Valhalla - Дневники - Krum-Bum-Bes

Гоблины. Все истории в одной книге.

Krum-Bum-Bes — Sun, 05 Apr 2015 17:06:03 GMT

Здравствуйте!
На сайте фантастика.рф были опубликованы все истории о гоблинах. Истории отредактированы и немного подправлены.
Вот ссылки на мою страницу, там можно найти все рассказы:
http://фантастика.рф/users/KrumBumBes
Кроме того, подготовлена книга с картинками. Книгу "Истории о гоблинах". Можно скачать.
Скачать с Яндексдиск.
Скачать книгу с облака mail.ru.
Спасибо за внимание. И особенно спасибо Игльму за конструктивные, интересные комментарии.

Гоблины. История 5.2 (Окончание).

Krum-Bum-Bes — Wed, 14 Jan 2015 18:57:20 GMT

Продолжаем...

Лучина еле-еле освещала чёрные бревенчатые стены, на которых вздрагивали тени гоблинов. Я поплотнее закутался в спальный мешок и посмотрел на потолочную балку – сыча не было.
– На охоту полетел, мышей ловить – кивнул Гук. В одном из коробов шевельнулся налим, прошелестев мокрой травою. – А дальше-то что было, ты помнишь?
– А то! В одну из ночей женщина – жена того пропавшего мужика – отправилась на кладбище. Неумное это дело, но искать-то больше негде было. Подошла она к старому кедру. Кругом тишина, только ветер еле слышно в ветвях шелестит. Хотела она, было, уже домой поворотить, да вспомнила, что приятель тот, которого на следствие в город увезли, рассказывал, что муж её по спору должен был кедровую лапу срезать. Взобралась она кое-как на дерево, отломила ветку и принялась вниз спускаться. Посветила она себе на землю фонарём, а мертвец уже под деревом стоит. Весь чёрный, глаза зелёным горят. Скалит мертвец зубы – ухмыляется.
– Вижу, – говорит, – подарок мне несёшь. Ну, так будь моею гостьей. Хоть я тебя и не звал – сама пришла.
Со страху та женщина с дерева свалилась, да по пояс в землю ушла.
– Бежать хотела? – вурдалак спрашивает. – Напрасно. Нету тебе теперь отсюда дороги. Могила открылась, и увидела женщина ход под землю и дощатую лестницу. Делать нечего – пришлось ей спускаться в могилу, а мертвец следом пошёл. Спустилась она к нему в дом – глядит – всё, вроде бы, как на поверхности: стол, лавки, печь, только там, где красный угол должен быть, ничего нету.
– Ну вот, – говорит мертвец. – Это мой дом, а вокруг всё мои владения. Земля моя зовётся Чёрная Самла. Я тут над всеми главный.
– Ты мужа моего забрал? – спрашивает женщина.
– Не забирал я его, а сам он ко мне явился, по своей доброй воле, – отвечает вурдалак. – Как и ты, впрочем. Потому он теперь у меня в услужении, и ты мне служить будешь. А через три года я вас обоих выпущу. Сейчас я тебе мужа твоего покажу, но больше ты его не увидишь, пока срок весь не выйдет. Позвонил мертвец в колокольчик из чёрного морёного дуба, и вошёл тот мужик, что давеча на кладбище пропал – весь сгорбленный, кожа серая, вся в каких-то волдырях и ссадинах. Стоит он и молчит. Кинулась было к нему женщина, но вурдалак её удержал.
– Нельзя тебе пока к нему прикасаться – течёт теперь у него в жилах не кровь, а змеиный яд. Он ведь пастухом у меня служит, стадо моё пасёт. Сейчас он тебя не узнает, и говорить с тобою не сможет, а через три года я его сделаю прежним. Но, тебе-то я работу полегче дам. Будешь грибы и коренья мне собирать, да обед варить. А что ты ещё делать умеешь, кроме как по хозяйству?
– Умею на домре играть.
– Это хорошо. Дам я тебе домру, будешь меня по вечерам игрою веселить. А ещё что-нибудь можешь? – Та засмущалась.
– Я же женщина… Могу и по этому делу… выручить.
Обрадовался мертвец, оскалил пасть.
– О, а вот это уже совсем хорошо.
Ударил он посохом, и дверь в верхний мир исчезла за каменною плитой.
И поступила та женщина в услужение к мертвецу. Работала по хозяйству, ходила в лес за кореньями и грибами, да не такими, которые растут в наших лесах – грибы те для человека или зверя – смертельная отрава. Ходила она и на лесное озеро, ставила сети на слепую подземную рыбу. Другой снеди в тех мёртвых землях не было. По вечерам брала она костяную домру. Сидит, струны перебирает, а мертвец слушает и зубы скалит – так ему, значит, музыка нравится. Бывали для неё у вурдалака и другие поручения. А мужа-то всё это время она не видела – мертвец его с утра до поздней ночи заставлял стада свои пасти, только заместо коров да телят были у него ядовитые змеи, да такие огромные, что каждая могла человека проглотить. А спал мужик в погребе – в дом его вурдалак не пускал, и из погреба позволял выйти только на работу. А с женщиной-то вурдалак получше обращался.
Ровно через три года позвал их обоих мертвец к себе и молвил:
– Прожили вы у меня три года, и я, как и обещал, отпускаю вас в верхний мир. – Стукнул он посохом, и мужчина стал таким же, как и прежде – в жилах его заструилась живая кровь. Обрадовались муж и жена, кинулись друг к другу. – Теперь же слушайте, – продолжал мертвец. – Про то, как вы у меня гостили и что делали, никому не сказывайте. Не показывайте им также это место и сами больше не приходите. Кто будет расспрашивать – молчите. А не то враз ко мне вернётесь, но теперь уж навсегда. – Ударил мертвец посохом и ухмыльнулся. – Но за то, что работали вы исправно, не оставлю я вас без награды. Дам я вам силу над людьми – скажу над вами своё Чёрное слово. После этого остальные люди станут для вас как скот. Людской век недолог. Вас же я сделаю бессмертными – ни старость, ни болезнь вас не коснутся. Но люди будут вас бояться, потому не показывайте им мой дар, а не то случится с вами беда. – Взмахнул мертвец посохом и сказал над ними Чёрное слово. Почувствовали они, будто что-то неладное с ними происходит. Вроде не переменились они, а стали все внутренности будто бы из серого пепла и сердце словно бы остановилось. Открылось им то, что ни одному человеку не ведомо – услыхали, как шумит море, а сами-то они и моря никогда не видели (уж больно далеко), услыхали, как прорастают в землю корни деревьев. Стали понимать речь зверей и птиц и видеть сквозь земные глубины сокрытые сокровища и клады, сколь бы глубоко они ни были зарыты. Но вместе с тем померк и живой солнечный свет в их глазах, перестали они чувствовать радость и печаль, лишь непокой и смертельный голод неотлучно следовали за ними.
Налетел порыв ветра, и мне показалось, будто столб, вокруг которого была построена мельница, пошатнулся. А Чуф, зачерпнул из кузовка горсть грибов и продолжал рассказ.
– Ударил мертвец посохом оземь, отвалилась скала и увидели они проход в Верхний мир.
Поднялись они к людям. Деревенские, конечно, поначалу их всё расспрашивали, где те пропадали – но муж с женою только отмалчивались, как и велел им мертвец. Возвратились они в свою старую избу. Жили-то тихо, неприметно. Людей они сторонились, да и то сказать, деревенские к ним тоже не больно тянулись. А тем временем люди в деревне стали пропадать. Пропадали-то понемногу, и всё больше бессемейные, поэтому переполох в деревне никто не поднял, и уж тем более не подумал на мужа с женой. Поскольку пропадали больше в лесу, то и решили, что это какой-то лихой зверь безобразничает – всего скорее, медведь. Собрались тогда деревенские мужики и снарядились на охоту. Тот-то мужик, что у мертвеца в лапах побывал, тоже с ними отправился. И правда, выследили они тогда в лесу медведя – здоровенного, а шерсть почти чёрная. На том и успокоились. Да и люди в селе пропадать перестали.
Но как-то вечером стучит кто-то в одну крестьянскую избу. Хозяева открыли, а на пороге та самая женщина, которая три года непонятно где пропадала. Пришла за какой-то безделицей. И попросила-то как-то тихо, неприветливо – не поздоровалась даже. Чудно это людям показалось – те люди затворниками жили, а тут, глядишь, сама пришла. Но ладно, решили хозяева, не отказывать же. Посадили её на лавку, а сами пошли за тем, что она просила. А женщина та села подле люльки с ребёнком, отвернулась и люльку так тихо-тихо качает. Люди её окликнули, смотрят, у неё глаза жёлтые стали, а зрачки вроде как у лягушек. Оскалилась она, а у неё во рту не зубы, а клыки собачьи. Похватали люди кто что смог – топоры, ухваты, и кинулись на вурдалачиху. А она от них – шасть! – И на чердак от них. А там уж на землю соскочила и побежала в лес, а там и муж её поджидал – он-то тоже мертвецом стал.
В ихней избе люди и человечьи кости потом нашли. Кости они похоронили за кладбищем, а дом их дотла сожгли. Но вот самих вурдалаков так и не отыскали…
– Ну, в лесу-то их не сыскать, – наконец заговорил Нюм, который всё время до этого беспрестанно что-то жевал. – До сих пор, поди, рыщут. Их же мертвец, считай, бессмертными сделал.
– Сделал-то сделал, – заговорил старый Цуп, – да только в лесу не так просто спрятаться. В деревне-то – вон, люди искать будут, да и то найдут, пускай и не сразу. А в лесу кой-кто половчее, да посмышлёней людей есть.
– Лесной Бугай? – догадался Снюф.
– Он самый. У него-то везде в лесу глаза да уши: белка увидит – тут же настрекочет, сорока услышит – враз Лесному на хвосте принесёт. В своём лесу он всё про всех знает, и уж если нечисть какая там заведётся, так он не будет три года дожидаться, как тот мертвец. Он таких гостей сразу одарит, да такими подарочками, что те маму проклянут, которая их родила, – Цуп затрясся и неприятно задребезжал, как проржавевшая посудина.
– А это вам точно сыч рассказал? – спросил я с сомнением.
– Конечно, сыч, – неприязненно ответил Чуф.
Под крышей раздался тихий шелест крыльев и едва заметная возня. Сыч, вновь показался из-за своей балки и таращил на Чуфа пустые и круглые, точно блюдца, глаза. В клюве его была крохотная полёвка. Меня вновь взяло сомнение, но в этот раз я промолчал.
– А потом-то что с ними было? – нетерпеливо заёрзал Снюф. – Отыскал их Лесной Бугай?
– Про то я не знаю. Но вскоре после этого объявились окрестных деревнях два чёрных волка. Пробирались они незаметно во дворы, и детей крали. У женщины-то той вскоре после того, как они с мужем из владений вурдалака – Чёрной Самлы – пришли, ребёнок родился. А когда обнаружилось, что они вурдалаки, они в лес бежали, а ребёнка-то и оставили. Люди его призрели, да взяли к себе. Вот и сказывали в деревнях, что волки эти не ради добычи детей таскали, а хотели того самого ребёнка отыскать, потому что были это те самые муж и жена, которых из деревни прогнали.
Хотели даже его в лес отвезти да там и оставить, но не нашлось такого человека, чтоб это исполнить. Рассказывали также, что видели раз охотники – лежит под ракитою огромная чёрная волчица, а подле неё ребёнок – молоко сосёт. Мужики, понятное дело, хотели её убить, да только подхватила волчица дитя в зубы и скрылась в чаще. Стреляли в неё и, говорят, даже попали не раз, только она этого и не заметила, поскольку пуля её не брала. Больше о ней ничего не слышали и дети пропадать перестали. Может, подстрелили они её и она убежала в леса и там погибла от ран.
– А что было с тем самым ребёнком, который родился у той женщины? – спросил я. – Он же должен был тоже вурдалаком стать.
– Ребёнка-то вскоре после этого человек из города увёз, – сказал шаман, – а что уж с ним там стало, я не знаю. Говорили, правда, что иногда на старом кладбище – под тем самым старым кедром – слышится из-под земли голос, будто ребёнок кричит.
– А мертвец-то так всё и сидит там, под кедром? – поинтересовался Кутюп.
Гук задул лучину и улёгся, повернувшись к стене.
– Хватит уже байки травить, – проворчал он недовольно. – Завтра рыбу ещё ловить.
– А что… – начал было Снюф, но Гук оборвал его, коротко тявкнув.

Я повернулся в спальном мешке и закрыл глаза. Снова шевельнулся в берестяном коробе беспокойный налим. Пойманные раки потихоньку начали свою ночную возню – в углу слышалось тихое скрежетание множества маленьких ног и щёлканье клешней. Сыч пропищал что-то под своей потолочной балкою, неловко проковылял к слуховому оконцу и вновь отправился на свой ночной промысел. Я представил, как он летит прямо над землёй, неслышно касаясь мягкими крыльями колокольчиков. Они недовольно качают своими сонными головами и роняют на землю капли росы. А до утра ещё долго.
Хранит ли он, как свой дед, мудрость своих далёких предков – древних сычей? – подумалось мне. – Какие вековые тайны сокрыты в его памяти? Какие ещё истории мог бы он поведать – о чёрных чудесах, что случаются в мире людей и о неведомых, давно забытых созданиях, что бродят порою под нашими окнами тёмными, непроглядными ночами.
Ветер отправился на дальние луга и, должно быть, задремал на мягком ковре из скошенной травы. Сквозь щели в рассохшейся крыше проглядывали звёзды, они освещали своим холодным, далёким светом спящую землю. На несколько километров вокруг не было ни одного человека.
В зубцах мельничного механизма раздался негромкий стук. Я вздрогнул, открыл глаза и потянулся к ножу. Что-то чуть слышно прошуршало по пыльным доскам, сдвинуло ступор. В это мгновенье огромные крылья мельницы заскрипели, качнулись, словно бы пробуя свои силы, и тихонько завертелись, мягко шелестя по высокой траве. Заворчала и плавно пошла тяжёлая ось, сделанная из крепкого бревна. Башня мельницы, которая была нашим пристанищем в эту ночь, медленно повернулась на своём столбе, обнесённом срубом. Зубчатые колёса, которые казались сломанными и давно уже негодными, пришли в движение, негромко застучали друг о друга, тихо переговариваясь между собою. Наконец, тяжёлые каменные жернова, стоявшие без дела многие годы, тяжело сдвинулись с места и мерно заскрежетали. Старая мельница, подобно огромному зверю после долгой, бессильной спячки, стряхнула с себя оцепенение веков и ожила.

Спасибо за внимание!

Гоблины. История 5.2 (продолжение).

Krum-Bum-Bes — Wed, 14 Jan 2015 18:56:02 GMT

Продолжаем...

Близился вечер. Пора было устраиваться на ночлег, и Гук, объявив о том, что рыбалка на сегодня окончена, повёл отряд к месту стоянки. Заночевать решили на старой мельнице, о существовании которой я и не подозревал. Слышал о ней я лишь мельком, и за дневными хлопотами совершенно позабыл, и вот теперь мне не терпелось взглянуть на неё. Продравшись сквозь густой кустарник при помощи саамского ножа, мы вышли на поросший высокой травою пустырь. В сумерках, над неуклюжим низким кустарником высилась огромная почерневшая от времени и полуразрушенная столбовая мельница. Два крыла её давно отвалились, являя лишь решётчатый остов. Зубчатая передача была чем-то заклинена, и оставшиеся крылья тихонько скрипели, качаясь в ту и другую сторону. Лестница из прогнивших местами досок вела в небольшое помещение под крышей. Мы поднялись наверх и осторожно пробрались по стареньким мосткам с оторванными перилами. Гоблины отковыряли проржавевший засов, и мы вошли внутрь и зажгли лучины. Механизмы были неисправны – разрушенные шестерни не крутили потёртые, изжёванные временем жернова уже много десятков лет. Однако лавка, что стояла у стены, оказалась ещё крепкой. Я кинул на лавку рюкзак и спальный мешок, гоблины оставили внутри короба с налимами и мы вновь спустились, чтобы заняться ужином.
Развели небольшой костерок и принялись приготавливать раков, зажаривая их на костре. Сперва сделали решётку из веток и выложили на неё нескольких раков. Затем поднесли её к открытому огню, обильно смачивая водою, которую гоблины таскали в кузовках из ручья, что протекал неподалёку. Такое приготовление несколько дольше и хлопотнее, чем обыкновенная варка (поскольку нужно всё время следить за решёткой), однако ничем ей не уступает, а к тому же позволяет обходиться без котелка. Ждать первой партии пришлось недолго: твёрдые хитиновые карапаксы раков на глазах наливались красным, словно сталь, раскаляемая в кузнечном горне. Мы снимали их с решётки, нетерпеливо рвали обуглившиеся хвосты и с аппетитом подкреплялись, присыпая солью, которая всегда водилась в моём рюкзаке. Я употреблял в пищу лишь хвосты и клешни, в которых также имелось достаточно мяса, гоблины же сжирали почти всё подчистую, оставляя лишь оболочку, которая была совсем уж несъедобною. Отужинав, мы отправились в помещение, устраиваться на ночлег.
Мы забрались внутрь. Я улёгся в спальном мешке на лавке, а гоблины расселись по углам. Готовясь уже лечь, мы услыхали возню под потолком – писк, напоминающий кошачье мяуканье и суетливое царапанье когтей о потолочные балки. Снюф навострил уши и полез за острогой.
На старой мельнице жил сыч. По ночам он покидал своё укрытие и отправлялся на охоту. Угодьями его было старое небольшое кладбище, где давно уже не хоронили, но зато в изобилии водились полевые мыши и белки. Увидев нежданных гостей, сыч забеспокоился.
– Можно, я его съем? – спросил Нюм, который как раз дохрустывал последней клешнёю запеченного рака. Снюф потянулся к остроге. Но Гук опередил его, первым схватил острогу и несколько раз хлестнул ею обоих.
– Да что вы, олухи, творите! Тх-у-у-у! – рассвирепел он.
– А чего такого-то?
– На эту самую мельницу, – проговорил шаман, – Цуф-Сорокопут ходил, когда ещё вас на свете не было. Тогда здесь ещё зерно мололи, но мельник с Цуфом знался и они ладили. Цуф-то язык птиц понимал, и мог с ними разговаривать. Был он тогда ещё здоров. А здесь всегда обитали сычи. Раньше, когда здесь зерно было, они мышей ловили. А сычи – они возле человека селиться любят, потому и зовут их люди домовыми. Стало быть, и повадки людей они знают. Затем и приходил сюда Цуф-Сорокопут – истории о людях слушать, которые ему сыч рассказывал. А был он дедом этого самого сыча, в которого вы хотели острогою кинуть!
Гук сердито пробурчал что-то себе под нос. Он тихо и протяжно пискнул (вероятно, когда-то он обучился этому у старика Сорокопута) и тут же из-за балки показался сам сыч – небольшая пёстрая сова. Сыч неловко переминался с ноги на ногу и таращился на нас сверху вниз. А Гук тем временем вытащил из короба рака, оторвал у него хвост и кинул птице. Сыч ловко схватил угощение, отвернулся и заковылял по балке в дальний угол. Сверху раздался негромкий хруст.
– Потом Цуф истории эти нам пересказывал, – продолжал шаман. – Их бы на шкурах записать, да на все шкур не хватит. Многое мы тогда о людях узнали. – Он взял кузовок с грибами, открыл его и протянул мне.
– А ты какие-нибудь истории помнишь? – поинтересовался я, отправляя в рот несколько шляпок.
– Я-то? – переспросил Чуф. – Конечно, помню. Только рассказывать долго придётся.
– А мы и не торопимся, – ответил я, закуривая. – Одну-то расскажи.
На мельнице стало тихо – только мельничные крылья, силясь сдвинуться с места, тихонько поскрипывали на улице, да лёгкий ночной ветер задувал в щели кровли. Сыч, расправившись с хвостом рака, высунулся из-за потолочной балки, словно бы в ожидании истории.
Тогда старый гоблин уселся поближе к свету, уставился на огонь лучины и начал рассказ.

