74 | 7
По умолчанию

Жизнь коротка. И надо уметь.
Надо уметь уходить с плохого фильма. Бросать плохую книгу.
Уходить от плохого человека. Их много. Дело не идущее бросать.
Даже от посредственности уходить.
Их много. Время дороже.
Лучше поспать.
Лучше поесть.
Лучше посмотреть на огонь, на ребенка, на женщину, на воду.
Музыка стала врагом человека.
Музыка навязывается, лезет в уши.
Через стены.
Через потолок.
Через пол.
Вдыхаешь музыку и удары синтезаторов.
Низкие бьют в грудь, высокие зудят под пломбами.
Спектакль менее наглый, но с него тоже не уйдешь.
Шикают. Одергивают.
Ставят подножку...
Компьютер прилипчив, светится, как привидение, зазывает, как восточный базар.
Копаешься, ищешь, ищешь.
Ну, находишь что-то, пытаешься это приспособить, выбрасываешь, снова копаешься, нашел что-то, повертел в голове, выбросил.
Мысли общие.

Слова общие.
Нет! Жизнь коротка.
И только книга деликатна.
Снял с полки.
Полистал.
Поставил.
В ней нет наглости.
Она не проникает в тебя без спросу.
Стоит на полке, молчит, ждет, когда возьмут в теплые руки.
И она раскроется.
Если бы с людьми так.
Нас много. Всех не полистаешь.
Даже одного.
Даже своего.
Даже себя.
Жизнь коротка.
Что-то откроется само.
Для чего-то установишь правила.
На остальное нет времени.
Закон один: уходить, бросать, бежать, захлопывать или не открывать!
Чтобы не отдать этому миг, назначенный для другого.
Михаил Жванецкий
Old, ONDERMAN, Klerkon и ещё 1 пользователей сказали спасибо.
старый 26.02.2015, 22:04   #160
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 12.755
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 14
По умолчанию

Из серии «нарочно не придумаешь».

ВОТ ТАКАЯ МАМА!

«Сразу хочу сказать, что история не мистическая, но морально страшная — задуматься заставляет...

Мы с мамой ехали с дачи, чтобы было понятнее, до города по времени ехать около двух часов. По дороге населенных пунктов практически не встречается, только поля и лесополоса. Мама за рулем была, где-то на середине дороги решила остановиться отдохнуть.

Мы вышли из машины воздухом подышать. Мне друг позвонил, и я отошла в сторону поговорить. Подошла ближе к лесополосе и разглядела, что на дереве тело висит, как потом оказалось — тело ребенка. Понимая, что сама ничего сделать не смогу, стала звать маму. Испугалась — жуть! Она отреагировала адекватней, чем я.

В общем, трясущимися руками с дерева мы его сняли, это был мальчик лет 5-ти, еще живой. Мы его на руках в машину отнесли, водички попить дали и повезли в город — в больницу. Мальчик плакал долго, икал, но уснул в конце концов.

На подъезде к городу мы увидели «голосующую» на дороге девушку, мама остановила машину. Девушка поздоровалась с нами и села на заднее сидение. У меня зазвонил телефон, и от звука мелодии мальчик у меня на руках проснулся.

Никогда не забуду глаза этой девушки, явно не ожидающей увидеть своего СЫНА живым, здесь и сейчас. Никогда не забуду удивленный голос мальчика: «Мама, зачем ты меня на дерево повесила и ушла?»...

Про дальнейшую судьбу девушки знаю то, что ее посадили, но спустя 3 месяца она умерла в тюрьме от истощения организма...

P.S. Живу я в городе Черкесске, это — Южный Федеральный Округ. Произошло это около полугода
[т.е. осенью 2010 г.] назад».

Источник: http://4stor.ru/histori-for-life/106...kaya-mama.html

НЕ БРОСАЙ МЕНЯ ЗДЕСЬ!

«Рассказ знакомого...

Мы с друзьями долго думали, как провести выходные. Решение пришло как-то само собой: а не отправиться ли нам в лес за грибами? Что ж, сказано — сделано: благо, на дворе был самый что ни на есть сезон для грибников.

И вот в субботу, с утра пораньше, мы оказались в лесу. Тут же разбрелись по одному, договорившись периодически подавать друг другу голосовые сигналы.

Мне как-то с самого начала не везло: словно грибы, завидев меня издали, разбегались и прятались. Но тут перед моим взором предстала полянка. Небольшая — я бы даже сказал, крохотная, — окруженная деревьями. Слева от полянки я заметил кучу из веток, прутьев и опавших листьев, отчего-то сразу показавшуюся мне странной: какой-то слишком аккуратной она была, будто сделанной искусственно.

