Valhalla  
вернуться   Valhalla > Тематические форумы > Литература
Регистрация



Для отправления сообщений необходима Регистрация
 
опции темы
старый 11.07.2018, 18:22   #241
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 13.637
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 16
По умолчанию

Копал в Интернете насчет личности автора мемуаров, НИКАКОЙ инфы! Подозрительно...
Old сказал(а) спасибо.
старый 12.07.2018, 00:42   #242
Old
Administrator
 
аватар для Old
 
Регистрация: 06.2006
Сообщений: 8.185
Записей в дневнике: 1
Репутация: 25 | 10
По умолчанию

Кстати, да. Стиль подачи материала у Резуна такой же. Может, и заимствовал. Профессиональный, всё-таки, писатель. Талантливый!
ONDERMAN сказал(а) спасибо.
старый 14.07.2018, 00:06   #243
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 13.637
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 16
По умолчанию

Строго говоря, подобных мемуаров в Интернете, да и в мировой литературе, масса. В том числе и о второй мировой войне. Разобраться в достоверности их содержания способны главным образом специалисты.

Принято считать, что для подобной проверки следует привлекать преимущественно архивные документы, в крайнем случае воспоминания и дневники современников или участников событий, имевших отношения к автору.

Но где найти подобные материалы применительно к мемуарам сержанта вермахта Ханса Беккера? В архиве Минобороны РФ (г. Подольск МО) вряд ли даже упоминается его имя; германские же архивы, особенно военные, вообще отечественному читателю и даже многим историкам недоступны.

Разве что в Британии сохранилось? Англичане тогда ведь его «откопали»...

Но опять-таки, прежде чем искать, следует хотя бы примерно установить биографические и личные данные автора, особенно после войны, когда он где-то ведь жил, работал и таки публиковался. Должны же быть у него и родственники, и сослуживцы, и командиры, сотрудники советской лагерной администрации, наконец...
ONDERMAN сказал(а) спасибо.
__________________
Кот — животное священное, а люди — животные не священные!
старый 08.06.2019, 00:21   #244
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 13.637
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 16
По умолчанию

Варлам Шаламов.


ПРОКАЖЁННЫЕ.


Сразу после войны на моих глазах в больнице была сыграна еще одна драма — вернее, развязка драмы.

Война подняла со дна жизни и вынесла на свет такие пласты, такие куски жизни, которые всегда и везде скрывались от яркого солнечного света. Это — не уголовщина и не подпольные кружки. Это — совсем другое.

Во время военных действий были сломаны лепрозории, и прокаженные смешались с населением. Тайная ли это или явная война? Химическая или бактериологическая?

Пораженные проказой легко выдавали себя за раненых, за увечных во время войны. Прокаженные смешались с бегущими на восток, вернулись в настоящую, хоть и страшную жизнь, где их принимали за жертв войны, за героев, быть может.

Прокаженные жили, работали. Надо было кончиться войне, чтобы о прокаженных вспомнили врачи, и страшные картотеки лепрозориев стали пополняться снова.

Прокаженные жили среди людей, разделяя отступление, наступление, радость или горечь победы. Прокаженные работали на фабриках, на земле. Становились начальниками и подчиненными. Солдатами они только не становились никогда — мешали культи пальцев, похожие, неотличимые от военных травм. Прокаженные и выдавали себя за увечных войны – единицы среди миллионов.

Сергей Федоренко был заведующим складом. Инвалид войны, он ловко справлялся со своими непослушными обрубками пальцев и хорошо выполнял свое дело. Его ждали карьера, партбилет, но, добравшись до денег, Федоренко начал пить, гулять, был арестован, судим и приплыл с одним из рейсов колымских кораблей в Магадан, как осужденный на десять лет по бытовой статье.

Здесь Федоренко переменил свой диагноз. Хотя и здесь хватало увечных, саморубов, например. Но было выгоднее, моднее, незаметнее раствориться в море отморожений.

Вот так я его и встретил в больнице — последствия отморожения третьей-четвертой степени, незаживающая рана, культя стопы, культи пальцев обеих кистей.

Федоренко лечился. Лечение не давало результатов. Но ведь всякий больной боролся с лечением, как мог и умел. Федоренко после многих месяцев трофических язв выписался, и, желая задержаться в больнице, Федоренко стал санитаром, попал старшим санитаром в хирургическое отделение мест на триста. Больница эта была больница центральная, на тысячу коек только заключенных. В пристройке на одном из этажей была больница для вольнонаемных.

Случилось так, что врач, который вел историю болезни Федоренко, заболел и вместо него «записывать» стал доктор Красинский, старый военный врач, любитель Жюля Верна (почему?), человек, в ком колымская жизнь не отбила желания поболтать, побеседовать, обсудить.