– Давно это было. Раз вышел у одного мужика неумный спор с приятелем, что не забоится он на кладбище ночью пойти. Поспорили, как водится, за бутылкой. Слово за слово, уговорились, что тот пойдёт этою же ночью. Ближе к вечеру хмель-то у мужика, конечно, попрошёл, да поздно, делать нечего – проговорился, надо идти. Добавил он немного для храбрости, дождался ночи и пошёл. А с ним и тот приятель отправился – проверить, значит, чтоб тот прямо на кладбище пошёл, а не улёгся спать где-нибудь в сарае. Уговорились, что один пойдёт за ограду, да принесёт кедровую лапу. Кедр-то в здешних местах только один растёт, аккурат над одной из могил. А другой его тем временем поджидать будет. Деревня-то тогда больше была, потому идти было недалеко. Но как к кладбищу подходить стали, начало того мужика маленько потряхивать – боязно стало.
Подошли они к ограде. А у мужика уж и охота отпала на кладбище идти – ну его, думает, этот спор. Но приятель-то его только подначивает, – ступай, – говорит. А тут и хмель своё дело сделал. Зашёл человек за кладбищенскую ограду. А вроде, и ничего. Не страшно здесь вовсе – кругом ограды да кресты, а чуть поодаль деревья стоят, от ветра колышутся, а над ними старый кедр – лапы его от ветра покачиваются, словно человек руками шевелит. Видит он, на могилах бледные огоньки зелёным горят. Вздрогнул, хотел уж, было, назад воротиться. Не иначе, глаза чьи-то на меня прямо из могил смотрят. Но вспомнил он, как на ярмарке ему про такое один учёный человек рассказывал – бывает, мол, на могилах такое свечение, но ни с нечистой силою, ни с мертвецами оно никак не связано, а, вроде как, природное явление. Смотрит мужик на огоньки, и дивится – а ведь и правда, ничего такого особенно страшного он в них не видит.
Что ж они против меня поделать могут, – усмехнулся мужик. Дурак ты, (это он, значит, приятелю своему через ограду говорит), чего же здесь страшного. А другой молчит. Махнул мужик рукой и зашагал прямиком к старому кедру.
И вот уже идёт он мимо могильных крестов. Остановился он, обернулся. Ограды не видать – темно. Снова стало ему не по себе. Позвал он приятеля: «Оу-у-у!». И слышится ему вдалеке тихо-тихо в ответ: «Оу-у!» Достал он из-за пазухи бутыль, отхлебнул маленько и дальше зашагал. Чего там, думает, до кедра-то уж пара десятков шагов осталось – неужто не сорву я лапу да не принесу дураку этому, что трясётся там за оградой. Поди, со страху-то уже и в штаны насрал. Но уж я – другое дело – не такой дурень.
Вот и кедр. А деревья густо посажены – ни зги вокруг не видно. Но ветви-то у кедра высоко растут – с земли не достать, надо на дерево лезть. Ничего, полез мужик на дерево. Вот достал он нож, срезал лапу, а рад – сам не свой. Срам какой, думает, чтоб мужчина боялся по кладбищу ходить. Ну, вернусь сейчас, да лапой-то этой приятеля отхожу прямо по морде, чтоб не был такой бабою. Огляделся – в небе луна из-за тучи вышла, а кругом её звёзды светят. А вниз глянул – тьма, хоть глаз коли. Стал он спускаться, а спрыгивая, попал нечаянно ногою в могилу да и провалился по колено. Вначале ёкнуло у мужика сердце – недобрый знак. Но тут подумалось ему – ну вот, вроде нестарый ещё, а одною ногой в могиле стою. А от мыслей этих его и самого дурной смех разобрал. Ну и что, думает – не такой я человек, чтоб старушечью брехню да пьяные байки слушать. Стал он ногу вытаскивать, да ничего у него не выходит. За корень, что ли, какой зацепился. Рванулся мужик посильнее, и вдруг чувствует, что его схватил кто-то и держит – крепко ухватил, не пускает – чувствует прямо, как пальцы на его ноге сжимаются.
Затрясся он, приятеля позвать хотел, да горло перехватило. Чувствует он, как волосы у него на голове зашевелились, а рука держит, не отпускает. Вдруг слышит он, прямо из могилы голос:
– Ты зачем ко мне пришёл? Я тебя не звал. – А мужик и сказать ничего не может. Хочет ответить, да слова никак не выходят, получается, вроде как баран блеет. А мертвец говорит ему:
– Ну, раз пожаловал, так пойдём, гостем моим будешь. Вижу, и подарок мне несёшь.
Опомнился было мужик, заорал не своим голосом, да не тут-то было. Мертвец его под землю к себе уволок.
Чуф замолчал. Потянулся к грибному кузовку, вынул пригоршню поганок и передал облизывающемуся Нюму.
– И всё, что ли? – спросил Снюф, нетерпеливо протягивая руки к кузовку. Вместо ответа ему достался подзатыльник от Гука.
– Экий ты нетерпеливый, – усмехнулся шаман. – Ну что ж, слушайте дальше.
Приятель того мужика тоже времени зря не терял – пока друг его за кедровой лапой ходил, всё к бутыли прикладывался, и, наконец, заснул возле кладбищенской ограды. Оттого и не слышал он ночью крика. Проснулся он только наутро. Стал он своего друга звать – никто не отвечает. Прошёлся по кладбищу – время-то уж светлое было. Никого. Ну, думает, вернулся домой. Отправился приятель в деревню, а по дороге, значит, рассуждает: «он мне лапу не принёс, значит, и доказать не сможет, что ночью её срезал. Стало быть, выиграл я спор! А гонору-то было – расхвастался спьяну, хорохорился, точно как петух!» Пришёл он домой и тут же на полати забрался – досыпать. Как проснулся, оправился он к приятелю своему – посмеяться, да магарыч за спор получить. Пришёл он, а жена того мужика его встречает. Где, говорит, муж мой? Ты его последним видел. Тот приятель, понятное дело, опешил. Рассказал он всё женщине, да только та поначалу не поверила и прогнала его. Несколько дней тот приятель ходил сам не свой – друг-то его, выходит, пропал. Обшарили люди всё кладбище – но ничего не нашли. А тут и дознаватель из города приехал. Походил, порасспрашивал народ, да и увёз того мужика с собою на следствие. Так его больше и не видели.

Продолжение следует...

Гоблины. История 5.2 (Начало).

Krum-Bum-Bes — Wed, 14 Jan 2015 18:54:29 GMT

Заключительная история о гоблинах рассказана. Но есть ещё одна...

Гук задумчиво оглядел порванные силки. На примятой траве виднелись лишь алые бусины крови, да несколько пёстрых перьев серой куропатки. Птица в силках, судя по всему, побывала, но сейчас ловушка была пуста – около стойбища ошивался какой-то разбойник, который и повадился таскать добычу из гоблинских силков.
– Как-то бы его нам словить, – проныл Нюм.
– Словишь его сейчас! – проворчал в ответ старый охотник. – Иди, лови! Это тебе не барсука за хвост из норы вытаскивать. – Нюм, видимо, вспомнил недавний свой спор, который вышел в дальнем лесу с барсуком, и капризно поморщился – после того случая присаживался он очень осторожно, а на теле даже сквозь густую шкуру заметны были следы от когтей.
– Этот зверь похитрее нас будет – который раз уже ничего сделать не можем. Ты его хоть видел?
– Хорь, судя по всему, промышляет! – вставил Снюф.
– Хорь бы одну птицу утащил, а тут все силки кто-то обошёл, – возразил Гук.
– Мне так думается, росомаха в наших местах хозяйничает – проскрипел старый Цуп. – Помню, давно ещё как-то повадилась к нам росомашина – силки грабить. Так мы её и не поймали, а только видели раз – ухватила она куропатку в зубы и была такова – только глазища сверкнули.
– Чего гадать, попадётся он нам, тогда и посмотрим, – сказал Кутюп.
– Никого мы сейчас не поймаем. Да и толку с такой охоты никакого. Эдак мы с голоду все передохнем, – мрачно заключил предводитель охотников. При его словах Нюм жалобно сглотнул. – Заканчивать нам надо эту канитель с силками – нынче за рыбой пойдём.

Гоблины, которые чаще всего селятся неподалёку от водоёмов, занимаются не только собирательством и охотой, но промышляют также рыбалкой. Разумеется, ни удочек, ни сетей они не используют. Острога да ловушка-морда, сплетённая из ивовых прутьев – вот и вся их снасть. Плавают гоблины неплохо и даже пытаются вязать примитивные плоты, выходить на которых, впрочем, довольно опасно.
В этот раз уговорились идти на Налимьи ямы – к дальнему берегу. Налим любит воду похолоднее, а летом ест мало и всё больше сидит под корягою или в береговой норе. Дно в том месте изобилует ямами и корягами, а крутой илистый берег, отвесно уходящий вглубь, подходит налимам для рыться нор. Там-то мы и рассчитывали их застать. Я приготовил спальный мешок, леуку, взял немного провианта и кое-какую рыболовную снасть – поудить возле Налимьих ям. Рыбак я, по правде сказать, никудышный – из тех, что никогда не подбирают ни снасти, ни наживку, не прикармливают рыбу и ловят наудачу. В маленькую рыболовную артель попали Гук, Снюф, Нюм, Кутюп и Цуп. Отправился с ними и шаман.
На этот раз я не пошёл с отрядом – дорога, по которой пролегал путь к Налимьим ямам, для людей непроходима, и добраться туда можно только на лодке. Гоблины должны были лишь помочь мне дотащить лодку до воды, а затем двинуться по берегу, густо поросшему кустарником. Как это часто бывает у гоблинов, на какое-то количество ночёвок поход не рассчитывался, потому припасов брали немного. Есть предполагалось то, что отыщется в озере или в прибрежных лесах. А уж если ничего не отыщется – придётся повернуть домой.

Маленькая резиновая лодка прошелестела по траве и плавно скользнула на воду. Я закинул вещи, неловко забрался сам, уселся на скамеечку и принялся грести. Путь мой пролегал по узкой неглубокой речке. Сейчас от неё остался лишь пересыхающий ручей, а в те времена здесь ходили на лодках и даже кое-где ставили сети. Левый её берег круто обрывался, открывая рыжие и бурые слои песка и глины. Верхняя часть берега поросла осокою, а чуть дальше виднелись ржавые лодочные сараи и перевёрнутые лодки, привязанные тросами и цепями к врытым в землю столбам. Правый же берег представлял собой болотистую местность, густо поросшую тростником. Кое-где над тростниками виднелись невысокие серые деревца. Время от времени река раздваивалась, встречая на своём пути небольшие островки, образованные деревом или кустом, к которым приставал ил и прочий речной мусор, тогда я сворачивал, и, наклонившись, проплывал под сводами из кривых, высохших ветвей, покрытых водорослями. В реку впадало несколько ручьёв, земля вокруг них была влажная, местами также поросшая водорослями и подёрнутая маслянистою плёнкой. В этих местах тянуло тиной и стоячей водой. Время от времени тяжёлый болотный дух перекрывался запахами свежескошенной травы, луговых цветов и люцерны, доносимыми ветром.
Я взглянул в воду – прямо подо мной раскинулось неглубокое дно. Вслед за лодкой стелилась водяная трава – длинные упругие стебли, обрамлённые тонкими листочками. Из-за глинистого дна они казались рыжеватого цвета. Время от времени между ними встречались тёмные спины сорог, стоящих в траве посередине реки. Я ударил по воде рукою, сорога прыснула на дно и спряталась меж водной растительности. Засмотревшись, я не заметил, как лодка натолкнулась на мель и проскрежетала брюхом по шершавому дну. Начались песчаные отмели – озеро, должно быть, уже недалеко. Я выбрался из лодки и ступил на дно. Воды здесь было едва по щиколотку. Схватившись за верёвку, я выволок лодку с мели и тащил до тех пор, пока в резиновые сапоги с высокими голенищами не начала просачиваться вода. Тогда я перевалился через округлый борт лодки и вернулся на скамью.
Ниже по течению маленькая река набирала силу, черпала жизнь из многочисленных ручьёв и ледяных подземных источников. Через некоторое время я уже плыл по широкому устью – заросшие берега были уже далеко, а дно лишь едва-едва виднелось под толщею бурой воды. Беззаботный ветер принёс запах тины, рыбы и водяной травы, прошелестел в тростниках: я выходил в озеро. На несколько километров вперёд виднелась стальная водная гладь. Вдали, у противоположного берега, стояли старые баржи, пропахшие рыбой и донельзя обляпанные помётом чаек. Я взглянул на дно – теперь оно казалось совсем близким. Маленькие песчаные барханы, переносимые течениями, перемежались с небольшими островками тёмной растительности. Время от времени встречались крупные валуны, за которыми покоились чьи-то кости. Неожиданно прямо из-под брюха лодки выползла широкая спина крупной рыбы и, отбрасывая тень на дне, умчалась вдаль. Теперь несколько километров по прямой, и я на месте. Я сверился с компасом и оставил вёсла. Закурив, лёг на дно лодки и уставился в синие небеса, совершенно чистые, если не считать крохотного перистого облачка в вышине. Некоторое время я тихо лежал, покачиваясь на воде, соединившись с летней пустотою. В тростниках снова пропищала невидимая птаха, которая вьёт гнездо прямо на воде. Я уселся на место и, мерно взмахивая короткими вёслами, поплыл к далёкому, поросшему тростником берегу. Время от времени я давал себе передохнуть и тихо сидел, глядя вокруг и прислушиваясь к плеску воды, шёпоту тростников и крикам чаек. Наконец, в обманчивой близости показался берег, поросший высокой травою и кустарником. Ещё через полтора часа лодка уткнулась в прибрежные заросли. Я выбрался и, тут же начерпав полные сапоги воды, тяжело поволок лодку за собой, разводя свободной рукою высокие стебли. Наконец, я вытащил лодку на твёрдую землю и прилёг рядом на мягкий травяной ковёр.

Через некоторое время я поднялся и пошёл к Налимьим ямам. Гоблины прибыли туда уже давно. Они охотились под сенью прибрежных кустов. Бесшумно, не поднимая брызг, кидались они с невысокого отвесного берега и на некоторое время исчезали под водой. Там они отыскивали пристанище налимов под корягами, в илистых береговых норах и ловко, как выдры, хватали свою добычу. Охота выдалась удачной – в больших берестяных коробах копошились тёмно-зелёные, скользкие налимы. Поскольку рыба эта очень живуча, гоблины не оглушали её, а укладывали прямо в короба вместе с мокрой водяной травой, содержащей достаточно влаги. Время от времени они освежали своих узников, наливая прямо в короба свежую озёрную воду. Подле коробов лежали деревянные остроги – гоблины прихватили их на всякий случай – вдруг выпадет возможность поохотить некрупных щук на песчаном мелководье.
– Даже угорь один попался! – радостно объявил выползающий на берег Нюм. Он плюхнулся на задницу, но тут же тихонько взвыл от боли – рана, нанесённая барсуком, всё ещё давала о себе знать. Пододвинув короб к себе, он порылся там и извлёк существо, напоминающее на первый взгляд змею с доброй, улыбающейся мордой. Тело существа было покрыто слизью, рыба медленно, неловко извивалась, оказавшись в непривычном для себя мире. Играя с угрем, Нюм широко разинул пасть, сунул в неё рыбью голову и завыл, вращая глазами. Он уже почти закончил рыбалку и позволил себе позабавиться, к тому же, к этому времени гоблин успел уже изрядно подожрать грибов из шаманского кузовка. Внезапно рыба выскользнула из лап гоблина и, двигая плавниками, будто лапами, стала пробираться к воде, обползая травяные кочки. Нюм заорал и кинулся на угря. Вот он уже рухнул на него всем весом и схватил руками. Но угорь проворно выскочил у него из рук. Он очутился в воде и извиваясь, как змея, поплыл над песчаным дном, ища подходящую яму или корягу. Нюм страшно взревел и глаза его вспыхнули голодным бешенством. Поднимая тучи брызг, он кинулся в погоню за беглецом. Сначала я видел, как жирный гоблин ловко плывёт по мелководью, по лягушачьи гребя лапами. Но вот угорь ушёл на глубину, а вместе с ним и Нюм. Я уселся поближе к берегу и закурил. На берег, по-собачьи отряхиваясь, выбрался Снюф. Он держал в руках крупного сазана. Снюф выставил вперёд клыки, плотно стиснул челюсти, замотал головою и зрачки его быстро-быстро забегали. Я молча протянул ему сигарету. Гоблин затянулся и закатил глаза.
– Вот, ещё одна… – прохрюкал он.
– Что же вы с ними делать будете?
– Завялим.
– Так ведь для этого соль нужна, где ж вы её возьмёте?
– Так у нас есть уже. С солеварни таскаем.
– В саму Тотьму за солью, что ли, забираетесь?
– А чего – далеко разве? В этом году уже ходили – я, Кутюп и Нюм.
– Нюм! – вырвалось у меня. Толстый гоблин нырнул за угрем и с тех пор так и не показывался из воды. Прошло уже минуты три и он, несомненно, уже утонул. Ну неужели можно быть таким жадным!
– Ню-ю-ю-юм! – заорал я. – Ню-ю-ю-ю-ю-юм!
Вскоре на поверхности воды показались пузыри, а вслед за ними вынырнул и Нюм. Гоблин таращил глаза и бешено хватал пастью воздух. Он и правда чуть было не захлебнулся, но зато гордо поднимал над головою извивающегося угря.
– Уйти… хотел!.. – проорал он, жадно вдыхая. – Но уж… я… не… у-у-у-уф!.. я же… Гоблин тяжело отдувался, выдыхая застоявшийся в лёгких воздух. Тем временем Снюф, который поверх выкуренной сигареты также успел утащить пару пригоршень грибов из шаманского кузовка, схватил острогу и, кинулся к берегу.
– У-я-я-я-я! – заверещал он, и острога полетела прямо в Нюма.
Бедный Нюм, который всё ещё не успел перевести дыхание, снова нырнул, укрываясь от грозного оружия, а когда показался на поверхности, угря в его руках уже не было.
– Э-э-э-э-э-у-у-у-у! – завыл он. Он дико затрясся и с рычанием, спотыкаясь, кинулся за Снюфом, который уже умчался в заросли – подальше от расправы.
Тем временем Кутюп набрёл на поселение озёрных раков чуть встороне от Налимьих ям. Остальные, кроме старика-шамана, который был не охоч до купания, тут же кинулись их ловить. Присоединился и я – дело это нетрудное и весьма увлекательное. Всё, что для этого нужно, это плавательные очки или водолазная маска. Раньше мы ловили раков на невдалеке от большой речной плотины, но потом они вывелись в тех местах. Я отыскал в рюкзаке старенькие очки, в которых когда-то охотился у плотины. Очки были треснуты и потому протекали. Не мешкая, я скинул одежду и вошёл в воду. Чтобы изловить рака, нужно нырять и отыскивать под водою норки, вырытые в иле около берега. Как найдёшь такую норку, надо совать в неё руку и там, может быть, будет прятаться рак. Гоблины показывали в этом деле удивительную ловкость, и каждый заплыв прибавлял в большой берестяной короб по два-три тёмно-зелёных рака. Мне же удалось изловить лишь четверых, хотя нырял я раз десять. Раки копошились в коробе, шевелили усами и неловко пятились назад, желая отыскать укромный уголок и спрятаться. Находка несказанно обрадовала Нюма, который, увидя раков, об угре и думать забыл. В отличие от рыбы, завялить раков невозможно, потому было решено половину приготовить на ужин, а половину оставить на потом.

Продолжение следует...

Гоблины. История 6 (окончание).