Впрочем, мне было совсем не до этого, ведь под одним из деревьев я увидел заветные грибы! Такая же замечательная находка ожидала меня и под вторым деревом, и под третьим…

Собрав все что можно, я двинулся дальше. Но через несколько минут вновь каким-то образом оказался на той полянке. Грибник из меня, как из большинства городских жителей, не шибко опытный — на это и списал свое возвращение. Подумал об этом и в третий раз, когда непонятно как снова описав «круг почета», опять вернулся на то самое место...

Однако, когда это произошло и в четвертый раз, мне захотелось ругаться — причем, громко и нецензурно. Дабы не нарушать тишину леса, я сдержался, и собрался снова идти прочь отсюда. Но не тут-то было: что-то крепко держало меня сзади за капюшон. При ближайшем рассмотрении это оказалась всего лишь ветка дерева, за которую меня угораздило зацепиться. Вспомнилось, что моя старшая сестра, шутя, говорила что-то типа: если такое происходит, не спеши уходить, ты определенно что-то забыл! Но что я мог забыть на этой полянке посреди леса!? Усмехнувшись про себя, я кое-как освободился — ибо ветка «держала» меня ого-го как крепко! – и побрел искать друзей.

Очень скоро мы собрались все вместе. Во время обсуждения с товарищами своих успехов, я машинально сунул руку в карман — достать сигареты. Они оказались на месте, а вот новая красивая зажигалка, недавно подаренная мне лучшим другом, исчезла. Как единственный курильщик в компании, я отлично знал: прикурить ни у кого не удастся. Да и оставлять в лесу дорогой сердцу подарок не было совершенно никакого желания…

Делать было нечего: попросив ребят подождать, я отправился на поиски зажигалки. Почему-то первой мыслью было, что потерял я ее не где-нибудь, а именно на своей «излюбленной» лесной полянке. И это, представьте, оказалось правдой! Удивление мое было безграничным, когда я увидел свою пропажу лежащей поверх той самой кучи веток, на которую обратил внимание чуть раньше.

Само собой, находке я обрадовался. Однако скоро радость сменилась неким ступором: как… как я мог обронить зажигалку в том месте, ведь я к этой кучке даже не приближался!?

Решив не заморачиваться на этом факте, я нагнулся, чтобы поднять вещицу, и только тогда увидел то, что вряд ли когда-нибудь смогу забыть. Из-под вороха палок и засохших листьев торчали… чьи-то пальцы!

На мой дикий крик прибежали испуганные друзья. Все мы в недоумении столпились вокруг ужасающей находки. Наконец Витек, самый решительный из нас, отодвинул ветки. Мы увидели труп молодой девушки. Тело бедняжки лежало в неглубокой ямке, чуть присыпанное землей. Девчонки почти хором завизжали, одному из ребят стало плохо…

Позже, уже в милиции, мы узнали, что погибшую звали Алена. Ей было всего 22, и родные искали ее вот уже неделю. Еще позднее выяснилось, что Алену убил молодой человек — не то жених, не то гражданский муж — случайно, в пылу вспыхнувшей ссоры. Поняв, что совершил, парень отвез девушку в лес, положил в выкопанную ямку и забросал ветками…

До сих пор, вспоминая тот жуткий случай, я вздрагиваю. Мне искренне жаль эту девушку — такую молодую и так нелепо погибшую! А еще я так и не смог понять, что же происходило в тот субботний день… Все это были лишь простые совпадения или же это умершая Аленушка просила не оставлять ее одну в холодном осеннем лесу?»

Источник: http://4stor.ru/histori-for-life/105...enya-zdes.html
ONDERMAN сказал(а) спасибо.
Sponsored Links
Для отправления сообщений необходима Регистрация

опции темы

Похожие темы для: Любимые рассказы (не самые известные и не самые большие)
Тема Автор Разделы & Форумы Ответов Последнее сообщение
Любимые стихи Erichka Литература 971 09.06.2018 22:49
Любимые животные Jormundgand Избушка 143 03.08.2010 14:08
Исторические или фэнтези рассказы о викингах (собственного сочинения) volkov_vs Литература 55 05.08.2009 10:17
Весёлые рассказы с картинками - Сколько стоит квартира в Москве? Nik Общие статьи 4 13.06.2008 20:39
Почему все мои рассказы полное дерьмо? Miol Архив 2004 14 20.05.2004 15:10


На правах рекламы:
реклама

Часовой пояс в формате GMT +3. Сейчас: 12:47


valhalla.ulver.com RSS2 sitemap
При перепечатке материалов активная ссылка на ulver.com обязательна.
vBulletin® Copyright ©2000 - 2018, Jelsoft Enterprises Ltd.