Осматривая Федоренко, Красинский был поражен чем-то — он и сам не знал чем. Со студенческих лет поднималась эта тревога. Нет, это не трофическая язва, не обрубок от взрыва, от топора. Это медленно разрушающаяся ткань.

Сердце Красинского застучало. Он вызвал Федоренко еще раз и потащил его к окну, к свету, жадно вглядываясь в лицо, сам себе не веря. Это — лепра! Это — львиная маска. Человеческое лицо, похожее на морду льва. Красинский лихорадочно листал учебники. Взял большую иглу и несколько раз уколол белое пятнышко, которых было немало на коже Федоренко. Никакой боли!

Обливаясь потом, Красинский написал рапорт по начальству. Больной Федоренко был изолирован в отдельную палату, кусочки кожи для биопсии были отправлены в центр, в Магадан, а оттуда — в Москву. Ответ пришел недели через две. Лепра! Красинский ходил именинником. Начальство переписывалось с начальством о выписке наряда в Колымский лепрозорий. Там лепрозорий на острове расположен, а на обоих берегах стоят наведенные на переправу пулеметы. Наряд, нужен был наряд...

Федоренко не отрицал, что он был в лепрозории и что прокаженные, предоставленные сами себе, бежали на волю. Одни — догонять отступавших, другие — встречать гитлеровцев. Так, как и в жизни. Федоренко ждал отправки спокойно, но бушевала больница. Вся больница. И те, которых избивали на допросах и чья душа была превращена в прах тысячами допросов, а тело изломано, измучено непосильной работой — со сроками двадцать пять и пять — сроками, которые нельзя было прожить, выжить, остаться в живых... Все трепетали, кричали, проклинали Федоренко, боялись проказы.

Это тот же самый психический феномен, который заставляет беглеца отложить хорошо подготовленный побег потому, что в лагере в этот день дают табак — или «ларек». Сколько есть лагерей — столько есть таких странных примеров, далеких от логики.

Человеческий стыд, например. Где его границы и мера? Люди, у которых погибла жизнь, растоптаны будущее и прошлое, вдруг оказывались во власти какого-то пустячного предрассудка, какой-то чепухи, которую люди не могут почему-то переступить, не могут почему-то отвергнуть. И это внезапное проявление стыда возникает как тончайшее человеческое чувство и вспоминается потом всю жизнь как что-то настоящее, как что-то бесконечно дорогое.

В больнице был случай, когда фельдшеру, который не был еще фельдшером, а просто помогал, — поручили брить женщин, брить женский этап. Развлекающееся начальство приказало женщинам брить мужчин, а мужчинам — женщин. Каждый развлекается как умеет. Но парикмахер-мужчина умолял свою знакомую сделать этот обряд санобработки самой и никак не хотел подумать, что ведь загублена жизнь; что все эти развлечения лагерного начальства — это все лишь грязная накипь на этом страшном котле, где намертво варится его собственная жизнь.

Это человеческое, смешное, нежное обнаруживается в людях внезапно.

В больнице была паника. Ведь Федоренко работал несколько месяцев там. Увы, продромальный период заболевания, до появления внешних признаков болезни, у проказы продолжается несколько лет. Мнительные были обречены сохранить страх в своей душе навеки, вольные и заключенные — все равно.

Паника была в больнице. Врачи лихорадочно искали у больных и у персонала эти белые нечувствительные пятнышки. Иголка стала вместе с фонендоскопом и молоточком неотделимой принадлежностью врача для первичного осмотра.

Больного Федоренко приводили и раздевали перед фельдшерами, врачами. Надзиратель с пистолетом стоял поодаль больного. Доктор Красинский, вооруженный огромной указкой, рассказывал о лепре, протягивая палку то к львиному лицу бывшего санитара, то к его отваливающимся пальцам, то к блестящим белым пятнам на его спине.

Пересмотрены были буквально все жители больницы, вольные и заключенные, и вдруг белое пятнышко, нечувствительное белое пятнышко, оказалось на спине Шуры Лещинской, фронтовой сестры — ныне дежурной женского отделения. Лещинская в больнице была недавно, несколько месяцев. Никакой львиной маски. Вела Лещинская себя не строже и не снисходительней, не громче и не развязней, чем любая больничная сестра из заключенных.

Лещинская была заперта в одной из палат женского отделения, а кусочек ее кожи увезен в Магадан, в Москву на анализ. И ответ пришел: лепра!