Krum-Bum-Bes — Wed, 31 Dec 2014 09:33:19 GMT

Месяц спустя я предпринял ещё одно путешествие к гоблинскому поселению «Пастушья сумка». Место это было не узнать – от домиков гоблинов и главного костровища не осталось и следа, более того, от стойбища не осталось и пустого места – оно было завалено сухим валежником, да так искусно, что ни один человек ни в жизнь бы не понял, что когда-то здесь было поселение маленького болотного народца.
На куче сухого хвороста меня встретила наша старая знакомая – сорока. Та самая, для которой мастерил новое гнездо старый Сорокопут. Птица озорно подскакивала на ветвях и с видом заговорщика смотрела на меня, повернув голову. Это и вправду очень умная птица, но какие бы ни ходили легенды о болтливости сорок, люди-то куда как более болтливы, и тайну гоблинов от неё никто не узнает. Впрочем, может и узнает – сорока наверняка не раз возмущённо рассказывала лесным обитателям, как прожорливый Нюм убил и съел её друга, а потом и разрушил её гнездо. Сороку эту я видел после этого довольно часто, пока она не исчезла куда-то.
Но, довольно о сороке. На прощание надо бы сказать пару слов о Нюме и Снюфе. Дом лесника они в ту ночь всё-таки подожгли и спалили почти дотла. Печальна судьба и коровы Пеструшки. Снюф, возмущённый побоями лесничего, выгнал её из сарая и перепугал так, что та мчалась до самой железной дороги, где и попала под поезд. Но Лесник со своею дочкой были людьми хоть и не очень образованными, но разумными, а потому они никому не рассказали о событиях того злосчастного вечера и уж конечно, ни единым словом не обмолвились о том, что в поджоге и потере коровы повинна нечистая сила. Уж что-что, а репутация местных дурачков этих людей не прельщала. Вскоре после этого «нечистые» перестали беспокоить жителей Лисьей горки. Но долго ещё оставляли они угощение в сенях, на крыльце или на старых лесных пнях – кто блюдце молока, кто краюху хлеба, а кто и мозговую кость с хорошим куском мяса. Правда, доставалась эта снедь теперь только зверям да птицам.
Остались в истории с гоблинами и загадки, разгадать которые мне не удалось и, судя по всему, не удастся. Например, обладал ли щучий посох, найденный Гуком, каким-то сверхъестественным свойством или был простой медною тростью. Я так думаю, никакой колдовской силы в нём не было, а в глотку Большой рыбы он попал случайно. Но уверенным в том быть не могу.
А люди углубляются в болота всё дальше и дальше. Осушают торфяники, роют траншеи. Скоро мой дом уже не будет стоять на отшибе: вокруг него вырастут новые постройки, приедут люди. Поэтому я уверен, что городок «Пастушья сумка» уже не возникнет в зарослях. Гоблины, увидя заселённые земли и их новых, суетливых обитателей, навсегда уйдут из этих мест и будут подыскивать себе новое стойбище.
Взяв крепкий берёзовый посох, я выхожу на болото. Идти надо осторожно – я тщательно прошариваю сухую траву перед собою и лишь потом делаю пару шагов. Вот старый ольшаник, где я, бывало встречал гоблинов. Я присаживаюсь на кочку и закуриваю. Струйка дыма поднимается кверху, я гляжу на неё сквозь сетку осенних ветвей молодых берёзок.
За спиною раздаётся шорох. От радости я подскакиваю и спешно оглядываюсь назад. А что, если!? Но нет, конечно же, нет – через кустарник деловито спешит кабаниха с поросятами. Их полосатые спины мелькают и теряются в зарослях. Я подкрепляюсь горстью ароматной рубиновой брусники, собранной во время короткого привала. Поднимаюсь и осторожно двигаюсь дальше. Где-то начинает монотонно закликать кукушка. А вот и удачная полянка с грибами.

На этом истории заканчиваются. Может быть, будет и что-то ещё, но я пока не знаю, как об этом лучше рассказать.
Спасибо за внимание.

Гоблины. История 6 (продолжение).

Krum-Bum-Bes — Wed, 31 Dec 2014 09:30:33 GMT

Наступил день прощания. С утра я сходил до стойбища и договорился о встрече возле насыпи. Дорога к условленному месту довольно легкая и ничем особо не примечательна, потому каких-то трудностей я не опасался. Встречу назначили на начало ночи. Днём я занимался домашними делами, которые порядком забросил в этой беготне с гоблинами, а вечер решил провести в деревне – в доме лесника-вдовца, что жил на краю Лисьей горки со своей дочкой. Люди они были простые и спокойные, и мне нравилось, стосковавшись по обществу людей. Время от времени заглядывать к ним.
Вокруг электрической лампы вились мотыльки. Где-то далеко в траве пели цикады. В это время на улице уже довольно холодно, поэтому мы ушли с крыльца, закрывшись в доме. Когда тяжёлый засов лёг на кованые дверные скобы, ночная мгла отпрянула и казалась теперь чем-то бесконечно далёким и маленьким. Неспешно текла беседа о жизни и мелких хозяйских пустяках. Потом лесник стал рассказывать о повадках разных зверей и птиц, о жизни в маленькой лесной сторожке, о костях солдата, найденных в непролазных дебрях. Много расспрашивал о жизни в городе, куда мне мучительно не хотелось возвращаться. Дочка его молча слушала, подперев кулачком лицо.
Наконец, я взглянул на часы – до встречи оставалось полтора часа. Я встал, поблагодарил хозяев за приятный вечер и направился к выходу. Но едва я поднял засов и взялся за дверную ручку, как дверь сама резко отворилась и меня отбросило в угол. Лесник вскочил и схватил топор, который всегда держал наготове – скорее не из страха перед небылицами о «нечистой силе», а в силу привычки.
У меня волосы зашевелились на голове, когда я увидел, что на пороге стоят Снюф и Нюм. Глаза их блестели лихим, недобрым блеском, на шее Нюма висела берестяная торба, которую я безошибочно узнал – это был «грибной кузовок», украденный у шамана. Снюф сжимал в руках ружьё.
– Где моё молоко?! – страшно заорал гоблин. Нюм дико вращал глазами и исступлённо выл. Прогремел выстрел. Девчонка заверещала и спряталась под стол. Я застыл, как вкопанный. К счастью, Снюф не умел обращаться с ружьём, к тому же он обожрался грибов. Поэтому пуля попала на полку с посудой, расколотив несколько горшков и тарелок.
Здесь надо сказать, что молодой гоблин несколько не рассчитал ни свои силы, ни способность к устрашению. Люди у нас живут спокойные и тихие. Из-за покладистого нрава и некоторой негибкости ума, который чем-то похож на наши северные болота, рассердить их порою бывает ох, как сложно. Но когда это всё же удаётся, лучше бежать со всех ног – народ у нас становится просто бешеный и весьма опасный, а к обидчику, кем бы он ни был, не питает никакой жалости. Что может послужить поводом для обиды – подчас сказать трудно. Был как-то раз такой случай. Во время народных гуляний один человек забрался в чужую лодку, да в ней спьяну и задремал. Понятное дело, объявился хозяин и немедленно растолкал непрошенного гостя. Вышел у них об этом спор, а там, слово за слово, дошло и до драки. На шум прибежали жёны – разнять драчунов хотели. Но только те уже до того озверели, что не только друг другу лицо разбили и рёбра переломали, но и женщинам своим выбили зубы, поломали руки и ноги. Истории такие у нас далеко не единичны и возникают сплошь и рядом.
Лесник же был не из робкого десятка: повидал он на своём веку много зверья побольше, да и пострашнее гоблинов. Случалось ему иметь дело и с недобрыми, лихими людьми. Разумеется, гоблинов он видел впервые, но на сей раз это обстоятельство мало чем могло им помочь. Повод же для справедливой злости был очевидным. Потому Снюф и Нюм оказались в весьма непростой ситуации. Мужчина ловко метнул топор прямо в голову Снюфа, который еле-еле успел увернуться.
– Так! – тюкнул топор, глубоко увязнув в деревянной стене. Лесник же ловко перемахнул через стол и кинулся на гоблинов с кулаками.
Я был в замешательстве. В этот раз мои симпатии были, вроде бы, на стороне людей. Подобная ситуация как-то раз уже возникала, когда гоблины ворвались в землянку к Отшельнику. Но безобидно подшучивать над блаженным Старцем – это одно дело. И совсем другое – ворваться в деревню с ружьём, да ещё и на ночь глядя. В то же время выдать людям своё знакомство с гоблинами я не хотел. Не то, чтобы я опасался за гоблинов – напротив, в тот момент я ненавидел их всей душою. Я разом забыл о походе за Чёрное озеро, и о том, как мы вместе охотились на хитроумного медведя, и как сражались с племенем злобного гоблина Гвярра. Но всё же, дело тут было в другом. И даже не в том, что люди могли узнать, что я знаюсь с такими мерзкими, злокозненными созданиями – в конце концов, в Лисьей горке я был всего лишь гостем. Я был вне себя от досады, что мне не удалось предотвратить эту встречу, которой не должно было случиться.
Гоблины, конечно, заметили меня и были немало удивлены, но отступать было поздно. Дюжий лесник уже что было сил охаживал Нюма, а на плече его повис Снюф, вцепившись когтями и зубами. От вида крови человек озверел ещё больше. Он схватил Нюма за шею и со всех сил шарахнул головою о стену. Дочка же его, выбравшись из под стола, яростно лупила скалкой Снюфа, повисшего на отцовском плече. После десятка-другого ударов по темени гоблин свалился на пол. Он поднялся, потряс головой и принялся озираться по сторонам. Я подлетел и что было сил шарахнул его ногой – Снюф вылетел на улицу. А вот Нюму пришлось по-настоящему туго – лесник, которому в жизни не раз приходилось бывать в передрягах, продолжал колотить его почём зря. Он не спеша, хорошенько замахивался и обрушивал на обессилевшего гоблина чудовищный каменный кулак. Другая рука железной хваткой стискивала горло несчастного гоблина. В комнате раздавались лишь глухие, тяжёлые удары по голове Нюма, да богатырское дыхание лесника: «Ух!.. Ух!..» Подлетела дочь лесника и, всхлипывая, принялась быстро-быстро молотить Нюма скалкою.
Некоторые думают, что, человеку (или гоблину), оказавшись в подобной ситуации, главное – проявить выдержку и терпение, стойко переносить побои с таким видом, будто чувство боли ему совершенно неведомо. Я, признаться, не совсем понимаю, на что они рассчитывают – на то ли, что нападавший ослабеет, или на то, что он, проникнувшись уважением к стоицизму своей жертвы, проявит к ней великодушие. Должен заметить, что зачастую ни того, ни другого ожидать не приходится, а потому такое поведение идёт на пользу далеко не всегда.
Где-то за стеною раздался грохот. Жалобно замычала Пеструшка.
Желая поскорее разделаться с непрошенным гостем, мужчина легко вытащил из стены топор, и уже занёс его, было над головой Нюма, но тут я схватил с пола ружьё, которое обронил Снюф и, подняв ствол кверху, бабахнул в потолок. Электрическая лампа погасла. Отдача была такой силы, что приклад ударил меня по животу, отдался в печени, и я повалился на пол. Люди опешили. Мужчина от неожиданности выпустил незадачливого гоблина. Тот кое-как пополз к выходу, но силы оставили его и он упал, ткнувшись мордой в порог – в темноте я мог различить его силуэт. Я вскочил, кое-как немного разбежался, что было сил ударил Нюма под зад ногою, и тот вылетел в ночную тьму. Я выскочил следом. За дверью было темно и никаких гоблинов я, конечно, не увидел.
Перекинув через плечо ружьё, я быстрым шагом направился к насыпи. Я шёл, освещая путь фонарём, вне себя от ярости и досады – что же они устроили за несколько часов до того, как покинуть «Пастушью сумку»? Заигрались в «нечистую силу»? Какие же они идиоты, эти гоблины! Какие дураки! Да и сам я хорош тоже – взялся сам избавить Лисью горку от бесов! Что толку говорить теперь предводителю охотников Гуку, шаману Чуфу. Сейчас главное – отпраить гоблинов к их новому стойбищу. А балбесы Снюф и Нюм пусть поступают как им вздумается – они и так всю деревню на уши поставят – пускай теперь хоть в город идут. И посмотрим, что их там ожидает. Внезапно мне вспомнилась охота на куликов, глаза Нюма, когда его волокла по земле огромная сова, и мне стало их жаль. Но исправить что-либо было уже не в моих силах. Хотя, с другой стороны, ничего особо страшного ведь не произошло – ну, отметелил лесник пару бестолковых гоблинов. А то, что их увидел кто-то из людей – так пускай докажет. Стойбища уже нет, а через пару часов не будет и гоблинов.
Я представил, что Снюф и Нюм затаились где-то возле дома и сейчас готовят людям очередную пакость. Я живо представил дом, охваченный ревущим пламенем, маленькие фигурки людей, спасающие своё добро из пасти огромного пожарища, отчаянно мечущуюся в сарае корову Пеструшку и вздрогнул. Я остановился. Обернулся назад. За спиной была лишь непроглядная тьма и тишина. Ладно. До этого они, надеюсь, не додумаются. Я зашагал быстрее.
За лесом послышался печальный, протяжный гудок. Неужели, опоздал?! Я взглянул на часы – нет, еле-еле успеваю. Я перешёл на бег. Довольно трудно ориентироваться, когда бежишь через ночную просеку, имея при себе лишь фонарь. Ноги то и дело цеплялись за неровности земли, попадали в канавки. Раз я даже упал и ушиб колено. Прихрамывая, поковылял дальше. Наступил на змею. Споткнулся о волчицу с волчатами. Тяжело дыша, помчался дальше.

Вот и насыпь. Столбы, на которых, перечёркивая небеса, натянута сетка из проводов. Чуть дальше виднеется освещённый участок и небольшой домик обходчика, подле которого подмигивает семафор. Где-то тут меня должны поджидать гоблины. Я остановился и сразу же будто похолодало. Ночной ветерок донёс запах угля и молотой щебёнки. Кругом стояла тишина.
– Гук! – позвал я громким сдавленным шёпотом. – Глуф! Вы тут?
– Давно уже! – раздалось из ближайших зарослей. – Ты-то где был?!
– Да… так, – ответил я уклончиво.
Гоблины начали выбираться из кустов. Целая орава гоблинов, навьюченных тюками шкур и берестяными коробами. Налегке были только самые старые да самки, что держали на руках гоблинят. Они всё шли и шли. Я с волнением наблюдал за этим фантастическим шествием в тусклом свете дальних огней и пытался отыскать глазами Снюфа и Нюма.
– Уж три повозки прошло! Может, мы и свою пропустили.
– Не пропустили, – сказал я.
Шаман забрался на пути и приложил ухо к одной из рельс.
– Ну, чего там? – спросил Глуф. Вместо ответа старый Чуф округлил глаза и поднял уши кверху.
Глуф взвизгнул, и все гоблины притаились за насыпью и приготовились к посадке. Я напряг слух, но ничего не услышал. Наконец уши мои уловили далёкий, тихий-тихий перестук колёс. Звук становился громче, а через некоторое время вдали показались маленькие светящиеся огни, словно глаза во тьме. Постепенно маленькое тукающее существо приблизилось, обратилось огромным рокочущим чудищем. Глаза гоблинов округлились, отразили огни приближавшегося состава. Поезд двигался медленно, выползая из ночного мрака, подобно огромному змею.
Я расстегнул ремень, снял с пояса ножны, в которых покоился норвежский нож, и протянул его Гуку.
– Возьми – пригодится в теплухах. Только лезвие ржавеет – вытирать надо. А затупится, поправишь о камень. – Гоблин взял нож, немного покрутил его в руке и молча сунул в берестяную торбу на шее.
Цепляемся ближе к хвосту! – проорал Гук. Едва он это сказал, как поезд заполнил собою всё окружающее пространство, голоса потонули в оглушительном грохоте тяжелых, страшных колёс. Жестом предводитель охотников показал: передние вагоны пропускаем. Проорал гудок – вблизи он уже не казался печальным стоном загадочных зверей, который пролетает над лесом по ночам. Он ударил по ушам, как железный молот бьёт по наковальне. Некоторые гоблины затряслись и дико отпрянули.
Один… второй… третий… десятый… вагоны проползали мучительно медленно. Начались открытые вагоны – тридцатый… сороковой… Наконец, Гук отдал команду. Первые гоблины, одолев страх, взлетели по насыпи и ловко уцепились за подножки. В едва различимом свете я видел, как они ловко, по-обезьяньи вскарабкались, цепляясь за рельефные выступы вагонов и перелезли через борт. Поразительно, как проворно карабкались гоблины, навьюченные тяжёлыми коробами и шкурами, самки с детёнышами на спинах. Старейшины ждали, когда всё племя окажется в вагонах или на подножках. Затем шаман Чуф догнал двумя скачками уходящий вагон, подскочил и, вытянув вперёд лапы, цепко ухватился за подножку. Старика-гоблина было не узнать – двигался он с молодцеватой прытью, в движениях была железная уверенность. За ним последовали Глуф и Гук.
Внутри меня что-то дёрнулось. Не помня себя, я вскочил на насыпь, ухватился за подножку и оказался рядом с Гуком и Чуфом.
– Ну, бывай! – проворчал Гук. Голос его был как обычно спокойным и сдержанным, словно старый гоблин возвращается в стойбище «Пастушья сумка», что находится в трёх минутах от дома. Я не нашёлся, что сказать в этот момент. Даже если бы я и хотел произнести что-то, меня бы уже не услышали – грохот колёс делался громче: поезд набирал скорость. Мне нужно было прыгать. Однажды мне уже приходилось прыгать с поездов – в детстве. Дело это весьма неумное и вызывающее у неподготовленного человека страх, но в тот момент совершенно необходимое. Я взглянул на гоблинов – они уже карабкались по вагонам, желая перевалить через борт. Мне вдруг отчаянно захотелось вернуться в стойбище «Пастушья сумка», закусить вяленой лосятиной с отваром из кипрея, послушать рассказы Гука и Чуфа. Но гоблины дали понять, что говорить было более не о чем, да и некогда. А поезд, тем временем, бежал уже довольно резво. Я зажмурил глаза, досчитал до трёх и разжал пальцы, которыми держался за подножку. Некоторое время я стоял на тонкой перекладине, не держась, но каким-то образом сохраняя равновесие. Вот теперь… Раз… два… Три! Я сильно оттолкнулся ногами и кубарем скатился с насыпи.
Кое-как я поднялся. Проклятое ружьё здорово отбило мне печень. В остальном же всё было, вроде, в порядке, хотя в детстве прыжки с поездов давались куда проще. Я стоял под насыпью и молча смотрел, как последние вагоны проносятся мимо. Вдруг я заметил, что поезд неуклюже догоняют две невысокие сутулые фигуры на голенастых ногах. Они подскакивали, припадали на одну ногу и прихрамывали, но двигались быстро-быстро.
– Снюф! Нюм! Вот вы где! Прибью, гады! – Заорал я и принялся отчаянно карабкаться по насыпи. Но прыгая, я, кажется, повредил колено и теперь едва мог ковылять. Снюф и Нюм, тем временем, догнали последний вагон и ловко уцепились за буфер. Подтянулись, принялись проворно карабкаться наверх. Когда я, тяжело дыша и морщась от боли, кое-как вскарабкался по насыпи, хвост состава уже скрылся за поворотом.
– Д-о с-в-и-д-а-а-а-а-н-и-я-я-я… г-о-о-о-о-о-б-л-и-н-ы-ы-ы-ы!

Продолжение следует...

Гоблины. История 6 (продолжение).