Дезинфекция после проказы — трудное дело. Полагается сжигать домик, в котором жил прокаженный. Так велят учебники. Но сжечь, выжечь одну из палат огромного двухэтажного дома, дома-гиганта! На это никто не решался. Подобно тому, как при дезинфекции дорогих меховых вещей идут на риск, оставляя заразу, но сохраняя пушное богатство — лишь символически побрызгав на драгоценные меха, — ибо от «жарилки», от высокой температуры, погибнут не только микробы, погибнут и сами вещи. Начальство молчало бы даже в случае чумы или холеры.

Кто-то взял на себя ответственность не сжигать. Палату, в которой был заперт Федоренко, ожидавший отправки в лепрозорий, тоже не сжигали. А просто залили все фенолом, карболкой, опрыскивали многократно.

Сейчас же появилась новая важная тревога. И Федоренко и Лещинская каждый занимали по большой палате на несколько коек.

Ответ и наряд — наряд на двух человек, конвой на двух человек все еще не приходил, не приезжал, как ни напоминало начальство в своих ежедневных, вернее, еженощных телефонограммах в Магадан.

Внизу, в подвале, было выгорожено помещение и построены две маленькие камеры для арестантов-прокаженных. Туда перевели Федоренко и Лещинскую. Запертые на тяжелый замок, с конвоем, прокаженные были оставлены ждать приказа, наряда в лепрозорий, конвоя.

Сутки прожили в своих камерах Федоренко и Лещинская, а через сутки смена часовых нашла камеры пустыми.

В больнице началась паника. Все в камерах было на месте, окна и двери.

Красинский догадался первый. Они ушли через пол.

Силач Федоренко разобрал бревна, вышел в коридор, ограбил хлеборезку, операционную хирургического отделения и, собрав весь спирт, все настойки из шкафчика, все «кодеинчики», уволок добычу в подземную нору.

Прокаженные выбрали место, выгородили ложе, набросали на него одеял, матрасов, загородились бревнами от мира, конвоя, больницы, лепрозория и прожили вместе, как муж и жена, несколько дней, три дня, кажется.

На третий день и сыскные люди, и сыскные собаки охраны нашли прокаженных. Я тоже шел в этой группе, чуть согнувшись, по высокому подвалу больницы. Фундамент там был очень высокий. Разобрали бревна. В глубине, не вставая, лежали обнаженные оба прокаженных. Изуродованные темные руки Федоренко обнимали белое блестящее тело Лещинской. Оба были пьяны.

Их закрыли одеялами и унесли в одну из камер, не разлучая больше.

Кто же закрывал их одеялом, кто прикасался к этим страшным телам? Особый санитар, которого нашли в больнице для обслуги, давая (с разъяснения высшего начальства) по семь дней зачета за один рабочий день. Выше, стало быть, чем на вольфраме, на олове, на уране. Семь дней за день. Статья тут не имела на этот раз значения. Найден был фронтовик, сидевший за измену родине, имевший двадцать пять и пять и наивно полагавший, что своим геройством уменьшит срок, приблизит день возвращения на свободу.

Заключенный Корольков — лейтенант с войны — дежурил у камеры круглосуточно. У дверей камеры и спал. А когда приехал конвой с острова, заключенного Королькова взяли вместе с прокаженными, как обслугу.

Больше я ничего никогда не слыхал ни о Королькове, ни о Федоренко, ни о Лещинской...


1963 г.
Aliena сказал(а) спасибо.
старый 08.06.2019, 15:08   #245
Old
Administrator
 
аватар для Old
 
Регистрация: 06.2006
Сообщений: 8.185
Записей в дневнике: 1
Репутация: 25 | 10
По умолчанию

Евгений Гришковец "Мемуарный роман" (отрывок).