Krum-Bum-Bes — Tue, 30 Dec 2014 18:00:44 GMT

На следующее утро я спозаранку встал, наспех перекусил, проверил, на месте ли ружьё и отправился в город по делам. Нужно было сделать кое-какие покупки и разузнать о поезде на Коми. Для этого мне требовалось изучить служебное расписание. Информация это закрытая – просто так её никто не даст. Но даже расписание не может рассказать о точном месте и времени графиковых и внеграфиковых стоянок грузовых составов – имея его на руках, можно легко ошибиться на несколько часов, и тогда в лучшем случае придётся подождать лишь несколько часов, а в худшем можно и вовсе пропустить поезд. Я в этом мало что понимаю. Но необходимые сведения мне раздобыть удалось, хоть и с большим трудом. Как я их достал, рассказывать не буду – ни к чему это. Но дело шло к тому, что необходимый поезд на каком-то промежуточном пункте останавливаться не будет, но вынужден будет проходить довольно медленно – так что можно будет довольно легко зацепиться на ходу. Поезд этот ожидался уже через день. По счастью, рейс этот выпадал на ночное время. Следующий же состав ожидался лишь через две недели, да и то нужно было уточнять время, а для этого мне пришлось бы опять… впрочем, ладно.
Разумеется, получив необходимые сведения, я тут же поспешил в стойбище гоблинов. Перед этим я лишь на минуту заглянул домой, чтобы проверить ружьё, которое оказалось нетронутым.
Я вошёл в типи Глуфа и сообщил полученные сведения. Оказалось, к переходу всё было почти готово – почти все шкуры были сняты со стен типи, свёрнуты и снабжены кожаными и берестяными перевязями – чтобы удобнее было нести. Нехитрые съестные припасы в дорогу были уложены в берестяные короба и кожаные бурдюки. В стойбище оставалось лишь самое необходимое для нескольких ночёвок. Теперь требовалось лишь разобрать типи и скрыть следы стойбища. Но времени на это было ещё достаточно.
Снюф, Нюм и Цук вели себя, как ни в чём не бывало – когда я пришёл, они с серьёзным видом разделывали добытого кабана. У меня отлегло от сердца – значит, гоблины всё же сдержали обещание, данное в лодочном сарае, и прекратили досаждать людям. Остальные гоблины суетились, собирая оставшиеся пожитки.
Вечерело. Мы собрались в типи Гука.
– Что это за место такое – «Полярные кочки»? – спросил я, выбирая подходящий кусок зажаренной на очаге вепревины.
– Это совсем не то, что «Пастушья сумка», – принялся рассказывать шаман. – Лес там чередуется с тундрою, но места там вовсе дикие – не такие, как здесь. Зверя там больше, да и ягод – клюквы да морошки. Две беды в этом стойбище – зима и комары. Зима там не в пример холоднее, чем в Пастушьей сумке. Иной раз по нескольку дней кряду наружу не выходим. А летом огромные тучи комарья налетают, здесь-то их куда меньше, а там облепляют с ног до головы. Но и жильё там получше будет – типи строить и вовсе не надо.
– На теплухах жить будем, – подхватил, как ни в чём не бывало, Снюф.
– Что ещё за теплухи? – спросил я, прожёвывая мясо.
– Это домики такие – вроде как короба с колёсами. Когда-то люди их привезли, которые работали там – травы разные отыскивали, за зверем наблюдали. Да только сгинули они все, а теплухи забросили. Сейчас места эти промеж людей дурными считаются и никто туда не ходит. Далеко в лесу несколько охотничьих зимовок есть, но и охотники на теплухи носа не кажут – боятся. Потому людей на Полярных кочках мы не опасаемся.
Принесли короб с грибами.
– А в самих-то теплухах хорошо, – вступил Глуф. – Лежанок больше. Они в три ряда устроены – так в одной теплухе можно вдесятером спать. А в Пастушьей сумке вдесятером можно было только в Большой хижине спать. Но её медведь разломал, а теплухе никакой медведь не страшен – даже лосю её с места не сдвинуть. Снаружи железо, а внутри всё из дерева. И топить там хорошо – очага нет, но есть людская печка, а она куда как лучше жар держит. И короба железные есть, чтобы припасы хранить. Зимой – прямо на улице, а летом в озеро их в коробе опускаем. Куда сподручнее, чем здесь. Рыбы в озере тьма – щука, лещ, хариус. Здесь-то рыбы поменьше будет. Глуф взял из короба пригоршню грибов, засунул в рот и энергично заработал челюстями.
– А почему люди так боятся подходить к этим теплухам? – спросил я, выбирая грибы.
– Тут вот какое дело, – отвечал шаман с набитым ртом. – Теплухи-то расположены у подножья гор Ху-мэк. А Ху-Мэк – старые горы. Самые старые на Земле. – Я молча поразился тому, откуда болотный гоблин знает этот факт из геологической истории. – Скрыта в этих горах сила – недобрая сила. Всякое под этими горами быть может. Как появились в тех местах человеческие жилища, вышел из горы Каменный человек.
– Вроде как Лесной Бугай, но только в горах? – перебил я.
– Нет. Каменный человек – это другое. – Тихим голосом возразил старый гоблин. – Лесному-то Бугаю одного надо – чтобы всё в лесу на его лад было. Даже с чужаками он злой не бывает, если те в его лесах ведут себя смирно. Можно и грибы собирать, и дичь охотить – главное меру знать да сверх надобности ничего из леса не уносить. Лесной Бугай свою дичь стережёт, а для Каменного человека ты сам дичью станешь. Он злой. Человеку от него спасения нигде нет. Приходит он ночью за человеком и в гору свою забирает. Днём Каменный человек в горе спит.
– В пещере, что ли? – спросил я, чувствуя, как по телу разливается знакомая мягкая, приятная сила.
– Он горе открыться велит, и та открывается. А внутри у него дом. Много там разных камней, до которых вы, люди, больно охочи. Да только Каменному человеку они все без надобности.
– Глубоко он под землю спускается?
– Нет. Глубоко под землёю другие живут – такие, против которых и Каменный человек – что полёвка против медведя. Про них мне не ведомо. Людей-то Каменный человек забирает, а вот нас не трогает. Оттого мы и не опасаемся жить на «Полярных кочках».
Надо сказать, история о страшном Каменном человеке на первый взгляд казалась совершенно неправдоподобной, но к тому времени я уже встречал и Лесного Бугая, своими глазами видел Большую рыбу, которой в прежние времена поклонялись гоблины, да и других чудес повидал немало. Но что там говорить, и сами гоблины были необыкновенными созданиями. Они были представителями не потустороннего, но потаённого мира, который чаще всего бывает сокрыт от человеческих глаз. Между тем, до расставания с моими таинственными знакомыми оставалось совсем недолго. Приготовления были окончены, и теперь все вещи, приготовленные к путешествию, ожидали в углу типи, который оказался вдруг непривычно просторным: шкуры, свёрнутые и перемотанные кожаными ремнями, берестяные короба, небольшие вязанки съестного. Они настойчиво звали в дорогу – и от этого становилось немного грустно. Очаг бросал оранжевые блики то на собранные в дорогу вещи, то на бесстрастные, словно высеченные из камня фигуры гоблинов. Я встал и молча вышел из типи.
Я лежал на диване, закрыв глаза, глядя, как на золотых страницах давно забытых сказок оживают загадочные, неведомые людям существа.

Продолжение следует...

Гоблины. История 6 (продолжение).

Krum-Bum-Bes — Tue, 30 Dec 2014 17:59:49 GMT

Продолжаем...

Рыбалка выдалась неудачной – пара случайных плотвиц, небольшой окунь да сорожка – не хватит и на уху. Надо признать, что рыбу ловить я не умел. Улов свой я выложил в теньке на крыльце – достанется соседскому коту. Затем вошёл, снял пахнущую костром и болотной тиною куртку, стянул сапоги, кинул удилище и сумку со снастью в угол и уселся в старое кресло.
– Не там ты удишь, – послышался скрипучий голос прямо за спиной. – Нечего сейчас в дальние тростники забираться. На ближнем песчаном берегу, у старой сосны, рыбы много больше.
Я вздрогнул и обернулся. Как ни интересно мне было общество гоблинов, но я не любил, когда они без моего ведома пробираются в дом. В углу, спрятавшись за занавеской, сидел вождь племени Глуф. За поясом его торчал верный нож-пила, на шее висело пустое берестяное ожерелье, а единственный глаз хитро поблёскивал. Я был удивлён – ни разу ещё вождь гоблинского племени не навещал меня в моём загородном жилище.
– Что привело тебя сюда, вождь? – спросил я.
Старый гоблин не спеша проковылял к камину, влез на табурет и без спросу взял с полки сигарету из раскрытого портсигара. Движения его казались столь учтивыми, как будто я сам ему предложил, а он после некоторых раздумий согласился. Этот жест показался мне столь человеческим, что я вздрогнул. Закурив, гоблин расселся на диване и проговорил:
– Дело тут вот какое. Пришла пора нам оставить «Пастушью сумку» и на новое стойбище переходить. Места это далёкие: расположены они у подножья Северных гор Ху-мэк (так гоблины зовут Уральские горы).
– Жаль, что вы уходите из наших мест, – смутился я.
– Таких уж и ваших – хмыкнул вождь. – Говорил я с шаманом. Не успеть нам до холодов – они нынче раньше наступят, чем мы ждали.
– Так переждите до следующего года, – с надеждой произнёс я.
– Можно и так… – произнёс вождь. – Но можно и по-другому. Знаю я, что вы, люди, перемещаетесь на больших длинных повозках. Ездят они быстро.
– Железная дорога, что ли? – перебил я его.
– Названия для них я не слыхал. Так вот. Пешком нам к «Полярным кочкам» больше месяца пробираться – не поспеем мы до зимы. А на такой повозке – в несколько дней поспеем. А оттуда уже и до стойбища всего три дня ходу остаётся.
– Полярные кочки… – повторил я. – Так вы, выходит, знаете, что у Земли есть Северный и Южный полюс.
– Не отвлекай меня, – сказал Глуф, – есть там то, что ты сказал, или нет, неважно. Просто слово «Полярный» мы от человека слышали, который в этом стойбище раньше жил, и само стойбище так назвали. Его когда-то люди построили. Нам-то надо, чтобы ты нам помог до этого стойбища добраться, и как раз при помощи этих людских повозок.
– Так что же вы от меня хотите? – рассмеялся я. – Поезда водить я не умею. Или хотите, чтобы я на вас всех билеты купил, усадил в вагон и отправил прямиком в ваше стойбище? Не понимаю.
– А тут и понимать нечего, – с достоинством произнёс старый гоблин. – На повозке мы сами доедем. Только нам надо не ту, что с окнами, а такую, которая с виду вроде как большой бурый короб – такой, который без крыши: мы через верх заберёмся.
– На товарном, что ли? – Удивился я.
Глуф недовольно замотал головой:
– Мы уж даже знаем, где они, бывает, стоят – недалеко от просеки в Ближнем лесу они обычно очереди своей дожидаются. Ты бы только нам указал, на какую повозку сесть, чтобы до Северных Гор добраться.
В нескольких километрах от дома действительно проходила железнодорожная полоса, по которой проходили поезда. По ночам, лёжа в кровати, можно было услышать, как их-колёса тихо-тихо стучат под подушкой, а над тёмными силуэтами елей несётся печальный протяжный гудок. Останавливались они редко, но время от времени замедляли свой бег так, что за них можно было довольно легко зацепиться.
– А я, думаете, знаю, как товарные поезда ходят… Впрочем, ладно, это разузнать можно. Но ты точнее не знаешь, куда вам надо?
Этого Глуф не знал. Пришлось позвать шамана Чуфа. Из беседы с ним стало ясно, что «Полярные кочки», в которые спешили попасть гоблины, располагались где-то в Коми, неподалёку от подножий Северного Урала. Картина постепенно прояснялась, хотя я не мог понять, каким образом гоблинам количеством около сотни удастся незаметно пробраться в товарные вагоны и так же незаметно сойти в нужном месте. И чем больше я проникал в суть замысла гоблинов, тем более нелепой и идиотской казалась мне их затея. Я, конечно, знал об их необыкновенной ловкости и быстроте, но по поводу путешествия гоблинов по железной дороге у меня имелись некоторые сомнения, о которых я и сообщил шаману и вождю. Но в успехе своей идеи они были совершенно убеждены и лишь твердили одно и то же, как заведённые: длинная повозка, «Полярные кочки», горы Ху-мэк.
Наконец, я устал спорить.
–Хорошо, я выясню, когда будет нужный вам поезд и провожу вас к нему, – сказал я.
– Идёт, – согласились гоблины.
Когда я вышел, чтобы проводить гостей, я бросил взгляд на дощатое крыльцо. Я ожидал, что рыбы там уже не будет, потому что, вслед за Глуфом и Чуфом, скорее всего, подоспеет и жирный Нюм, который никогда не отказывал себе в удовольствии сожрать то, что плохо лежит. Но рыба была нетронута.

В отличие от старейшин племени, я прекрасно знал о событиях, что творились в Лисьей горке, и о настроениях, охвативших её население. Вскоре были установлены и виновники. Точнее будет сказать, о виновниках я знал и ранее, и даже был почти уверен, вот только случай воочию убедиться в этом мне до некоторых пор не представлялся. Уверившись же во всём окончательно и наверняка, я решил для начала не сообщать Гуку о поведении его бестолковых подопечных, а попробовать угомонить их сам. Как оказалось впоследствии, очень зря – не следует людям по доброй воле впрягаться в дела гоблинов.
Довольно скоро мне удалось обнаружить штаб-квартиру «тайного общества» – располагалась она на заросшем и обмелевшем речном берегу, в заброшенном, полуразвалившемся лодочном сарае. Сарай был заперт на старинный ржавый замок, но внутрь вёл свежий подкоп. Когда я пробрался внутрь, сарай был пуст, но я отыскал некоторые следы недавнего гоблинского пиршества. Объедков гоблины не оставляют, но куча блестящих осколков посуды и пара переломанных деревянных ложек указывало на недавнее пребывание моих знакомых. Я засел внутри и принялся ждать. Очень скоро послышался едва различимый шорох, затем полоску света в том месте, где был сделан подкоп, накрыла чья-то тень. Через мгновение из-под разрытой стены показалась голова Снюфа. Я кинулся к нему, схватил за шкирку и вволок внутрь. Гоблин, который, несмотря на маленький рост и небольшой вес, физически был значительно сильнее меня, легко вырвался и оттолкнул меня к запертой двери.
– Кто тут мне! – заорал он грозно. Затем Снюф хрюкнул три раза – очень быстро и отрывисто (ни один человек такого повторить не может), и в сарай влетели Нюм, Цук и ещё шестеро молодых гоблинов. Увидев меня, они стихли, но продолжали держаться уверенно. А Снюф даже принялся начитывать мне наставление – на будущее.
– Хорошо, что это ты оказался, – снисходительно поучал он. – А если бы другой человек – что бы нам тогда было делать – видеть-то нас никто не должен! Но ты-то ладно. Это другое дело. Но лучше бы заранее мне сказать. Хотя вообще – можешь заходить. Иногда. Ну, если хочешь… Только смотри, чтобы за тобой никто не шёл. А сейчас давай-ка мы покурим.
Гоблин держался самодовольно и дерзко. Пока он говорил, остальные гоблины одобрительно хрюкали, как бы признавая Снюфа вожаком тайного общества и полностью соглашаясь с его словами. С трудом справляясь с клокочущим у меня в груди бешенством, я протянул ему сигарету и коробок спичек (Снюф питал нездоровую тягу к огню и, само собой, обожал чиркать спичками). Он с наслаждением закурил, затем достал из коробка целый ворох спичек, шумно чиркнул ими разом, поднёс к глазам и принялся зачарованно таращиться на пламя маленького факела. Тогда я спросил – лукаво, даже немного заискивающе:
– Скажи пожалуйста, Снюф, – начал я тихим голосом, – зачем вы здесь собираетесь?
– Да так… – уклончиво ответил гоблин, – разговариваем, едим вот иногда. – Остальные гоблины тихонько подхрюкивали, шевеля челюстями и кивая.
– А скажи мне вот ещё что, Снюф, – спросил я. – Почему вы вдруг решили бывать здесь, а не в стойбище? Ведь этот сарай – он совсем недалеко от деревни людей. Разве вы не опасаетесь встречи с кем-то из местных жителей? – Вопрос был не очень хороший. Гоблин замялся.
– Так мы… тихонечко. Люди-то все… в деревне, – замямлил он. – А мы… вот здесь. Нам здесь хорошо… а людей здесь нет… Да и мы же скоро уйдём. Стойбище-то на «Полярные кочки» перенесём. Вот, пока не ушли – решили сюда иногда приходить. Про «Полярные кочки»-то хоть слышал? – Снюф попытался перевести тему, но остальные его замысла не поняли.
– Нас Глуф стал заставлять картошку в поле выкапывать, – заныл Нюм. – А мы не хотим. Потому что мы охотиться должны. А на поле нам выходить не хочется. Потому что это… опасаемся мы людей… Не нужно это…
– Я-то тоже ему сказал – на поле лишний раз выходить нечего… – принялся развивать мысль Цук, который недавно был принят в охотничий отряд и тоже получил право совещательного голоса. – Запасов, говорю, у нас хватает, так чего лишний раз племя опасности подвергать. – Неприметнее надо нам быть, говорю.
В сарае было темно. Может быть, поэтому они не заметили, как меня начинает колотить тяжёлая, крупная дрожь. С двух сторон, огромными ушатами прямо в мои уши заливали отборнейшее, дичайшее, несусветнейшее враньё. И кто? Гоблины! Слабоумные болотные дикари! Но и в этот раз я сдержался.
– А скажи мне, пожалуйста, теперь ты, Нюм, – ласково обратился я к толстому гоблину. – Что вы кушаете, когда собираетесь здесь, в этом сарае?
Вопрос был совсем уже неудобный. Задай я его Снюфу, тот бы попытался уйти от ответа, сказать, что забыл, перевести тему или просто наврать что-нибудь. Но только не жирный Нюм, который думал о еде каждую минуту и каждую секунду. Он тут же уверенно протараторил:
– Вчера сметаны миску, кринку молока, несколько хлебов, полкурицы вот ещё на пне в лесу взяли. А сегодня не знаю ещё, что оставят. Так-то я пирогов бы поел, или блинов – лучше всего со сметаной и мясом.
– Правда? Очень вкусно, наверное!
– Так-то да. Но вот молоко, мне кажется, водой разбавляют. Неправильно это, – чистосердечно прохрюкал Нюм, но тут же смолк, поняв, что сказал чуть-чуть лишнего.
– А где вы берёте сметану, курицу, молоко? – спросил я настойчивее.
Нюм молчал. Я взглянул на Снюфа, который продолжал таращиться на огонь. Глаза его постепенно увеличивались, шерсть на загривке вставала дыбом. Спички в его руку погасли и расползлись тонкими чёрными лепестками. Он понял, что пропал.
– Мы… рябину едим… – тихим-тихим дрожащим голосом проговорил он. Люгушек вот ловим – от огорчения он трясся и путал буквы в словах.
– Так рябина-то ещё не поспела, – заметил я. – Она ещё горькая. – Я торжествующе повысил голос. – А скажите-ка вы мне, гоблины, вот какую вещь. Не взяли ли вы в последнее время скотскую моду лазать в деревню, издеваться над её жителями, бить посуду… – меня уже серьёзно потряхивало, каждое своё слово я выарывал и сопровождал ударом кулака о стену сарая. – Мучить скот! Пугать людей в лесу! – Кто навалил корове на голову?! Это каким же надо быть идиотом, чтобы догадаться!?
Тут Снюф проделал следующий фокус. Он неестественно вывернул шею, конвульсивно проглотил зажжённую сигарету, закатил глаза, свалился на пол и замер.
– Так мы уйдём же скоро! – пытался объяснить Нюм. – Если бы не это – мы ни в жизнь бы не стали ничего этого делать!
– Ничего мы не делали! Не делали ничего! – верещал с пола Снюф, который, увидев, как все неблаговидные деяния всплывают на поверхность, тут же очнулся, чтоб хоть как-то попытаться спасти положение. Остальные гоблины были в замешательстве – половина из них уже улизнула, прочие же безмолвно мялись с ноги на ногу.
– А м… а мы… – продолжал Нюм, – знаем, что если нас будут люди искать, а мы-то уже уйдём… в кочки!
– Нет! Нет! Нет! – остервенело выл Снюф. – Я не знаю, почему он это говорит! Мы ничего такого не делали! Ху-у-э-э-э-э!
Мне даже стало немного жаль его.
– Да ладно, успокойся! – примирительным тоном сказал я. – Я не буду ничего рассказывать Гуку, если ты честно признаешься, что это вы учинили весь этот бардак в Лисьей горке. Я же сам видел, как вы пробрались в дом, и всё, что вы вытворяли там, тоже видел.
Снюф, который секунду назад бился в истерике, тут же поднялся с земляного пола и успокоился.
– Ничего не скажешь? – очень серьёзно спросил он.
– Обещаю. Так вы делали или не делали?
– Мы не делали.
– Значит, скажу! – с улыбкой заявил я (хотя ничего никому говорить я не собирался). Или сознайся, что это вы все эти дела натворили.
– Не надо ничего Гуку говорить! – взмолился гоблин.
– Так делали или не делали?
– Не делали.
– Ну, всё, тогда я скажу.
– Так мы не делали! Ты что, скажешь, что мы делали, если мы не делали? Почему ты такой злой? – В его голосе слышались нотки упрёка.
– Послушай, Снюф, и вы, гоблины. Я ещё раз вам говорю, что не собираюсь ничего рассказывать Гуку и Глуфу. Потому что от этого никому не лучше. – Гоблины радостно захрюкали и закивали головами. – Я только хочу, чтобы вы сейчас честно признались, делали вы эти нехорошие дела или не делали. Можете вы мне (мне, а не Гуку), об этом честно сказать? Только честно.
– Можем, – вновь обретая уверенность, прохрюкал Снюф. Нюм закивал.
– Очень хорошо. Так делали вы или не делали?
– Не делали.
– Хорошо, не делали, – сдался я. – Но вы можете пообещать, что вы и впредь не будете вредить людям, делать им пакости вообще появляться возле их жилищ? И лучше бы здесь не собираться – всё-таки, деревня рядом, люди. Сможете? – с надеждой в голосе спросил я.
– Конечно, сможем, – отвечал, приободрившись, Нюм.
– Но мы и раньше ничего такого не делали, – добавил Снюф.

***
На следующий день гоблины не только появились в лодочном сарае, как ни в чём ни бывало, но и приволокли откуда-то ружьё и потрёпанную кожаную сумку с патронами. Последнее обстоятельство показалось мне нехорошим знаком.
– Где вы это взяли? – поинтересовался я.
– Нашли, – легко соврал Снюф, ковыряясь с затвором, – да как же тут заряжается?
– Да ладно!
– Мы в лесу охотников увидели, – принялся объяснять Нюм, – а они напились пьяные и заснули. Мы у них одно ружьё и взяли. Но это не деревенские – в деревне таких людей нет.
– Да как его открыть-то? – заволновался Снюф, тщетно пытаясь разломать ружьё об голову Нюма.
– Зачем вам ружьё? – настойчиво спросил я, пытаясь вырвать оружие у гоблина. Но Снюф, казалось, пропустил вопрос мимо ушей. Он мёртвой хваткой вцепился в приклад, отстранился от меня и продолжал изучать ружьё.
Это были уже не шутки. Ружьё, украденное у городских охотников, могло дорого стоить жителям деревни, да и самим гоблинам. Я растерялся. Рассказать обо всём Гуку? Но как же в таком случае быть с ружьём? Медлить тут было нельзя – чорт знает, каких дел гоблины могли наворотить, останься они с оружием хотя бы на пару часов. Ружьё надо было отобрать немедленно, но расстаться с ним гоблины (и главным образом Снюф) были не готовы.
– Постреляем и выбросим, – зло буркнул Снюф. Беспокойство его нарастало. – Чего оно не заряжается-то!
– Послушай! Когда охотники обнаружат, что у них украли ружьё, они полгорода поднимут на ноги. Сюда приедут люди. Много людей. Они будут искать пропажу, но вместо этого найдут стойбище, а в нём вас. После этого у вас начнутся неприятности. Не говоря уже о том, что об этом узнают старейшины племени (Снюф сглотнул). Но если ты сейчас отдашь мне ружьё, я отыщу тех охотников и устрою всё так, что это они будут виноваты в том, что разбросали где попало оружие, потому что перепились и не уследили. После этого они меня отблагодарят, а уж я (тут я взглянул на Нюма) – раздобуду вам свинины и говядины с рынка. Ни Гук, ни Глуф, естественно, ничего не узнают.
– Забирай! – уверенно сказал прельщённый Нюм и потянулся к оружию.
– Не отдам! – одновременно с ним крикнул Снюф. Голос его дрожал, он крепко ухватил ружьё двумя руками. Гоблины посмотрели друг на друга пустыми глазами. В следующее мгновение они яростно сцепились, вырывая друг у друга ружьё. Нюм был крупнее и сильнее физически, но всякий раз, когда ему удавалось разжать пальцы Снюфа, тот ловко перехватывался и ещё крепче вцеплялся в ружьё. Друзья с визгом и злобным рявканьем покатились по полу. Возможно, в пылу схватки кто-то нечаянно снял ружьё с предохранителя, – в сарае прогремел оглушительный выстрел.
– Тах! – облачко пыли взвилось прямо у моих ног. Ноздри защекотал приятный запах пороха. Ошарашенные гоблины прекратили драку и выронили ружьё.
– А-а-а-а! – восторженно заверещал Снюф. – А-а-а-а!!! А-а-а-а!!!
Нюм, безмолвствуя, сидел на полу и таращил глаза.
– Вы что творите, гады!? – вне себя от бешенства заорал я, отбрасывая Снюфа ногой и выхватывая ружьё. Гоблины молча таращились на меня. Казалось, внезапный выстрел выбил из них это временное помешательство, и теперь произошедшие события виделись им в совершенно ином свете.
– Ну, вот и хорошо, – произнёс я с облегчением. – Ружьё я забираю. А вам советую убираться отсюда – на выстрел могут люди прийти.
– А мясо-то когда принесёшь? – спросил меня Нюм.
Я не ответил. Повернул рычажок затвора и вытряхнул гильзу на земляной пол. Снюф, глядя на это, удивлённо выпучил глаза и весь затрясся. Я же подхватил патронташ, выбрался из сарая и зашагал в сторону дома. Несколько раз я останавливался и настороженно вслушивался в шелест прибрежной осоки. Всё было тихо.
Через полчаса я отворил дверь и вошёл. Заперев за собой замок, я отнёс ружьё наверх, обмотал старыми тряпками и спрятал под кровать. Туда же я закинул патронташ, прикрыв его старою наволочкой. Только после этого я вздохнул с облегчением. Теперь, вроде, всё нормально. Я рассчитывал отправить гоблинов к их новому месту стоянки, а уж потом спокойно заняться возвращением ружья его незадачливому владельцу.

Продолжение следует...

Гоблины. История 6 (Начало).

Krum-Bum-Bes — Tue, 30 Dec 2014 17:58:25 GMT

Подходит к концу 2014 год. Заканчивается и наше повествование о гоблинах.

– Что-то они совсем мало нам оставили, – недовольно промямлил Нюм, беря в руки тяжёлый глиняный кувшин, почти до краёв наполненный молоком. – Кто мы, по-ихнему, – полёвки?
– Как-то и правда немного, – согласился Снюф. – Тут нам не хватит. И это они нам за то, чтобы мы им посуду не били?
– Так не пойдёт, – обиженно согласился Нюм. Он сложил губы воронкой и мгновенно втянул в себя с поверхности молока толстый слой сливок. – Водой, что ли, разбавили? – с сомнением произнёс он, насупившись.
– И пироги где? – не унимался Снюф. – Вон, на Тюменщине нам всегда к молоку и пироги оставляли. Какие хочешь, были – курники, с клюквой, с грибами. А тут хоть бы каши миску! Эй! Погоди, мне-то оставь! – Он кинулся к Нюму, присосавшемуся к молоку и принялся что было сил тянуть у него кувшин. Нюм мычал что-то неопределённое, пускал пузыри, но кувшин не отпускал.
– Да что ты! Дай хоть глотнуть! – взмолился Снюф. Но Нюм, казалось, оглох. Он энергично хлебал из кувшина, задрав голову кверху. Молоко стекало по морде гоблина и капало на пол. Наконец, он опустил кувшин и Снюф покатился кувырком в угол.
– Ничего же не оставил! – заверещал он.
– Я остановиться не мог, – оправдывался Нюм. – Говорил же тебе, первым пей!
– Ничего ты мне не говорил! – рассердился Снюф.
– Да просто молока мало нам оставили! – возразил жирный гоблин, облизываясь.
– Что верно, то верно… – согласился Снюф. – Ну ладно, – прохрюкал он. С этими словами он что было сил саданул кувшин об стену, и тот со звоном разлетелся на куски. Рябая корова, стоявшая рядом, испуганно отпрянула. Гоблин зловеще хмыкнул.
– Так… – сказал Снюф, подходя к ней. – Вот мы сейчас… Он неспеша принялся карабкаться на корову, пыхтя и приговаривая. – Пирогов они пожалели… ну, ничего… зато мы им теперь…
– Молоко-то, судя по всему, ещё и разбавили, – ввернул Нюм.
– У тебя они молоко берут? – злобно процедил Снюф, забираясь корове на голову. Животное тревожно замотало головой, чтобы стряхнуть назойливое существо. – Чего так мало молока?
– За рога держись! – присоветовал сидящий на заднице Нюм.
Снюф ухватил корову за рога и орлом раскорячился на его широком лбу. Почуяв недоброе, животное замычало протяжно и жалобно.
– Пеструшка! – встревоженный голос раздался за стеной. Послышались приближающиеся шаги.
– Быстрее давай, – поторопил Нюм.
– Сейчас… – натужно закряхтел Снюф… ы-ы-ы!.. Ух! – Гоблин обильно справил нужду на голову перепуганному животному, проворно соскочил на землю и оба кинулись наутёк, перехрюкиваясь на бегу. Они скрылись из поля зрения и ненадолго задержались, притаившись за поленницей дров, чтобы послушать, как над ночной деревней несётся звонкий девичий визг. Гоблины не удержались и ответили дружным нечеловеческим рёвом.
В домах начали загораться окна.

Тут вы, конечно, возмутитесь и спросите: «Для чего Снюф и Нюм забрались в жилище человека? С какой стати им полагалось молоко? Почему это гоблины, обыкновенно ведущие скрытную жизнь среди болот, вдруг так распоясались?»
Ну что же, придётся рассказать обо всём по порядку.
Деревня наша зовётся Лисья горка. Располагается она на небольшой возвышенности, вдали от города, в окружении лесов и болот. Деревенька-то у нас старая, и люди, живущие в ней, не то, чтобы неумные, но малограмотные, и потому суеверные.
Прошёл как-то в Лисьей горке слух, что завелась в тех краях нечистая сила. Была она не очень-то злобная, но, прямо сказать, неприятная. То у кого-то из местных снедь из чулана уволокёт, то скотину в хлеву напугает, а то проберётся ночью в дом и всю посуду переколотит. Иной раз и на пастбище проберётся, коров в лес загонит, поди потом, отыщи их да собери. Не стало спасу от неё и в лесах. Иной раз пойдёт кто из местных по грибы, а оно как завоет, заухает на разные лады. Человек, понятное дело, подальше от этих недобрых голосов уходит, а оно путает его, в топь заведёт, или в непролазную глухую чащобу. Впрочем, дело всякий раз обходилось благополучно: проплутав ночь по лесу, путник возвращался целым и невредимым. Корзина с грибами была потеряна, а сам путник был весь в колючках и болотной тине, напуганный и измотанный до полусмерти, но зато живой. Но козни нечистых становились всё чаще и всё более докучали жителям Лисьей горки.
Повадки и образ жизни нечистой силы наводил на мысли о двух известных сказочных существах – лешем и домовом. Описания каждого из них, впрочем, расходились весьма существенно.
Одни говорили, что тот, кто путает их в лесу (зовут его в здешних краях «Лешак») имеет вид огромного обезьяноподобного человека, покрытого шерстью. Другие уверяли, что видели, как у старого, поросшего мхом и поганками трухлявого пня вдруг открылись глаза, и появился оскаленная зубастая пасть, третьи уверяли, что леший – это большой зверь, с облезлой шерстью, ходящий на двух лапах – не то волк, не то медведь. Не сходились между собой и описания пакостника-домового, именуемого здесь не иначе как «Дедушко». Некоторые и правда описывали его как маленького, покрытого шерстью старичка с собачьим хвостом, лягушачьими глазами и длинной седой бородой, который появляется в сопровождении дюжины крыс. Иные уверяли, что домовой похож на куницу, но значительно крупнее любой из когда-либо виденных куниц. По описанию третьих выходило что «Дедушко» выглядит не иначе, как большой чёрный петух, влетающий через печную трубу. Большой ясности эти описания, впрочем, не вносили, и свидетельствовали лишь о том, что никто этих злокозненных созданий не видел, а сами описания – лишь плод разыгравшегося воображения. Деревенский люд, впрочем, винить нечего: жизнь среди лесов и топких болот – это совсем не то, что проживание в сверкающих огнями многолюдных городах. Здесь воображение работает совсем иначе, рисуя вроде бы необъяснимые, а порою и жуткие картины. Картины эти возникают из тёмной глубины веков, выходят из потаённых кладовых разума, в которых под замками памяти дремлют языческие боги и чудища. Поэтому то, что для городского жителя является бредом больного воображения, для деревенского человека может показаться внезапно открывшейся несомненною истиной. Да и то сказать, ещё неизвестно, как бы повёл себя горожанин, окажись он в такой истории.
Ну, да это не суть. Словесное описание в данном случае и не имеет большого значения, не говоря о том, что одно сверхъестественное существо, по преданиям, может представать людям в разных обличиях, наводить морок, а то и вовсе становиться невидимым. Куда важнее было понять, как с этой нечистой силой быть дальше. И на этот счёт в народе имеется два противоположных мнения. Мнения эти, надо сказать, не борются друг с другом, а весьма гармонично сосуществуют в нашем сознании.
Согласно первой традиции, никакой «нечистой» эта сила не является, а представляет собой лишь духов и созданий природы, живущими бок о бок со зверьём, птицами и человеком. Нрав у них не злокозненный, и они могут стать как добрыми покровителями для человека, его полей и скота, так и сущим проклятьем (особенно, если этих существ рассердить). Понятно, что в этом случае их надлежит не побеждать, а задабривать, оставляя различные подарки (как правило, угощения). Подарки эти оставляются на лесных пнях, возле пастбищ, в хлеву – везде, куда, по мнению людей, заглядывают неведомые создания. Разумеется, подарками дело не ограничивается – жизнь на лоне природы сопровождается множеством таинств, заклинаний и обрядов. Обряды эти могут принимать форму грандиозных празднеств, а могут быть и вовсе неприметными – иной раз и сам человек не понимает, зачем делает то или иное, даже не подозревая о том, что творит древний языческий ритуал. Но об этом в нашей истории мы говорить не будем. Конечно, никакого деревенского схода по этому случаю не собирали – в Лисьей горке больше своим умом жили, но всё же почти в каждом доме люди взяли себе за правило – оставлять незваным гостям миску молока, краюху хлеба или же то, что подавалось в тот день к обеду (чтобы не обидеть «Дедушку»).
Согласно второй, более поздней традиции, все неведомые силы, существующие вне понимания и ведения человека, почитаются нечистыми. Они предстают в виде злобных демонов, день и ночь измышляющих и строящих людям гадкие пакости и козни. В соответствии с таким пониманием с нечистой силою необходимо бороться. Побеждать её следует при помощи креста, святой воды и молитвы.
Позвали священника из ближайшего села. Тот освятил несколько домов и провёл молебен. Батюшка был человеком образованным, но при этом простым и скромным. Он признался, что совершённые таинства могут и не дать никакого эффекта, если нечистая сила по каким-то причинам их не убоится. Зашла речь и о том, не является ли грехом оставлять нечистой силе подношения и не следует ли вообще прекратить задабривать бесовщину яствами. На это священник посоветовал оставить всё так, как есть, и продолжать оставлять угощение неведомым гостям – на всякий случай.
Нет сомнений, что вы давно уже догадались, куда вели следы загадочной и злокозненной «нечистой силы» – единственно в стойбище «Пастушья сумка», где обретались виновники поднявшейся паники и зловещих слухов – гоблины. Нет нужды также говорить о том, что главными лиходеями в этой истории были гоблины-охотники – проказник Снюф и обжора Нюм. Именно они, собрав тайный кружок «единомышленников», в число которых входил и молодой и юркий гоблин Цук, куражились над деревенскими жителями: громили сараи, колотили по ночам посуду, мучили скот, заманивали незадачливых путников в лесные дебри, ухали на чердаках, орали под окнами и учиняли прочие бесчинства. Общество это было настолько хорошо организованным, что даже предводитель охотников Гук не догадывался о его существовании и делах. Дела эти, прямо скажем, недобрые, гоблины находили одновременно и приятными, и полезными. Приятными они были потому, что гоблины – существа по своей природе непоседливые, озорные и склонные к разрушению. Далеко не все из них чтут законы Беличьих шкурок. Полезность же связана с тем, что, творя людям пакости, гоблины не только не получали никакого наказания, но и поощрялись такими угощениями и лакомствами, которых не попробуешь в гоблинском стойбище. Дары преподносились совершенно добровольно, и даже с благословения священника! Оставляя на приметном месте угощения, люди зачастую произносили короткую обрядовую речь, приглашая «Лешака» или «Дедушку» отведать кушанье. Успех гоблинского террора обеспечивался ещё и тем, что старейшины племени – Глуф, Гук и Чуф, ничего не знали о слухах и настроениях в деревне. Надо сказать, что старейшины пребывали в благодушном неведении вплоть до последнего дня существования городка «Пастушья сумка». До людей им дела не было – не лезут в дела племени, да и ладно.
В один из вечеров я допоздна засиделся в гостях у моего доброго знакомого – вдового лесника, который жил вдвоём с семнадцатилетнею дочкой. Покинув их, я пошёл, было, домой, да услыхал в хлеву странные звуки – возню и знакомое хрюканье. Припав глазом к небольшому отверстию в стене, я и стал свидетелем сцены, описанной в начале этой истории.
Впрочем, шкодное поведение гоблинов не было ни случайным, ни внезапным.

Гоблины ведут кочевой образ жизни – каждые пять-десять лет они снимаются с обжитых мест, сворачивают стойбище, берут с собой нехитрые пожитки – звериные шкуры, орудия (чтобы не перегружать себя, оставляют только каменные наконечники), посуду из глины и бересты – и отправляются в путь. Миграция происходит, как правило, в конце лета либо в начале осени, для того, чтобы было время отстроить типи, вырыть землянки и сделать кое-какие запасы к зиме. Хотя первый год на новом месте всякий раз оказывается самым тяжёлым. Старое стойбище они разрушают, а следы его скрывают столь тщательно, что незнающий человек ни в жизнь не поймёт, что на этом месте была стоянка гоблинов.
Гоблины, о которых идёт здесь речь, не единственные в мире – есть и другие племена, хоть их и немного. Племена стараются избегать друг друга, пока не настанет черёд обмена кху-тэк – жителями племени. Делается это для того, чтобы избежать кровосмешения и связанных с ним вырождений и уродств. Впрочем, обмен удаётся провести редко, а сразу после него каждое племя идёт своею дорогой. Потому у каждого гоблинского племени есть, как правило, ограниченное количество мест для проживания и свои маршруты для перехода – новые стойбища возникают нечасто. Происходит это лишь в тех случаях, когда племя разделяется или возвращение на старое место оказывается невозможным, потому что его занял человек. Чаще же гоблины возвращаются в те места, которые они покинули 20-30 лет назад. За это время старые стоянки порастают бурьяном, заново заселяются зверем и птицею.
Стойбища гоблинов располагаются, как правило, довольно далеко друг от друга, поэтому гоблины, навьюченные скарбом, двигаются быстро, ловко пробираясь скрытными тропами через топкие болота, непроходимые кустарники да лесные чащобы.
Миграции их не связаны с возрастом гоблинов и с появлением у них потомства. Насколько мне известно, живут гоблины довольно долго – немногим менее двухсот лет. Потомство же способно заниматься собирательством и начинает постигать мастерство охоты уже по достижению пяти-шестилетнего возраста. Размножение гоблинов осуществляется весьма беспорядочно, как и у людей, потому гоблинята нарождаются в любое время года. Происходит это, впрочем, нечасто.
Вот и нашим гоблинам пришла пора перебираться на одно из своих прежних стойбищ. Городку «Пастушья сумка» оставалось жить всего ничего, а, как выяснилось позднее, ему было суждено исчезнуть с лица земли навсегда. Но мы пока не будем торопить события, заметим лишь, что именно с грядущим переходом и были связаны перемены, произошедшие в поведении некоторых гоблинов. Перемены эти произошли не в лучшую сторону. Отсюда-то и поползли по Лисьей горке слухи о нечистой силе.

Продолжение следует...

Гоблины. История 5 (окончание).