Во Владивосток мы прибыли ранним туманным утром. Было ещё совсем темно. Нас провели большой неровной колонной по ещё спящему городу. В нашем эшелоне ехали команды из Москвы и Подмосковья, было много ребят с Урала, и вся Сибирь была широко представлена. По дороге с вокзала нас вообще никто не сопровождал. Наши старшины куда-то пропали и исчезли из моей жизни, не попрощавшись. Спасибо им! Они были первые моряки, с которыми я повстречался, и далеко не худшие.
Нас привели на ПТК (производственно-техническая комиссия). Мы вошли в ворота, открыл которые парень в чёрной форме и берете, то есть, морской пехотинец, это я знал из кино. За теми воротами уже была видна и чувствовалась военная жизнь. Во дворе стояли военные машины, везде ходили офицеры и бегали парни в военной форме.
Нас построили, долго выкрикивали фамилии и говорили каждому номер казармы, в которую ему следовало после построения явиться. Человек тридцать, в том числе и я, никакого номера не услышали, нам приказали остаться на месте. Мы долго стояли.
Вдруг началась суета и суматоха. Откуда-по прибежали человек пятьдесят морских пехотинцев и выстроились в две шеренги недалеко от нас. К ним подбежали три офицера и встали перед ними. Они явно спешили.
-- Братцы, -- крикнул один, -- щас привезут команды из Нальчика и Грозного, двести с лихвуем зверей. Окружите плац. И чтобы ни одна тварь не сбежала. Покажите им флотский порядок. Действовать по обстановке, как мы любим... А это что за пассажиры?! -- повернувшись к нам, крикнул он. -- Бегом отсюда! Вот к тому дереву, и там стоять. Бегом марш!
Было ясно, что что-то происходит серьёзное. Мы отбежали к указанному дереву и сгрудились там. А морпехи разбежались в стороны и встали вокруг плаца.
Тут открылись ворота, и в них въехал грузовик, кузов которого был набит сидевшими морпехами. Среди них стоял офицер с мегафоном и орал в него тем, кого мы ещё увидеть не могли.
-- Заходим, заходим, держим строй! На входе не останавливаться. Всех собрать на плацу. Не растягиваться! -- Он кричал хриплым голосом, и мегафон хрипел и посвистывал. -- Чего сидим, марш из машины. -- Это он крикнул мимо мегафона тем, кто сидел в кузове.
Морпехи посыпались из машины.
Началась беготня. А в это время в ворота уже входила колонна молодых людей в гражданской одежде. За четыре дня в поезде я привык видеть только коротко стриженных парней. Входящие же чернели длинными волосами. По обе стороны колонны шли морпехи и офицеры в чёрной форме. Колонну повернули, и она потекла на плац.
-- Строиться, строиться! -- орал мегафон. -- Постройте их!..
Вдруг из толпы вновь прибывших раздался гортанный крик. Громкий, резкий голос выкрикнул несколько слов на непонятном мне языке, колонна нестриженых брюнетов отозвалась хором голосов, и тут же все они разом бросились бегом в центр плаца. Эти молодые люди были быстры и действовали сплочённо. Они мгновенно образовали живое кольцо, и те, кто находился в его внутреннем периметре, повернулись один за другим и побежали, наклонившись вперёд. Но это был не просто бег, это был ещё и танец. Вся их толпа что-то выкрикивала, и те, кто не бежал, начали отбивать ладонями быстрый и всё ускоряющийся ритм.
Прекратить! Прекратить! -- орал мегафон. -- Построиться!.. Прекратить это безобразие на...
Неожиданно мегафон засвистел и замолчал. Тогда офицер, продолжая стоять в кузове грузовика, бросил его и стал орать из последних сил уже сорванным голосом.
-- Доблестная морская пехота, -- кричал он, -- прекратить нахер эти танцы... Постройте эту сволочь... Выполнять!
Морпехи, приехавшие, и те, что стояли по периметру, побежали к толпе в центре плаца и сразу стали наотмашь изо всех сил наносить удары руками, ногами всем, кого видели.
Морские пехотинцы в чёрной форме, коротких сапогах и беретах выглядели устрашающе. Они все были выше и крупнее тех, кого начали бить. Но те оказались ловкими, изворотливыми и жёсткими. Они бросались на морпехов по трое и четверо. Началась жестокая, громкая драка.
-- Полундра, у них ножи! -- раздался громкий крик.
Оравший офицер выпрыгнул из кузова и побежал на плац, на бегу вытаскивая из кобуры пистолет.
-- Отставить, отставить! -- перекрикивая общий страшный шум, кричал он. -- Отставить!.. Разойтись!..
Не добежав до дерущейся толпы, он вскинул вверх руку с пистолетом и три раза подряд выстрелил в небо. Выстрелы прозвучали как-то сухо и совсем несерьёзно. Но толпа от них шарахнулась в сторону. На асфальте остался лежать лицом вниз здоровый парень в чёрной форме без берета на голове.
-- А вы хули тут стоите? -- послышался визгливый крик совсем рядом с нами. -- Бегом отсюда, вон туда. Забежали в дверь и закрылись. Бего-о-о-м!
Это кричал офицер в камуфляжной форме и чёрном берете на голове. В руке он держал короткий автомат Калашникова.
Мы, не оглядываясь, побежали к длинному одноэтажному строению. У нас за спинами прозвучала короткая автоматная очередь, следом ещё одна. Толкаясь, мы ввалились в узкую дверь. Стоявший возле неё моряк резко её захлопнул.
В помещении, куда мы вбежали, по всей длине стояли двухъярусные железные кровати, а в проходе между ними на табуретке сидел парень в тельняшке и трусах. Он был босой и заспанный.
-- Что там, мля? -- улыбаясь, спросил он. -- Война наконец началась? Повезло вам! Только прибыли, и сразу война.
То, что я видел на плацу, было самым страшным, что мне только довелось видеть в жизни. Но пока я всё ещё оставался зрителем, наблюдателем, а не участником.
Спустя какое-то время всё за дверью затихло. На плац из здания, в котором мы оказались, ни одно окно не выходило.
-- Дневальный, -- крикнул парень в тельняшке, по-прежнему сидевший на своём месте, -- ну-ка, разведай оперативную обстановку!
Тот моряк, что был у двери, дверь открыл и вышел...
-- Кажись, война закончилась, -- сказал парень в тельняшке, встал с табурета и потянулся. -- Мне скоро домой, а повоевать так и не пришлось...
Вскоре за нами пришли, вывели на плац, совершили перекличку. А я всё время смотрел на большое пятно, точнее, на небольшую лужу крови на асфальте строго посередине плаца.
-- Ну что ж, счастливчики! -- весело сказал нам молодой, очень румяный офицер, проводивший перекличку. -- Везунчики вы! Самые везучие из всех... -- на этих словах он хохотнул. -- Родина направляет вас в знаменитую Школу оружия Краснознамённого Тихоокеанского флота, в Учебный Отряд Номер Один... Сейчас в баню, потом получить форму одежды, и поедем на живописный остров Русский.
Aliena сказал(а) спасибо.
__________________
Hungry Heart.
старый 09.06.2019, 20:09   #246
Senior Member
 