Krum-Bum-Bes — Sat, 20 Dec 2014 07:04:06 GMT

Я разжёг камин, уселся в кресло и принялся рассматривать свой трофей, подаренный мне Глуфом – огромную медвежью лапу. Рыжие отблески языков пламени играли на чудовищном орудии убийства, созданном Природой. В тепле дома лапа начала оттаивать. Косматая шерсть медленно шевелилась, на ней проступали мутные капли воды. Огромная чёрная «ладонь», покрытая грубой, толстой чёрной кожей, разжималась и растопыривала когти, длинные, словно финские ножи. Отложив лапу, я налил себе чашку чаю и закурил, протягиваясь к камину.
Закрывая глаза, я вспоминал свой поход к гоблинам, его смешные, а порой и кровавые события – жирного Нюма, убегавшего от сороки и спрятанные в берлоге беличьи шкурки, весёлого старика Сорокопута, который так ловко обхитрил гоблинов, притворяясь глухим, и погибших в схватке с чудовищем Тюпа и Цупа. За окном было лишь начало января.
– Весёлая будет зима, – пробормотал я, закрывая глаза и кутаясь в старенькую шинель.
– У-э-э-э-э! –раздалось за окном.
Я вздрогнул. В камине весело потрескивали дрова, в трубе еле слышно гудел ветер. Ну, конечно, ветер.
– У-э-э-э-э! – повторилось громче. Я почувствовал, что руки мои перестают меня слушаться. Поборов ужас, я кинулся в тёмную спальню, едва заметно приоткрыл штору, растопил дрожащей ладонью замерзшее стекло, посмотрел в окно – и остолбенел. Хребет мой сжали когти ужаса: я увидел, как в свете луны, прямо под моим окном на двух лапах шагает огромный, чёрный медведь, задирая голову и глухо ворча. Он заметил, что я за ним наблюдаю, посмотрел прямо на меня и совсем по-человечески сделал жест лапой, как бы приглашая выйти во двор.
От страха у меня подкосились ноги. Сползая на пол, я почувствовал, что теряю сознание.
В следующую секунду я уже стоял у двери, уставившись в глазок. Несколько мгновений я видел лишь непроглядную черноту ночи. Вдруг из тьмы выплыла огромная отвратительная морда, покрытая густой свалявшейся шерстью. Маленькие жёлтые глаза, всаженные глубоко в массивный, широкий череп, уставились на меня неподвижно, с выражением недоброго ожидания. Огромные ноздри беззвучно раздувались, но, несмотря на лютый холод, пара от дыхания чудища не поднималось. Существо стояло прямо за дверью. Словно загипнотизированный, я потянулся к замку и уже повернул ключ, чтобы открыть дверь ночному гостю. Но какая-то сила удержала меня. Я помчался в комнату, схватил огромную лапу, оставленную возле кресла, стремглав кинулся с ней на чердак. Широко распахнув небольшое чердачное оконце, я как можно дальше зашвырнул страшный подарок в ночную тьму и поскорее захлопнул окно. Затем, стараясь ступать едва слышно, вернулся в комнату и, сжимая дрожащей рукой леуку, просидел до утра.
Я очнулся, когда за окнами было совсем светло. С утреннего неба валили пушистые хлопья снега. Я отыскал в себе силы, чтобы подняться, и, всё ещё сжимая в руке финский тесак, подошёл к двери. Не решаясь заглянуть в глазок, я широко распахнул дверь. На крыльцо падали огромные, пушистые хлопья снега. Я спустился по ступенькам, вышел во двор, подошёл к дому с той стороны, где было чердачное окно. Лапы там не было. Не было и следов страшного ночного гостя. Тогда я вернулся в дом, повалился на кресло, и сознание моё тут же окутала плотная, уютная пелена.

В то утро мне приснился необыкновенный сон. Я видел бескрайнее, туманное поле, на котором тихо лежал одинокий солдат Уильям Блейк. Он спал тяжёло, беспокойно, пролетая сквозь тёмную бездну. Усталая рука уронила наземь древко копья. Вокруг него громоздились тела убитых, неведомых чудищ, а также несколько тигров и львов.
Потом духи сна перенесли меня на огромную, древнюю башню. На вершине её находилась небольшая площадка. Там, на тяжёлом каменном табурете, восседал Призрак Блохи. В облике его не было ничего общего с мелким, ничтожным насекомым: став призраком, Блоха обрела черты крупного, атлетически сложенного человека – почти великана. И всё же, несмотря на пропорциональное, ладное телосложение, вид его был безобразен: кожа неестественного медного цвета, покрытая бесформенными пятнами, хребет резко выдавался наружу и напоминал спинной гребень, а из человеческого рта безвольно вываливался толстый раздвоенный язык. Глазами, полными ужаса и отчаяния, Призрак глядел в старый, перепачканный ночной горшок, который держал в руке. Горшок был пуст. Угреватое лицо Призрака приобретало страдальческие черты, его нижняя челюсть беззвучно вздрагивала. Наконец, одинокая слеза идиота с мягким, мелодичным плеском упала на медное дно. Тихий звук неожиданно начал разрастаться в холодном воздухе, и ветер порывами вознёс его вверх, словно лёгкий лепесток. За одинокой слезой последовала ещё одна, затем ещё и ещё. Падая, они тихо перезванивали, и звуки эти, также разрастались, обретали силу, сливались друг с другом, поднимались всё выше и исчезали в космической бездне. Казалось, в ночном небе распускаются неведомые, диковинные цветы.
Огромное, безобразное существо, жалкое, несмотря на свой исполинский рост и нечеловеческую силу, безудержно рыдало, проливая слёзы в ночной горшок. На одинокую башню уставились звёзды – они молча смотрели на то, как плачет Призрак Блохи, и удивлённо слушали всплески слёз, которые теперь напоминали звуки арфы. Они, словно тонкие нити, причудливо вплетались в тихую, прекрасную музыку.
И тут я понял – в ночном небе звучала музыка «Одинокий лепесток розы».
А за окном с мягким шелестом падал снег, заботливо кутая в белые перины сонную землю, уставшую от летних забот.

На этом история заканчивается.

Гоблины. История 5 (продолжение).

Krum-Bum-Bes — Fri, 19 Dec 2014 14:54:49 GMT

Когда я очнулся, огоньки факелов стремительными скачками убегали вдаль, то теряясь за ветвями деревьев, то снова выплывая из темноты. Они становились всё меньше и, наконец, скрылись.
Вокруг не было ни души. Кое-как я поднялся. Плотный овчинный тулуп смягчил удар: кости были, вроде бы, целы. Я отшвырнул обломок рогатины, которая развалилась напополам, и принялся медленно, без цели шататься среди сонных деревьев. Невидимые тиски немного ослабили хватку и я почувствовал, как лёгкие наполняет тонкая струйка спасительного холодного воздуха. Таиться было более нечего, и я закурил. Не чувствуя собственного тела, я полз, пошатываясь, по тёмному ночному лесу, по пояс проваливаясь в снег (снегоступы мои слетели от удара). Достав леуку, я размахивал им, лупил по деревьям, но движения мои были вялыми, а удары – слабыми и безобидными удары.
Почувствовав прилив сил, я принялся выкрикивать известные мне слова и звуки языка гоблинов:
– Хэ-э-э-э… Тху-у-у-у-к… Э-э-э-э-э-эу!.. Кху-тэк!..
Голос мой прорезал мертвенную ночную тишину, теряясь в ледяных коридорах леса.
– Тхэээ… Тух…-тэх-хэ-э-э-эк!... Э-э-э-у!... – бормотал я, ударяя тесаком по деревьям и срубая с них небольшие кусочки коры.
Но тут силы вновь оставили меня, я упал, увязнув в снегу, и обхватил руками дерево.
Под веками расползалась жёлтая паутина. Пронзительный писк в голове прекрывался пульсирующим низким гудением. Я открыл глаза и гудение сменилось завыванием ветра. На миг мне показалось, что ко мне приближается высокая женская фигура, одетая в белоснежное одеяние. От неё веяло холодом. Полы савана колыхались на ветру и со свистом разлетались лёгкой позёмкой. Ледяные иглы пронзали руки и ноги. Прилагая огромное усилие, я потряс головой, снова поднялся, но снег под моими ногами провалился, вместо неё открылась чёрная яма, в которой я тут же оказался. Яма была неглубокой. Я лежал в абсолютной темноте на чём-то мягком. Пошарив рукой, я нащупал охапки жухлой травы, сухие ветви, мох и какую-то ветошь.
– Х-э-э-э-у… – вырвалось у меня из груди. Словно в бреду, я принялся хватать всё, что попадало мне в руки и вышвыривать из ямы. Наконец, тьма поглотила мой разум. Всё стихло.

Что было дальше, я помню смутно. Яркий, слепящий свет бил в глаза, пронзал невидимыми шипами. Маленькие цепкие руки волокли меня через лес. Очертания деревьев то возникали, то снова исчезали, оставляя под веками яркие алые всполохи. Хрюкающие голоса тараторили что-то про шкурки, но звучали словно где-то в отдалении.
Я очнулся в типи Гука, на мягкой лежанке из шкур. Надо мной склонилось несколько гоблинов-охотников и шаман. Лицо старого Чуфа сжималось, образуя множество мелких морщин, зубы были оскалены, а жёлтые глаза превратились в две узкие искрящиеся щели. Он сиял от счастья. Возле моей лежанки находилась небольшая деревянная подставка с нехитрой гоблинской снедью: пара очищенных балыков сушёной рыбы, полоска вяленого мяса и глиняная посудина с отваром из трав и ягод шиповника.
– Крепко тебе вчера досталось… – сказал Гук. –
Я приподнял голову, но тут же бессильно уронил её на шкуры.
– Что вчера было?.. Где медведь?..
– Завалили мы медведя… проговорил Гук, впрочем, без особого удовлетворения. – Вот как дело было…
Медведь этот и взаправду непростой оказался. Берлогу-то он себе смастерил, да только спать в ней до весны не собирался. Нет-нет, да и просыпался, выходил куда-то по своим делам. А что за дела у него в эту пору – мне неведомо. Для простого-то медведя зимой бодрствовать – верная смерть. Берлогу он себе под корнями большой ели построил, да такое дерево выбрал, чтобы корни у него мудрёно в землю врастали: был в них как бы потайной лаз. Через него-то медведь и выбирался. Ну, да это дело прошлое – больше-то уж не выйдёт проказничать. – Гоблин хмыкнул. – В ту ночь он, видать, почуял – продолжал Гук, – что мы к нему наведаться собрались, да и выбрался из своей берлоги. Взобрался он на ель – гостей поджидать. Ну, дальше ты помнишь, как он аккурат на Нюма прямо с дерева рухнул. – Сделав усилие, я приподнялся на лежаке – с другой стороны очага на шкурах лежала знакомая мне фигура. Нюм, казалось, спал – он ворочался и хрюкал, время от времени подёргивая ногами. – Мы тут же рогатины похватали – и на него. Облепили медведя со всех сторон. Простого-то медведя мы давно уже одолели, а этот, видать, покрепче оказался. У половины наших рогатины вмиг переломал, раскидал нас, как шишки, да к стойбищу кинулся – смекнул, видать, что охраны там немного осталось. Опомнились мы – и за ним. Только он-то порезвее нас. Пока мы в стойбище поспели, он уж успел там делов натворить. Три типи разрушил, Тюпа с Цупом заломал. – Гук помолчал. – Никакая деревянная рогатина его взять не могла. Раскрутил я пращу, прицелился, выхлестнул ему глаз – да что толку? Медведь-то ещё больше взбесился, по стойбищу принялся метаться. Тут уж его удержать совсем мочи не было. Что делать – схватил я щучий посох и снова за медведем. Кинулся он к Большому типи. Мы с Гнуфом – внутрь, чтобы там его встретить и, когда морда медвежья внутрь сунется, дрекольё аккурат в глотку вогнать. Да он, видать, это смекнул, и на крышу полез, вместо того, чтобы через дверь войти. А медведь-то жирный, тяжёлый – крыша-то, хоть и льдом укреплена, а так и ходит под ним ходуном, вот-вот провалится. А он ещё вот что удумал. Встал он над самым дымоходом (слабое место отыскал) и ну подскакивать да самым своим задом прямо на крышу падать. А наших-то внутрь много набилось – не протолкнуться (решили все в Большом типи спрятаться). Вижу, не выдержит скоро крыша, рухнет прямо на головы. Я велел прочь всем убираться, да только никто меня и слушать не стал – больно тряслись все от страху-то. Упёр я тогда щучий посох в землю прямо под дымоходом (дымоход-то был на ночь закрыт), и принялся ждать. А медведь-то знай, крышу рушит – всё на нас её хочет уронить. Ударил он ещё раз-другой, да и провалился. А щучий посох ему аккурат под хвост попал – медведь-то его видеть не мог, вот и насадился на него, как на кол. Заревел он тогда страшно – не по-медвежьи зарычал, а вроде, как человек от боли кричит. Кровищи из него вылилось тьма – все угли в очаге потухли. Наши все вон тут же прыснули – давиться у входа стали, а я уж за ними следом. А медведь – давай с посохом под хвостом по всей хижине метаться да орать пуще прежнего – все стены расшвырял, тут его льдом и задавило. Поворчал он ещё немного, да и сдох.
Пошли мы наутро в лес, к его берлоге, там тебя и нашли. А шкурки-то беличьи на снегу валялись, видать ты, пока без памяти был, их из берлоги повыкидывал. Уж не знаю, как наши шкурки в медвежьей берлоге очутились – должно быть, недоглядел шаман по осени, а медведь-то их из-под носа у него и уволок, в берлогу к себе снёс, зимой греться. – Гук недобро взглянул на шамана.
– Да говорю я тебе, – вступился Чуф, – не медведь это был, а человеческий колдун. Он и шкурки не для того вовсе утащил, чтоб в берлоге постель себе справить.
Был мне сон. Иду я по лесу ночью. Вижу, в темноте, под еловыми лапами огонёк виднеется. Я к нему подхожу, а там вроде как ниша. В этой нише я лаз приметил. Заглянул внутрь, а там лучина горит, и медведь на шкурах сидит, задние лапы под себя поджал, а шкурки в передних держит. Склонился он над шкурками, будто читает. У меня от страха душа в пятки ушла, а он видать, меня приметил, посмотрел (а глаза-то, будто угли горят), и спокойно так говорит:
– Вот… Теперь я всё про вас знаю.
Чуф замолк.
– А дальше-то что было? – нетерпеливо проверещал Снюф. – Что ты потом видел?
– Проснулся я… – буркнул шаман. – Да и в стойбище он не просто грабить приходил – говорю вам, щучий посох был ему нужен. Не зря его ни одна рогатина не брала – все о шкуру его переломали. Шкура у него из камня. Глаза – торфяные угли, лапы у него – точно дубовые брёвна. Такого только посохом убить можно.
Перед глазами всё поплыло и я почувствовал, что снова засыпаю.
– Да будет тебе, – оборвал его Гук. – На что ему этот посох нужен? Медведь, как медведь – ну, разве что покрепче маленько оказался, да половчее, чем другие. Только и всего. Ну да это ничего – бивали мы и таких. – Гоблин-охотник прищурился и хмыкнул. Он погладил рукоять посоха, и мне показалось, что щука, украшавшая её, хитро подмигнула.

IX
Я проснулся. Перекусил тем, что оставили гоблины и почувствовал в себе силы подняться и выбраться на свежий воздух. Землю тихо укрывала сумеречная пелена, в дальнем кустарнике было тихо. В стойбище – напротив – царило необычайное оживление: одни спешно восстанавливали хижины, разрушенные медведем, другие готовили всё для погребения погибших товарищей.
Гоблинский обряд погребения умерших представляет собой сожжение на костре без каких-то особых почестей. Разве что вместе с телом в костёр часто кладут орудия, да кое-какие запасы пищи и грибов. Иногда бывает и так, что тело приходится разрезать на части – делается это из соображений экономии дров. Гостевой типи был разрушен – от него осталась лишь груда развороченных, окровавленных ледяных глыб, из-под которых торчали клочья звериных шкур, что висели на стенах.
–Большой типи, где ты спал, медведь сломал, – сказал Глуф, находившийся рядом. – Но рыбу, что ты нам дал, мы уже всю съели. – В ответ я лишь рассеянно кивнул.
И тут я увидел убитого медведя – огромное тело, покрытое тёмной, косматой шерстью, едва поместилось бы в гостевой типи. Зверь лежал в замёрзшей луже крови, в его единственном помутневшем глазу играли отблески факелов и, казалось, всё ещё таились остатки древней злобы на всё живое. Он неестественно скалил пасть в кривой мёртвой ухмылке. В пасти его я увидел крупного мороженого судака. Возле туши медведя ошивался шаман.
– Не хочет медведь уходить, – тревожно бормотал он. – Уж я ему лучшую рыбу отдал, а всё не хочет. Не к добру это! – Но никто его больше не слушал.
Пока я был без сознания, гоблины освоились с моими вещами – взяли у меня на поясе леуку, отыскали в рюкзаке норвежский нож и небольшой финский ножик пуукко, и принялись неумело расправляться с тушей медведя. Единственный, кто мог неплохо обращаться с ножами – Тюп – был уже далеко. Он был на пути к тем далёким лесам, куда, сами не ведая об этом, попадают после смерти все гоблины.
Я заглянул в типи Нюма. Там, непонятно скрючившись, лежал старый Цуф-Сорокопут. Подбородок его задрался кверху, пустые остекленевшие глаза неподвижно уставились на потолок, руки неестественно вывернуты. Возле него я обнаружил новенькое, безупречно сделанное гнездо для сороки.

***
Чуть позже я сидел в типи Гука, где собрались оставшиеся в живых охотники. Закусывали вепревиной, зажаренной прямо на очаге, пили из глиняных посудин горячий отвар кипрея с мёдом. Не обошлось и без грибов. Нюм, быстро оправившийся от недавней встречи с медведем, лихо уписывал свою долю. Вскоре всё было съедено.
– Буду собираться домой, – сказал я, поднимаясь. – Темно уже совсем, а гостевой дом медведь разломал.
– Снюф, проводишь, – не стал возражать Гук.
На выходе гоблины подали мне снегоступы, которые я растерял в лесу. Оказывается, с утра их отыскали и принесли в стойбище. Вождь Глуф вышел ко мне и протянул огромную замороженную медвежью лапу.
– Тебе, – коротко сказал он с лёгким поклоном. Я спрятал лапу в глубокий рюкзак – накрутить дома котлет из медвежатины.
Мы одолели кустарник и шли по болоту, пока вдали не замаячил силуэт моего дома. Решили перекурить.
– Прав был шаман, – пуская кольцо дыма, прохрюкал Снюф. – Непростой это медведь был.
В этот момент мне показалось, что в одном из моих окон промелькнул свет, но я не придал этому значения.
– Ну, бывай! – проверещал Снюф. – В следующий раз на кабана пойдём. – И он беззаботно зашагал в стойбище.
Оставшись один, я двинулся к дому, до которого оставалось уже совсем недалеко. Но не успел я сделать и пары шагов, как мне показалось, что возле крыльца возникла большая бесформенная тень. Она проплыла мимо стены дома и скрылась за углом.
Я остановился и прислушался. Удаляясь в сторону кустарника, шуршали по снегу шаги Снюфа. Мне вдруг захотелось позвать Снюфа, вернуться в стойбище. Шаги затихли и наступила абсолютная тишина – даже лёгкая позёмка прервала свой озорной бег по заснеженным кочкам. Возвращаться было глупо, и я зашагал к дому. Время от времени я останавливался, присматриваясь и прислушиваясь, однако ничего подозрительного не заметил. Поднявшись на крыльцо, я нашарил в кармане ключи, отпер дверь и вошёл.

Возможно, продолжение будет...

Гоблины. История 5 (продолжение).

Krum-Bum-Bes — Thu, 18 Dec 2014 18:19:17 GMT

Ещё одна серия...

Ближе к вечеру меня растолкал Гнуф. Я огляделся. Несмотря на то, что в типи не было окон, чувствовалось приближении темноты. Темнота, всё ещё разбавленная дневным светом, словно молоком, уже сочилась в маленькое потолочное отверстие, проникала через полог из шкур, тихо шуршала позёмкой снаружи.
Гоблины натапливали очаг, раздували хворост. Вскоре дрова взялись, огонь разгорелся и с мягким треском потянулся к открытому отверстию в «крыше». Тюп подбросил пару поленьев, и гоблины водрузили на очаг грубый глиняный котёл со снегом. Я поднялся и вышел в морозное предвечерье, ухватил пригоршню снега, умылся и стал прохаживаться по стойбищу. На улице было тихо – в этот час гоблины забираются в свои хижины и готовят пищу. Я заглянул в типи Нюма. Его жилище, не в пример остальным гоблинским домикам, было почти пустым – лежанка, разбросанное по полу оружие – пика, дубина и рогатина, стоящий в углу кузовок с камнями для пращи, да очаг посередине – вот и вся обстановка. Припасы он получал прямо от Гука и всегда ровно столько, сколько требуется для пропитания. В противном случае он объел бы весь городок. Потому в его типи не было ни привычных гроздьев ягод, развешанных по стенам, ни коробов с зерном и вяленым мясом, ни сушёной рыбы.
Сам Нюм сидел возле очага и мастерил гнездо для сороки. Выходило у него неважно: то он неловко брал веточки и пытался соединить их с сухою травой, то пробовал вязать неуклюжие узелки из прутьев, то скатывал всё в какой-то клубок. Затем его начинало трясти и он яростно комкал всё, что у него получилось, топтал ногами, хватал, швырял к стенке и некоторое время сидел, выставив вперёд нижнюю губу. Через некоторое время он успокаивался и вновь принимался за работу, однако всякий раз у него выходило одно и то же.
Вошёл Снюф. С ним был ещё один гоблин – на вид такой древний, что даже шаман племени выглядел в сравнении с ним молодцом. Гоблин был весь седой, из ушей его клочьями топорщилась длинная шерсть, руки дрожали, а мутно-жёлтые глаза давно уже не видели солнечного света.
– Берлогу отыскали, – проверещал Снюф. – Собираемся в большом типи.
Нюм в недоумении посмотрел на него, затем перевёл взгляд на гнездо, точнее на то, что вместо него получилось.
Снюф небрежно махнул рукой, указывая на старого гоблина.
– Цуф доплетёт. – Молодой гоблин кинул насмешливый взгляд на кучу веток и жухлой травы. – Уж он-то получше тебя справится.
Цуф-Сорокопут и в самом деле оказался самым старым гоблином в племени – он приходился прадедом Тюпу с Кутюпом. Раньше вождём племени был он, но подхватил на Южных болотах какую-то хворь, которая отняла у него зрение. Его место занял Глуф, а Цуф был освобождён от охоты и собирательства и стал советником вождя. Однако, видимо, он так и не смог полностью оправиться от болезни, и вслед за зрением стал мало-помалу терять рассудок. Но кое-что он, всё же, понимал, а повадки птиц знал так, словно сам был птицею.
– Глу-у-у-уф? – просипел он слабым, надтреснутым голосом.
– Дед, это Нюм, – поправил его Снюф. – Я же тебе сказал – гнездо ему сплести надо. Поможешь?
– Что? Не слышу! – заорал Цуф. – Нюм? – А зачем Нюму гнездо-то – на дереве поселиться захотел? – Проскрипел старик-гоблин.
– Гнездо, дед, нужно для сороки. Нюм сорочье гнездо с дуба уронил.
– Нюма с дуба уронили!? – прокричал старик. – Вот ведь незадача! Чего же вы так?! Скажи ему, что если хочет на дереве поселиться, пускай в ольшанике гнездо мастерит! Ольха – дерево хорошее. Доброе дерево!
– Да не для Нюма гнездо, а для сороки. Нюм сейчас с нами идёт – на медведя.
– Так ведь где это видано, чтоб медведи на деревьях гнездились? – удивился Сорокопут. – Что-то ты, Глуф, не то говоришь.
– Да не Глуф я, а Снюф!
– А гнездо-то тебе зачем?
– Да не мне нужно гнездо, а сороке. Нюм сорочье гнездо сломал, ей теперь жить негде. Глуф велел новое плести, да некогда нам – на медведя пойдём.
– Ну, пойдём, коли просишь! – дребезжал старик. – Только вот куда пойдём-то?
– Старый ты тетерев, – тихонько прохрюкал Снюф, и добавил, произнося слова как можно громче и медленнее.
– Никуда ты не пойдёшь, будешь сидеть здесь и гнездо плести.
– А что за птица-то? Малиновка?
– Какая малиновка?! Сорока, говорю же я тебе! Сорока!
– Что? Сойка? Ты как-то тихо говоришь, ничего не слышу! – орал Цуф.
– Сорока! – что было сил завопил Снюф прямо в ухо старцу.
– А, понял, – кивнул Сорокопут. – Только что же ты сразу-то не сказал?
Снюф облегчённо вздохнул и сказал, обращаясь к Нюму, который был приятно удивлён таким поворотом событий.
– Всё, идём. Там и так заждались уже.
Он осторожно усадил старого Сорокопута у очага и подал ему в руки ветки, прутья и всё, что было заготовлено для гнезда. Тот тут же принялся за дело – уставил мутные, невидящие глаза куда-то вдаль, а руки, словно сами по себе, ловко начали сплетать из гибких прутьев каркас будущего гнезда. Однако, выйдя из типи, мы вновь услышали дребезжащий голос Цуфа.
– Обождите! – блеял Сорокопут. – Обождите! А для тетерева-то надо бы ямку вырыть, да и веточки бы потолще.
– Из этих делай, только без ямки! – вне себя от бешенства заверещал Снюф, наполовину всунувшись в типи.

В гостевом типи нас ожидал небольшой, но в то же время основательный ужин: по небольшой полоске вяленой лосятины, которая оказалась очень недурна, если её досолить и приправить специями, да по глиняной чашке хвойного отвара. Напиток этот не то, чтобы очень вкусный, но ароматный и бодрящий, мне доводилось пробовать и ранее – на строительных зимовках, где я когда-то работал. Расправились с едой по обыкновению быстро.
В шатре появился шаман. Принёс берестяной кузовок, выставил у очага. Я уже знал, что в нём. Это были грибы – мухоморы и ещё какие-то, названия которых я не знал: у людей несведущих, вроде меня, все эти грибы именуются одним словом – «поганки». Без этого угощения трапезы охотничьего отряда Гука обходились редко. Грибы эти, заготавливаемые самими охотниками и шаманом, оказывали на тело и сознание странное действие, сходное с опьянением, вызывали непонятную буйную радость и боевое безумие, при этом, как мне тогда казалось, сохраняли рассудок совершенно ясным, даже более ясным, чем обыкновенно, а ещё позволяли видеть и понимать то, что всё время ускользало раньше. Иногда после употребления грибов меня посещали странные, необыкновенно живые и яркие видения, по сравнению с которыми реальность меркла, терялась и казалась далёким, бледным призраком. Однако я, зная, что грибы эти ядовиты, всегда соблюдал осторожность. Нечего даже и говорить о том, что при виде заветного берестяного кузовка гоблины заметно оживились.
Кузовок пускали по кругу. Каждый по обычаю брал пригоршню грибов и отправлял в рот. Когда кузовок дошёл до меня, я принялся отыскивать мухоморы, действие которых мягче, что было отнюдь не просто, поскольку зимой в нашем распоряжении были лишь сушёные грибы. Когда кузовок вернулся к Гуку, он достал небольшой берестяной кисет, наполнил его и одел на шею. Затем мы встали, взяли оружие и двинулись в путь. Стеречь лагерь остались Тюп, Цуп и Кутюп.
Берлога медведя-лиходея, обнаруженная гоблинами из отряда Гука, находилась в ближнем лесу, чтобы пройти туда, нужно было миновать небольшую деревушку. Мы, люди, часто думаем, что дикие звери (особенно такие крупные, как лоси, волки, кабаны, медведи), обитают где-то в далёких дремучих лесах, забираются в самую густую чащобу, поскольку зверь человека боится и встречи с ним старается избегать. Воображение рисует нам чёрных мохнатых чудищ, таящихся в лоне нетронутого и непроходимого, враждебного леса. С одной стороны это, конечно, так и есть – зверь действительно сторонится человека и почти никогда не ищет с ним встречи, да вот только забираться в самую чащобу ему для этого совершенно необязательно. Зачастую жилище его оказывается совсем недалеко от посёлков и даже больших городов. Объясняется это не дерзостью и агрессивностью животных – дескать, совсем зверьё нюх потеряло: селится рядом с человеческим жилищем и страха не знает. Чаще всего зверю действительно не так уж сложно оставаться незаметным для человека, но, как мне кажется, дело тут в другом. То, что дикие животные частенько поселяются вовсе не в дремучих лесах, объясняется дерзостью и наглостью самого человека. Это не зверь вторгается в жильё человека, а совсем наоборот – человек захватывает и уничтожает чертоги дикой природы – то, что совсем недавно было для зверя домом. Делает он это столь стремительно, что животные просто не поспевают переселиться, найти себе новые угодья. Зверь в таких делах спешки не любит. Да и куда ему отступать, когда позади жилища других подобных ему созданий – он и рад бы, может быть, назад, к лесам податься, да место уже другими занято. Но рано или поздно настанет и их черёд.
Мы миновали болото и теперь двигались под прикрытием небольшой рощицы, которая, словно длинный язык, выдавалась из густой чащи леса. На небе взошла луна, и снег в её неверном свете неярко искрился. В руках я сжимал дубовую рогатину.
Мне не раз приходилось слышать истории о том, что убить медведя при помощи рогатины вовсе не так сложно, как может показаться. Главное – выбрать подходящую по крепости и длине суковатую палку. При этом обладать какой-то особой физической силой совершенно не нужно. Дело сводится к следующему. Когда медведь нападает, он поднимается на задние лапы. Потому и советуют некоторые лесовики при встрече с медведем набросить на палку рюкзак или куртку и поднять её как можно выше над головой. Тогда медведю покажется, что вы выше его ростом, а значит, больше и сильнее, отчего он испугается и убежит (если, конечно, перед вами не шатун или медведица с медвежатами). Так вот, в этот самый момент, когда медведь поднимается над вами на задние лапы и замахивается передними, надо не вставать, чтобы показаться ему выше, а наоборот – присесть и упереть рогатину в землю под небольшим углом – так, чтобы её раздвоенное остриё смотрело медведю прямо в грудную клетку. Увидя это, он рванётся вперёд, сам напорется на рогатину и, конечно же, сразу издохнет. Не нужно и говорить о том, что попасть желательно лишь одним остриём рогатины – прямо в сердце, чтобы лишней дырой не сильно попортить шкуру медведя.
Как хорошо слушать такие советы, сидя в охотничьей избушке, а ещё лучше, если в печке потрескивают дрова, а в руке у вас кружка горячего чаю или чего покрепче! И совсем в ином свете предстаёт ситуация, когда идёшь по ночному зимнему лесу, зная, что где-то затаилась зверюга, от которой не убежать, не скрыться на дереве, которая убивает быка одним несильным ударом, а при кажущейся неуклюжести может поймать лапой рыбу, при этом у тебя самого из всего оружия у тебя лишь простая деревянная палка, да и сам ты, мягко говоря, далеко не охотник на медведей, да и вообще никудышный боец. Нет, не такой он дурак, медведь-то, чтобы самому на рогатину насаживаться, да ещё и шкуру свою трофейную не испортить.
Тем не менее, я сам вызвался на эту охоту, – поэтому деваться было особенно некуда. Да и грибы, что говорить, делали своё дело. Никакого страха я в тот момент не испытывал, лишь крепче сжимал в руках своё оружие. Под ногами весело хрустел снег. Вот только чувство направления я несколько утратил. Но это меня мало заботило. «Ещё посмотрим, кто кого! Ещё посмотрим!» – думал я. Хотя чего там смотреть, когда всё и так было понятно – если на что-то и можно было рассчитывать в этой ситуации, то лишь на ловкость и охотничью сноровку гоблинов.
Войдя в лес, мы зажгли факелы – в эту пору в лесу никого нет, можно не опасаться. Дорогу указывал Гнуф. Когда до места оставалось совсем недалеко, Гук остановил нас и снял с шеи берестяной кисет.
–Козлиный чих бы сейчас хорошо… – мечтательно прохрюкал Снюф. Остальные напряжённо молчали. Всем досталось по большой пригоршне грибов. Прожёвывая грибы, я смотрел, как ночной мрак, расползается по оцепеневшему лесу. Липкая пелена слетела с моих глаз, я твёрдо шагал на своих снегоступах сквозь ночную чащу. Рядом следовало факельное шествие гоблинов. В свете факелов глаза их горели чужим, хищным огнём. Я почувствовал, что не осознаю, куда ступаю. Все предметы кружились и медленно танцевали, оставляя за собою багровый шлейф. Ночная мгла струилась по заснеженной земле, протягивала свои безобразные, чёрные щупальца, обвивая ими огромные сонные деревья. Одно из них приблизилось ко мне. Коротко вскрикнув, я пронзил его рогатиной, и мне показалось, что я пробил какую-то скользкую, плотную массу и услышал в небе отдалённый злобный визг далёкого, неземного создания.
– Так, так тебя! – повторял я, исступлённо ударяя щупальце.
Внезапно видение исчезло, и я обнаружил, что тычу рогатиной в пустой сугроб. Гоблины были уже далеко – я едва различал крохотные огоньки факелов позади мрачных силуэтов деревьев. Я ускорил шаг.
Они стояли возле огромной ели с кряжистыми корнями, засыпанными снегом. Взгляд мой упал на едва заметный пригорок. Не зная, что это медвежья берлога, любой человек спокойно прошёл бы мимо – разве что размером она была чуть побольше обыкновенного сугроба. Гоблины столпились вокруг берлоги.
– Здесь никого нет! – проговорил Гук.
– Днём-то он был здесь! – с сомнением сказал Гнуф. – Сидел внутри и дышал. Мы даже пар видели.
– Если он ушёл, то где же с-следы? – заметил Тюп.
В неверном свете факелов снежная поверхность была ровной, словно белая бумага. Если бы шёл снег, можно было бы предположить, что медведь выбрался из берлоги (хоть это совершенно им не свойственно), но в тот день не землю не выпало ни снежинки. Кроме того, не мог же медведь выбраться из берлоги и засыпать её снегом, да так, что и от простого сугроба не отличишь. Но берлога была пуста. Я почувствовал, как к горлу моему тянется мохнатая лапа страха – из охотников мы в одночасье превратились в добычу. Напряжённую тишину прорезал визг Снюфа:
– Провёл он нас! Нарочно нас сюда заманил, а сам в стойбище пошёл! Оплеуха, полученная от Гука, усмирила его.
– Да куда он пошёл, когда следов нигде не видно?
– Прав был Чуф – не медведь это! – страшно зашипел Кутюп. – По ночам из берлоги выходит, следов не оставляет, огня не боится! Возвращаться нам надо, пока он в «Пастушьей сумке» бед не натворил.
– Да… – после короткого раздумья, задумчиво произнёс Гук, не теряя спокойствия. – Возвращаемся в стойбище.
Он коротко всхрюкнул, и все двинулись в обратный путь.
Вдруг с ели, под которой мы стояли, сорвалась снежная шапка и свалилась прямо на голову Нюму, который замешкался. Все замерли.
– У-э-э-э-э! – раздалось откуда-то сверху. Голос был дребезжащий, хриплый, словно из железной посудины.
Мы задрали головы, но разглядели лишь клочья ночного неба, что пробивалось сквозь корявые ветви деревьев. Неожиданно огромная ель странно дёрнулась, словно в отчаянии всплеснула своими огромными лапами.
– У-э-э-э! – вновь услышали мы.
Из кроны ели с рёвом вылетело что-то огромное, чёрное, косматое. Оно рухнуло прямо на Нюма и подмяло его под себя. Гоблины не растерялись. Повтыкав свои факелы в снег, они схватились за рогатины и всем скопом кинулись на медведя. Они слились с ним в какой-то чудовищный клубок – кололи его, царапали когтями, рвали зубами и с остервенением верещали. В гуще орущих, шевелящихся тел невозможно было ничего разобрать. На мой разум пала багровая пелена – что было сил, я заорал: «Э-э-э-э-э-у-у-у-у-у! А-я-я-я-я-я!» В голове бешено заколотили древние барабаны войны.
Я схватил рогатину, кинулся на подмогу, однако уже через мгновение я ощутил в голове оглушительный, сочный треск и сильный, высокий писк, который тут же разросся и заполнил собою весь лес. Удара я не почувствовал, лишь какая-то могучая, неведомая сила, в сотни раз превосходящая мою собственную, отшвыршула меня прочь с ужасающей скоростью и шарахнула позвоночником о ствол дерева. У меня перехватило дыхание – я силился сделать вдох, но рёбра мои были словно зажаты в невидимые, могучие тиски. В следующее мгновение сознание оставило меня.

Возможно, продолжение будет...

Гоблины. История 5 (продолжение)

Krum-Bum-Bes — Thu, 18 Dec 2014 04:35:00 GMT

До ольшаника, за которым рос старый дуб, где и обитала мстительная сорока, было совсем недалеко. Но через сплошной зимний кустарник у меня не была прорублена дорожка, потому путь к нему оказался чрезвычайно трудным. В этот раз гоблины не стали меня дожидаться – они не могли позволить себе ни малейшего промедления в поисках, и вскоре скрылись из виду.
Через некоторое время я вымотался и остановился передохнуть. Занимался рассвет. Небеса играли, переливаясь то золотым, то розовым, то бирюзовым светом, солнце нежилось в перинах облаков, искрилось на снежных шапках деревьев, поскрипывало под ногами, расплёскивая мириады разноцветных брызг. В воздухе звенела беззаботная песня: «Здравствуй, Дитя-утро!»
Прямо над головою радостно плескалось огромное багряное море. У самых облаков, над кронами высоких деревьев, оно искрилось жёлтым, чуть выше становилось оранжевым, плавно переходило в голубой, заоблачная высь была бирюзовой, словно морские волны, и только с самой большой высоты, словно из глубины океана, на землю таращились чёрные межзвёздные бездны.
Наконец, я продрался сквозь заиндевелые кусты и увидел огромный дуб. Могучее дерево гордо высилось над невысокими кустами, протягивало чёрные, корявые ветви-руки к утреннему небу, словно сказочный великан, а заснеженная крона делала дуб похожим на древнего старца.
Лезть на дуб заставили Нюма, которого полагали виновником пропажи. Когда я пришёл, жирный гоблин уже карабкался, довольно ловко цепляясь когтями за неровности грубой коры. Гнездо сороки располагалось почти на самом верху – глубоко в кроне дерева – заметить его с земли было совершенно невозможно. Вот Нюм добрался до первых ветвей и сел передохнуть на толстом суку. Но тут же возле его головы прожужжал камень, пущенный из пращи.
– Чего расселся? – заорал снизу Гук. Нашёл уже, что ли, шкурки?!
В ответ Нюм лишь тяжело вздохнул и принялся карабкаться дальше. Наконец, он полностью исчез в кроне дерева, и лишь осыпающийся с веток снег указывал на то, что на дубу кто-то есть.
– Нашёл гнездо? – Нетерпеливо прокричал шаман, задрав голову.
– Нет ещё, – тихо раздалось сверху: Нюм, видимо, был уже высоко.
Из кустарника раздалось тревожное стрекотание. Видимо, сорока, которая летала по своим делам, почуяла неладное и поспешила вернуться в свою обитель. Она суетливо летала вокруг дуба и кричала на разные лады.
– Гнездо не повреди! – прокричал Гук.
Вместо ответа сверху с мягким потрескиванием свалился какой-то бесформенный предмет, напоминавший большую старую меховую шапку наподобие тех, что носят на Кавказе. Падая, он несколько раз ударился о ветви дерева и, конечно, развалился. Увидев это, сорока истошно заверещала и принялась кружить у самой земли.
– Тхэ-э-кчок! Что же ты натворил! – завопил шаман, кидаясь к разрушенному гнезду. Беличьих шкурок там не было.
Вместо ответа с дуба свалился сам Нюм. Видимо, верхние ветви оказались слишком тонкими и не выдержали веса толстого гоблина, от чего тот рухнул почти с самой вершины дуба и угодил в сугроб.
Подлетев к Нюму, сорока что было сил тюкнула его по голове. Гоблин всхрюкнул от боли и схватил её за хвост, отчего птица забила крыльями и закричала не своим голосом. Гоблин уже хищно разинул пасть, собираясь откусить обидчице голову, но ему пришлось тут же выпустить сороку, потому что к нему уже мчались с расправой вождь и шаман.
– Не надо! – дико заорал Нюм, кидаясь в ольшаник. – Не надо! Я ей новое гнездо сделаю!
Но его никто не слушал – Гук и Чуф с треском вломились в кустарник. Нюм петлял и путал следы, надеясь скрыться, но у преследователей был надёжный проводник: над кустарником, хлопая крыльями и стрекоча, вилась бездомная сорока.