аватар для ONDERMAN
 
Регистрация: 01.2009
Сообщений: 10.650
Репутация: 45 | 13
По умолчанию

Цитата:
Old посмотреть сообщение
Евгений Гришковец "Мемуарный роман" (отрывок).
Хороша выдумка .
А нам замполит в каждый кубрик подобную тему подбросил только про американскую армию))) этакую пугалку в стиле Гришковца)))
Роман американского писателя посвящен жизни новобранцев в одном из учебных центров морской пехоты США.
На гражданке я такой книги не встречал .....видно издание по заказу минобороны для внутреннего пользования)))
Aliena сказал(а) спасибо.
старый 11.06.2019, 19:41   #247
Old
Administrator
 
аватар для Old
 
Регистрация: 06.2006
Сообщений: 8.185
Записей в дневнике: 1
Репутация: 25 | 10
По умолчанию

Цитата:
ONDERMAN посмотреть сообщение
Хороша выдумка .
Я это воспринимаю иначе.
Потому что после трёх-четырёх скромных попыток я вообще перестал рассказывать, да и вспоминать, о своей службе: никто попросту не верит.


Из армейки я вынес одно очень важное понимание: позолота культуры и цивилизованных отношений на людях очень тонка, и поддерживается ежедневным напылением разных дисциплинирующих нравоучений. Многие могут так и прожить всю жизнь, веря в блеск этой позолоты.

Но сущность человека звериная. Она движет поступками неявно, но на самом деле, и стоит немного нарушить привычный общественный устрой, как зверство человечье выплеснется в самых честных и диких формах.
Aliena сказал(а) спасибо.
старый 12.06.2019, 13:35   #248
Senior Member
 
аватар для ONDERMAN
 
Регистрация: 01.2009
Сообщений: 10.650
Репутация: 45 | 13
По умолчанию

Цитата:
Old посмотреть сообщение
Я это воспринимаю иначе.
Все правильно.......каждый опирается на личный опыт ......Такое о чем написано в рассказе могло произойти толь ко на сборочном пункте но не как в учебном центре.А в учебном центре (если туда такая дичь попадалась)из них строй -роты делали .....и месили они бетон на благо отечества до конца службы.
Но еще парадокс моего личного опыта заключается в том что основной процент подонков действительно получавших удовольствие от дедовщины был на стороне этнических русских с Урала и Приуралья.....Если Центральная Россия(Питер,Москва,Волгоград ,Ростов...итд) Белорусы просто служили потому что так надо,украинцы выслуживались что бы любым путем получить лишнюю лычку,кавказцы (грузины,абхазы )варились в собственном соку......а самые дисциплинированные на корабле были латыши.......То для "джигитов" с Уральских гор особое удовольствие в службе доставляло хамское на грани издевательства отношение к молодому пополнению.......(Вот буквально недавно узнал что сдох от рака один из таких мерзавцев .....доведший до суицида морячка из Питера(хорошо что не повесился а вены вскрыл .....откачали).....
старый 12.06.2019, 16:09   #249
Old
Administrator
 
аватар для Old
 
Регистрация: 06.2006
Сообщений: 8.185
Записей в дневнике: 1
Репутация: 25 | 10
По умолчанию

Цитата:
ONDERMAN посмотреть сообщение
Но еще парадокс моего личного опыта заключается в том что основной процент подонков действительно получавших удовольствие от дедовщины был на стороне этнических русских с Урала и Приуралья.....
Он это подтверждает своим следующим рассказом про учебку на Русском острове, где сибирячок старшина Котов устроил им ад.