Делать было нечего – пришлось возвратиться в стойбище ни с чем. Нюма догнали, но, вопреки его опасениям, избили несильно. Вместо этого его доставили в лагерь и заставили мастерить для сороки новое гнездо – взамен того, которое он сломал. Нюм насобирал в кустарнике веточек и гибких прутьев, раскопал несколько сугробов и нарвал из-под снега сухой травы. Затем его водворили в типи, где он принялся за работу.
Мы же собрались в хижине вождя и расселись вокруг очага.
– А что это за большой шатёр посередине стойбища? – спросил я.
– Для тех, кто без дома остался, – сообщил Гук.
– Разве в «Пастушьей сумке» хижина есть не у каждого?
– Тут вот какое дело, – встрял словоохотливый Снюф. – После того, как мы к Чёрному озеру ходили, на стойбище медведь напал. Пришлый, видать –
огромный, злющий. Правда, Чуф-то говорит, что он не совсем медведь, а вроде как только наполовину. Я-то про то не знаю. Но покуролесил он тогда знатно, много хижин порушил – полстойбища разворотил. Еле отбились – двоих из племени мы тогда потеряли. Стойбище-то мы отстроили. Да вот беда – только мы новые хижины сделали, он, гад, снова нагрянул, и ещё троих с собой уволок. «Пастушью сумку» мы снова восстановили, но решили вдобавок построить посередине ещё один типи – побольше. Середину-то и защищать проще, да и жилище, в случае чего, будет. Каждый день охотники в лес выходят, берлогу его ищут, да только отыскать её пока никто не смог – уж больно хитёр медведь…
– Да не медведь это, говорю же тебе! – страшно прошипел шаман. – Будь он медведем, давно бы отыскали его берлогу да закололи рогатинами. А самого его ты видел? – Сколько лет я живу на свете – дважды на моей памяти лес дотла сгорал и сызнова вырастал выше вон того дуба, а таких медведей на своём веку я не встречал.
– Да полно тебе. Будет, – мягко возразил Гук, – отыщут его мои олухи, дай срок. Он и правда, хитро схоронился, ну да это ничего – кто же он ещё, как не медведь. Грибов ты, что ли, переел?
– Не отыскать вам его! – не унимался Чуф. – Потому как не медведь это! Он на стойбище напал после того, как мы с Чёрного озера вернулись! А что мы оттуда принесли? Щучий посох! За ним-то он к нам и пожаловал. Прогнали мы его раз, он не унялся – снова в стойбище пришёл. Избавиться от посоха надо было! В топь кинуть, чтобы полез за ним медведь, да там и сгинул, проклятущий!
Он был в таком смятении, что даже не заметил, как мы встали и потихоньку вышли из типи. За заснеженной стеной хижины ещё долго слышалось хрюканье и бубнящие проклятья: «Говорил я вам! Говорил! Ничего вы не видите! Несчастье принесёт этот посох! Вот потому мы Большой рыбе поклоняться и не ходим!..»
– Дурацкий колдун, – процедил вождь, когда мы отошли подальше от типи шамана – Совсем из ума выжил.
Мы подошли к гостевому типи, и Глуф жестом пригласил нас внутрь. Там царил полумрак: помещение освещалось несколькими лучинами, тихо тлели дрова в очаге. Изнутри шатёр был отделан шкурами медведей, волков, лосей. Вокруг очага было устроено несколько лежанок, также из шкур животных. Тут же хранилось множество припасов – по стенам были развешаны вязанки сушёных грибов и ягод, под самым потолком, в облачке дыма от очага вялилась рыба – несчётное множество лещей, сорог и плотвиц. На полу стояли короба с сушёным мясом и картофелем с поля. К множеству запахов примешивались ароматы сушёных трав и мёда.
На некоторых шкурах сидели гоблины – все они были заняты каким-нибудь делом: одни плели из бересты, другие затачивали примитивные каменные орудия, неловко колотя ими друг об друга, иные скоблили примитивную глиняную посуду.
Я вмиг забыл и о страшном медведе и о недобрых предсказаниях шамана, и улёгся на одну из свободных шкур.
– Всё, остаюсь! – заявил я Глуфу.
Вождь с удивлением уставился на меня.
– Так не насовсем же! – успокоил я его. – Дня на два. Вот плата. – Я достал рюкзак, который всё это время носил с собой (как я уже говорил, гоблинам незнакомо понятие частной собственности), открыл его и аккуратно выставил перед вождём два поблёскивающих столбика жестяных банок «Скумбрии, тушёной с овощами». И хотя гоблины не знают слова «плата», они тут же побросали работу и столпились вокруг. Гоблины переминались с ноги на ногу, шевелили нижними челюстями и неумно таращились на этикетки консервных банок с изображением рыбы, красиво уложенной на блюде в окружении овощей.
Я отвернулся к стене, и уже было начал засыпать (поход через кустарник серьёзно меня измотал), когда полог из шкур приоткрылся и в гостевой типи вошли здоровяк Гнуф и молодой гоблин Цук. Отряхнувшись от снега, они принялись что-то объяснять Глуфу на своём языке. Вождь слушал внимательно, и лишь изредка уши его оживлённо подрагивали, а единственный глаз вспыхивал жёлтым огнём. Говорили они долго. Наконец, они закончили рассказ.
– Ну, – удовлетворённо произнёс вождь. – Говорили старому сычу, что найдём мы берлогу этого зверя. Выступаем сегодня же после захода солнца. Готовьте пращи и рогатины. Снюф – объявляй охоту!
Снюф выскочил из гостевого шатра и, что-то вереща, понёсся по стойбищу.
Я поднялся с лежанки.
– И я с вами. Найдётся у вас для меня рогатина?
Рогатины не нашлось, поэтому мы с Тюпом, который проявлял немалый интерес к режущим инструментам и потому научился обращаться с ними лучше остальных, отправились к уже знакомому нам старому дубу. Тюп взял мой леуку, ловко вскарабкался на дерево и срубил хорошую, крепкую ветвь, раздвоенную на конце. Я обтесал с неё сучья и остался вполне доволен – рогатина у меня вышла что надо.
Не очень хорошо представляя себе, что ожидает нас вечером, я вернулся в гостевой типи, завалился на старую лежанку и тут же уснул.

Возможно, продолжение будет...

Гоблины. История 5 (начало).

Krum-Bum-Bes — Tue, 16 Dec 2014 15:55:41 GMT

Пришло время рассказать новую историю о гоблинах...

Несмотря на ранний час, в доме царил полумрак, только из камина, в котором потрескивали сучья, струился неяркий оранжевый свет. Вставать не хотелось. Я бросил окурок в пасть камина, заложил за подлокотник старого потрёпанного кресла томик Блейка и задремал. Засыпая, я, разумеется, вспомнил, что Уильям Блейк не только сочинял стихи, но и рисовал картины. Мне представилась одна из его картин – «Призрак Блохи» – до чего же он был омерзителен, этот призрак. Я поскорее отогнал от себя безобразное видение.
В этот зимний вечер в комнате чувствовалось запустение, от стен веяло холодом (я только что приехал и ещё не успел натопить, как следует), пахло старыми шубами и полевыми мышами, которые, видимо, не раз гостили здесь в моё отсутствие. И всё же мне здесь много уютнее, чем в городе.
Находясь в смутном оцепенении, я пытался вспомнить музыку, слышанную летом, после которого, казалось, прошла уже целая вечность. Это была одна из пьес Эллингтона. Называлась она «Одинокий лепесток розы». Я представлял себе лепесток, плывущий по поверхности воды, и хотел расслышать мелодию, но мотив всё время ускользал, теряясь за журчанием невидимого ручья. Наконец, видение исчезло, и я забылся сном.
Через пару часов я очнулся. За окном валил снег. Воздух в комнате стал гораздо теплее, но было совсем темно: дрова почти прогорели, и только изредка в камине вспыхивали красноватые искры. Не зажигая свет и не вставая с кресла, я нашарил рукой спички, сигареты и закурил. Кругом стояла тишина, какой никогда не встретишь даже в провинциальном городе. Тишина это, конечно, не абсолютная, она полнится множеством звуков – тихих, серьёзных, живых. Именно в этой тишине начинаешь прислушиваться к едва различимому поскрёбыванию полёвки на чердаке, к завыванию ветра в дымоходе, к стрёкоту сороки в дальнем кустарнике. Внезапно тишину эту вдребезги расколол оглушительный грохот прямо за стеной, на кухне, словно какую-то большую посудину с силой шарахнули об пол и рассадили на мелкие кусочки. Состояние сладкого зимнего оцепенения мигом улетучилось, я вскочил, схватил леуку и со всех ног кинулся на шум.
Нечего и говорить о том, что, когда я зажёг свет, взору моему предстали мои старые знакомые – гоблины из городка «Пастушья сумка». Собственно, их было всего двое – Снюф и, как и следовало ожидать, жирный Нюм. Шерсть их имела странный вид – вместо привычного палевого окраса она имела ровный, приятный цвет, сочетавший оттенки сиреневого и бурого цветов. Весь пол был усыпан битым стёклом и какао «Ван Гутен». Гоблины застыли, словно поражённые громом, в их огромных жёлтых глазах можно было разглядеть лишь пустоту. Мне показалось, что они даже не заметили моего появления. По правде сказать, я уже привык к повадкам моих диковатых знакомых, потому был не особо удивлён.
– Что здесь, чорт возьми, происходит?!
Гоблины молчали. Они пришли в себя, принялись хлопать глазами, мяться и таращиться друг на друга, как бы ожидая, что говорить будет другой. Наконец Снюф, который был пошустрее и считал, что умнее остальных, нарушил неловкое молчание.
– Ты нарочно так банку поставил? – неуверенно спросил он, пытаясь казаться уязвлённым.
– Она же прямо на нас упала, – умело подыграл Нюм, потирая затылок.
При этих словах меня затрясло от возмущения: трёхлитровая банка превосходного голландского какао, привезённого мне по случаю, погибла ни за что ни про что. А ведь я всю дорогу сквозь снегопад и зимние сугробы думал о том, как славно будет сидеть в кресле с большой чашкой обжигающе горячего какао, пускать сигарой дымные кольца и слушать, как потрескивают поленья в камине.
– Вы… – Я был в такой ярости, что не мог вымолвить ни слова – округлив глаза, я страшно таращился на гоблинов и дрожал от злобы.
Те, видимо, уловили моё настроение и поспешили изменить направление беседы.
– Глуфу-то, наверно, не надо говорить, что у тебя банка разбилась, – осторожно предложил Нюм.
– И Гуку не надо, – поспешно ввернул Снюф, по-собачьи отряхиваясь от какао.
– Как же, в таком случае, мы с вами поступим? – уже более спокойно спросил я.
Гоблины принялись перетаптываться с ноги на ногу, зашевелили челюстями и забегали глазами.
– Зачем поступать? – замямлил Нюм. – Мы дым у тебя увидели, пришли, тут банка разбилась.
Я понял, что спорить дальше без толку: примитивное сознание гоблинов не знает ни частной собственности, ни прочих условностей, из которых и состоит вся жизнь, происходящая в мире людей. А значит, и понятие совести у них пролегает в совершенно иных границах, нежели у нас. Они были совершенно искренни в своей бесхитростной, варварской простоте: увидев дым над крышей, они поспешили ко мне. Почуяв незнакомый, но притягательный запах какао, гоблины влезли на кухню и впотьмах опрокинули и, конечно, расколотили банку.
– Ладно, но тогда хотя бы приберитесь тут, – примирительным тоном сказал я, кивая в угол, где лежали веник и совок. Снюф и Нюм наперегонки кинулись прибираться: демонстрируя рвение, они поссорились и даже слегка подрались из-за веника.
Наскоро покончив с уборкой (после которой мне пришлось прибирать ещё и в коридоре), гоблины сидели у камина, сжимая в руках глиняные плошки, наполненные горячим чаем «по-тибетски» , пыхтели сигаретами (в строжайшей тайне от Гука и Глуфа) и таращились на огонь. Поскольку говорить было особо не о чем, все молчали. Несмотря на весь бардак, которые они устроили, не успев даже толком прийти, мне было приятно их общество – я уже привык к этим простым и, признаться, глуповатым порождениям болот.

Наутро я встал, наспех позавтракал и принялся собираться в стойбище «Пастушья сумка». Путь мой преграждала огромная толща снега – по всему болоту намело глубокие сугробы. Идти через кустарник на лыжах было невозможно. Я отыскал в сарае две короткие широкие дощечки, приладил к ним ременные крепления и у меня вышли вполне сносные снегоступы. Однако расположение гоблинского жилища должно было сохраниться в тайне, снегоступы же оставляли приметные квадратные следы. Сходить в них в гости к гоблинам хотя бы один раз означало указать всем желающим дорогу к стойбищу. Зимой по нашим болотам никто не ходит, но подвергать гоблинов такой опасности я не мог. Поэтому я подбил подошвы своих снегоступов сосновым лапником, который нарезал на болоте. Следы на снегу по-прежнему оставались, но были куда менее заметными. Надев на себя пару свитеров, ватные штаны и тяжёлый овчинный тулуп, я накинул на спину глубокий рюкзак, вооружился леуку и отправился в путь.
Зимнее утро встретило меня тишиной, лишь тихонько поскрипывал снег под ногами, слышался тихий шорох позёмки, да перекликались в зарослях первые невидимые птахи. Было ещё темно, в небе виднелась сверкающая паутина звёзд и бледный месяц, над дальней деревней поднимались печные дымы, но на востоке уже брезжила бледная жёлто-зелёная заря. С наслаждением вдыхая морозный воздух, я достиг кустарника, в котором и притаился городок «Пастушья сумка» и без труда отыскал то место, за которым был прорублен «коридор» к стойбищу. Однако дальше начинались настоящие мучения: широкие снегоступы едва протискивались сквозь кустарник, а лапник на подошвах то и дело зацеплялся за ветки, с которых, к тому же, то и дело сваливались и попадали прямо на голову большие снежные шапки. Я медленно пробирался через заросли, высоко задирая ноги и хватаясь руками за кусты, чтобы не потерять равновесие; в тяжёлом тулупе и с рюкзаком это было нелегко.
Через полчаса, обливаясь потом, я вышел к стойбищу и совершенно его не узнал. Пёстрые домики-типи были заботливо покрыты снегом, видом они были точь-в-точь, как небольшие аккуратные пригорки, но каждый из них имел вход, завешанный шкурами. Над ними нависали ветви кустарника, на которых также покоилась снежная кровля. Посередине же, вместо главного костра, возник ещё один холмик – повыше и куда шире обыкновенных хижин.
Первым делом я направился к домику вождя Глуфа, над входом в который выглядывал из-под снега пожёлтевший от времени медвежий череп. Когда я вошёл, меня обдала волна живого, деревенского тепла: в типи горел маленький очаг, обложенный камнями. На стенах, покрытых шкурами, были развешаны гроздья рябины и сухая рыба. На полу стояло несколько берестяных коробов, в которых хранились медовые соты. Подле них лежали огромные ветвистые лосиные рога, занимавшие почти треть домика – видимо, недавняя добыча. У огня сидели вождь племени Глуф, шаман Чуф и предводитель охотников Гук. Они оживлённо о чём-то совещались на своём, непонятном мне языке. Казалось, они не были удивлены моему приходу. Едва заметно кивнув, Глуф указал мне на свободную волчью шкуру. С моим появлением гоблины перешли на язык людей, которым также свободно владели.
– Пропали, говоришь? – спросил вождь.
– Все – как будто лось прожевал! – печально ответил шаман.
– Когда пропали? – осведомился Гук.
– Не знаю. Сегодня стал искать – не нашёл. Может, давно уже.
Я, конечно, не смог ничего уловить из этого разговора, поскольку пропустил его начало. Поэтому я спросил, что же всё-таки пропало. Гоблины принялись размахивать руками и рассказывать наперебой, перекрикивая друг друга. Время от времени они забывали, что я не владею их языком, и переходили на хрюканье и повизгивание. Из их сбивчивого объяснения я уловил лишь то, что они обеспокоены пропажей каких-то беличьих шкурок. Более я ничего не понял. Я остановил их и потребовал, чтобы объяснять стал кто-то один. Говорить вызвался шаман, который и был хранителем шкурок. Из его рассказа и выяснил следующее.
У гоблинов, несмотря на дикость и примитивное состояние культуры, имеется своя письменность – некоторое подобие минималистической пиктографии. Символические изображения гоблинов, животных, растений и прочего, из чего и состоит жизнь болотного народца, выстраиваются в линии снизу вверх, иногда же слева направо или даже в свободном порядке. Понятно, что возможности такой письменности очень ограничены (например, такие средства не очень хорошо подходят для описаний нематериальных, отвлечённых явлений и понятий). Но потребностям гоблинов в познании они полностью соответствуют. В отличие от многих других варварских народов, у которых грамоте обучены только жрецы и шаманы, письмена гоблинов не укрыты за пеленою мистической тайны – прочесть или оставить послание может каждый. Символы выцарапываются на шкурах животных или на бересте. Какого-то специального искусства письма у гоблинов нет – письмена наносятся любыми подходящими палочками, заострёнными камнями или просто вычиркиваются когтями. Вот такие шкурки, на которых содержались какие-то чрезвычайно важные сведения – то ли законы, то ли заклинания, то ли какие-то пословицы и поговорки – и пропали у гоблинов.
– А сегодня стал я в типи вещи перебирать, а шкурок-то и нет. – Закончил рассказ Чуф. Вид он при этом имел совершенно разбитый.
Гук задумчиво хмыкнул.
– И когда пропали – не знаешь… – тихо проговорил он.
Он помолчал. Наконец, высунулся наполовину из типи и как-то по-особому проверещал. Через несколько мгновений в типи ввалились Снюф, Тюп и Нюм. Чуф повторил для них историю с пропавшими шкурками.
– Что думаете, кху-тэк ? – обратился к прибывшим вождь.
– С-сороки могли у-утащить, – неуверенно сказал Тюп.
– Так у нас всего пара сорок живёт, – захрюкал Снюф, – самец и самка. Это недалеко, на старом дубе за ольшаником. Точнее сказать, осталась только самка, после того, как самца весной Нюм случайно… убил… тихонечко…
Тут необходимо сказать, что сорока у гоблинов – птица мудрости, убить её считается верхом глупости и недобрым знаком для всего племени. Гук бешено уставился на Нюма.
– Ну, случайно же, – заныл Нюм. – Не хотел я… я есть хотел…
– А другая сорока могла шкурки-то и утащить – для мести, – проверещал Снюф.
Гук вскочил, схватил щучий посох и принялся от всего сердца лупить жирного гоблина по спине, при этом злобно выкрикивая:
– Не хотел ты?! Ну и как, вкусно было?! Т-хэ-э-к! Вкусная сорока была?! Вкусная, отвечай?!
Но Нюм только подвывал, уклоняясь от ударов. Он пытался выбраться из типи, но путь ему преградили лосиные рога и он в них застрял. Отведя душу, Гук успокоился и сказал уже совсем по-другому.
– Ну что… Идём в ольшаник. Сороку ловить.

Возможно, продолжение будет...

Гоблины. Рисунки.

Krum-Bum-Bes — Mon, 03 Nov 2014 20:16:41 GMT

Рисунки из блокнота

Одна из первых попыток рисования гоблинов.

Карта местности.

Жирный гоблин Нюм.

Вождь Глуф с ножом и объявление.

Снюф.

Предводитель охотников Гук.

Шаман Чуф.

Сильный гоблин Гнуф.

Спасибо за внимание>^_^<.