Но я не хочу углубляться в эту тему, не хочу ничего вспоминать.
Потому что если я вспомню, то мне будет опять жаль, что я вернулся. Ведь у меня была несколько раз возможность -- возвращаясь из патруля, дать пару очередей из калаша по двухъярусным койкам. А я так и не воспользовался этой возможностью, не решился. Не хочу вспоминать.


А рассказец у Гришковцв зачотный!
старый 23.11.2019, 01:46   #250
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 13.637
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 16
По умолчанию

СЛУЧАЙ НА САХАЛИНЕ.





«Неделю тому встретил одного своего знакомого, который находился в активном процессе сборов на медвежью охоту. На Сахалине. По его словам, мишек там развелось немерено. Местным жителям уже прохода не дают. Так что без добычи, был уверен, не останется. Да и, по слухам, заражённые трихинеллёзом особи на острове редки.

Пока общались, товарищ рассказал вот такой случай…

Несколько лет назад выбирались они компанией, человек в шесть, на этот самый Сахалин. Только не осенью, а по весне. Тоже за медведем.

Дело было в середине мая. На машине, покуда позволяла дорога, со всем снаряжением охотники доехали к месту основной стоянки. Оттуда, переночевав и разбившись на две группы, рано утром выдвинулись на поиски трофейной добычи.

Мой знакомый и ещё двое пошли в одну сторону, а москвичи, Серёга и Толик — в другую. Об этой парочке и пойдёт речь.

Под вечер первая группа вернулась к месту стоянки. Москвичей же так и не дождались.
Страшного, конечно, ничего не произошло. Бывает. Заглубились в тайгу далеко, вот и не успели дотемна. Но, к несчастью, и связь с ними пропала. Поэтому немного стали беспокоиться. Всё же решили не бить тревогу раньше времени и дождаться утра.

Только ни к вечеру следующего дня, ни через сутки, Серёга с Толиком так и не объявились.

Лишь спустя несколько дней, с вертолёта обнаружили одного из заплутавших — Толика. Он был без вещей, с одним лишь ружьём. Несмотря всего на несколько дней проведённых в лесу, выглядел совершенно истощённым, с красной, словно обожжённой на солнце, кожей.

Самостоятельно передвигался еле-еле. К удивлению спасателей, его обнаруживших, от пищи отказывался. А когда же чуть ли не силком заставили проглотить пару кусков тушёнки, всё это вскоре вышло со рвотой.

Перед тем, как Толика отправили на большую землю, он успел рассказать об их с Серёгой злоключениях.

Поначалу всё складывалось удачно. Днём подстрелили пару уток. Наткнулись на свежий след косолапого. По нему и двинулись. След привёл охотников к побережью. На самый край высоченного скалистого берега. Стоя на круче, они видели медвежьи следы внизу на песке. Но спускаться туда не решились — уж больно крутой да опасный обрыв.

Побродив поверху и так и не найдя других медвежьих следов, решили, что зверь пошёл дальше низом. Только непонятно в какую сторону. Береговая линия оказалась каменистая, да и волной смыло почти все отпечатки, лишь на небольшом песчаном пятачке виднелись вмятины от мишкиных увесистых лап.

Для полного счастья ещё и дождь закапал, усиливаясь с каждой секундой. Спасаясь от непогоды, случайно средь валунов наткнулись на довольно глубокий грот. Когда протиснулись внутрь — обомлели. Каменные стены пещерки усеяны стилизованными изображениями животных и причудливых лиц, похожих на шаманские маски. Но самым интересным оказалось другое.

Посередине выступающего из земли широкого камня стоял… домик! Всё чин по чину, с двускатной крышей и стенами из досок. Правда, ни окон, ни дверей не было. Только небольшое отверстие в одной из стенок.

Сделан этот ящик-домик был очень аккуратно, без единого гвоздя или шурупа. По деревянным краям вырезан незамысловатый узор. Видно, что уже давным-давно здесь стоит, никем не тронутый. Доски местами начали трескаться от времени, но ещё оставались довольно крепкими. Размером странный домик был с большую посылочную коробку. Когда приятели сдвинули его с места, то услышали, как внутри что-то перекатывается. Да сколько ни пытались вытряхнуть содержимое через маленькое отверстие, ничего не выходило.

А снаружи дождь усилился до ливня. Сразу похолодало. Промокшие охотники пошарили по углам, чтобы найти пищу для костра, но ничего подходящего в маленьком гроте не нашлось. Снаружи тоже было мало надежды обнаружить что-то похожее на дрова и хворост. Скалистый берег каменистый, без деревьев и кустарника. Да и сырое там всё насквозь. Недолго думая, Серёга достал походный топорик и замахнулся над домиком. Толик попридержал его было:

— Серый, погоди! Очень похоже, что это какая-то древняя святыня. Может, не стоит ломать, не глядя?..

— Да ладно ты, расслабься! Мы же не в музее, не оштрафуют. Что нам и не обсушиться теперь? Сам видишь, других дров тут на километр нет.

С этими словами Серёга бодро расколошматил топором деревянный домишко. Внутри обнаружилась неплохо сохранившаяся деревянная фигурка, обмотанная рыбьей кожей. Её сжигать не стали. А аккуратно поставили в дальнем углу грота. Всё же она являлась, скорее всего, основным предметом данной святыни, или что это было. К тому же толку от небольшой деревяшки в костре немного. Но разломанный домик весь ушёл на дрова.

Снаружи тем временем стемнело. Застигнутые непогодой охотнички решили не высовываться и, в хоть и тесном, зато сухом укрытии дождаться рассвета. Хотели сообщить об этом остальной группе, но хвалёная спутниковая связь отсутствовала.

Наскоро перекусив консервами, легли спать…

Когда проснулись утром, у обоих раскалывалась голова, словно с похмелья. Решили, что сквозняком от входа в расщелину продуло во сне.

Дождь почти стих. Наскоро перекусили и, не теряя времени, собрались в обратный путь. Прощаясь с приютившим их так удачно гротом, с удивлением обнаружили, что прислонённая вечером к стене в дальнем углу деревянная фигурка исчезла.

Это было непонятно и странно. Но заморачиваться парни не стали, не до того. Ещё ведь больше десятка километров надо обратно топать по бездорожью. Да не заблудиться в незнакомых местах.
Выползли из тесной пещерки и, разминая затёкшие конечности, прошлись по береговому откосу, любуясь бескрайним океанским простором.

Они стояли на краю обрыва, делясь впечатлениями от величественного вида, простиравшегося до горизонта. Вдруг Серёгу резко мотнуло вперёд, словно кто-то сильно толкнул его сзади. Парень не удержался на откосе и полетел вниз по почти отвесному склону, бьясь о камни, вместе с рюкзаком. Толик с ужасом смотрел, как уже в самом низу, словно тряпичная кукла, Серёгино тело, с размаху шлёпнулось на большой прибрежный валун и застыло в неподвижности. Отлетевшее в сторону ружьё застряло в сыпучем гравии ещё на середине склона.

Толик истошно окликал товарища несколько минут, но тот не шевелился. Спускаться вниз по коварному отвесному обрыву — означало повторить судьбу несчастного друга. Мужчина метался вдоль склона, тщетно пытаясь найти более-менее пологий спуск. Несколько раз сам чуть не срывался вниз. Береговая полоса, на которую накатывали пенистые морские волны, и где на холодном камне виднелся неловко изогнутый Серёгин силуэт, была недосягаема.

Спустя пару часов Толик оставил бесплодные попытки добраться до тела друга. За всё это время Серёга так и не шелохнулся ни разу. Он, скорее всего, ещё при падении получил не совместимые с жизнью травмы. И оставшийся в живых охотник отправился назад один.

По неопытности и без связи, незадачливый путешественник заблудился. Забуривался в тайгу, выходил к побережью, пока окончательно не выбился из сил. Ко всему прочему, чувствовал себя всё хуже и хуже. Непонятная слабость клонила к земле, страшно болела голова.

Постепенно Толик побросал всё своё снаряжение, оставив только фляжку с водой и ружьё. В таком состоянии его и обнаружили, спустя несколько дней, с вертолёта спасатели, которых подняли обеспокоенные друзья по охоте. Можно сказать, чудом нашли.

К сожалению, Толик так и не оправился от неизвестного недуга, прицепившегося к нему в этих тяжёлых таёжных скитаниях. Примерно через месяц-два, уже дома, в Москве, он умер. Медицина с большой долей вероятности определила лучевую болезнь. Или что-то в этом роде. Всех подробностей мой знакомый не знал.

Позже местные объяснили, что за ящик-домик такой был в скалистой расщелине. По всей видимости, это оказалось одно из чудом сохранившихся старинных захоронений. Представители малочисленного коренного населения Сахалина таким вот образом совершали обряд погребения умерших сородичей. Всё это сопровождалось особым ритуалом с участием шаманов.

Не стану утверждать, что в гибели двух охотников виновата потусторонняя сила, разбуженная ими при довольно варварском осквернении древнего захоронения. Ведь Серёга мог сам оступиться на крутом склоне и упасть с обрыва. Да его так и не нашли. Скорее всего, тело унесло волнами в океан. А может, мишки поживились.

Толик же облучиться или подцепить неизвестную заразу мог совершенно в другом месте, а не в злополучном гроте. Мало ли на сахалинских просторах чего валяется…


Автор: Пукин Владимир.


Источник: https://4stor.ru/histori-for-life/11...-sahaline.html
Aliena сказал(а) спасибо.
старый 19.01.2020, 17:38   #251
Old
Administrator
 
аватар для Old
 
Регистрация: 06.2006
Сообщений: 8.185
Записей в дневнике: 1
Репутация: 25 | 10
По умолчанию

Это рассказы из "Братья Карамазовы" Достоевского, что я как раз и читаю.
Предварительно рекомендую посмотреть фильм, выложенный мною здесь, сообщение № 259. Это близко к тексту, хоть у Достоевского эта сцена обошлась без соплей.


А вот дальнейшее развитие истории, выдержки из глав "Тлетворный дух" и "Такая минутка". --


Цитата:
«Да неужто же сей младый столь много значит ныне в сердце моем?» — вдруг с удивлением вопросил он себя. В эту минуту Алеша как раз проходил мимо него, как бы поспешая куда-то, но не в сторону храма. Взоры их встретились. Алеша быстро отвел свои глаза и опустил их в землю, и уже по одному виду юноши отец Паисий догадался, какая в минуту сию происходит в нем сильная перемена.
— Или и ты соблазнился? — воскликнул вдруг отец Паисий, — да неужто же и ты с маловерными! — прибавил он горестно.

Алеша остановился и как-то неопределенно взглянул на отца Паисия, но снова быстро отвел глаза и снова опустил их к земле. Стоял же боком и не повернулся лицом к вопрошавшему. Отец Паисий наблюдал внимательно.
— Куда же поспешаешь? К службе благовестят, — вопросил он вновь, но Алеша опять ответа не дал.
— Али из скита уходишь? Как же не спросясь-то, не благословясь?
Алеша вдруг криво усмехнулся, странно, очень странно вскинул на вопрошавшего отца свои очи, на того, кому вверил его, умирая, бывший руководитель его, бывший владыка сердца и ума его, возлюбленный старец его, и вдруг, всё по-прежнему без ответа, махнул рукой, как бы не заботясь даже и о почтительности, и быстрыми шагами пошел к выходным вратам вон из скита.
— Возвратишься еще! — прошептал отец Паисий, смотря вослед ему с горестным удивлением.
...

Это новое объявившееся и мелькнувшее нечто состояло в некотором мучительном впечатлении от неустанно припоминавшегося теперь Алешей вчерашнего его разговора с братом Иваном. Именно теперь. О, не то чтобы что-нибудь было поколеблено в душе его из основных, стихийных, так сказать, ее верований. Бога своего он любил и веровал в него незыблемо, хотя и возроптал было на него внезапно. Но всё же какое-то смутное, но мучительное и злое впечатление от припоминания вчерашнего разговора с братом Иваном вдруг теперь снова зашевелилось в душе его и всё более и более просилось выйти на верх ее.


Когда уже стало сильно смеркаться, проходивший сосновою рощей из скита к монастырю Ракитин вдруг заметил Алешу, лежавшего под деревом лицом к земле, недвижимого и как бы спящего. Он подошел и окликнул его.

— Ты здесь, Алексей? Да неужто же ты... — произнес было он, удивленный, но, не докончив, остановился. Он хотел сказать: «Неужто же ты до того дошел
Алеша не взглянул на него, но по некоторому движению его Ракитин сейчас догадался, что он его слышит и понимает.
— Да что с тобой? — продолжал он удивляться, но удивление уже начало сменяться в лице его улыбкой, принимавшею всё более и более насмешливое выражение.
— Послушай, да ведь я тебя ищу уже больше двух часов. Ты вдруг пропал оттудова. Да что ты тут делаешь? Какие это с тобой благоглупости? Да взгляни хоть на меня-то...
Алеша поднял голову, сел и прислонился спиной к дереву. Он не плакал, но лицо его выражало страдание, а во взоре виднелось раздражение. Смотрел он, впрочем, не на Ракитина, а куда-то в сторону.
— Знаешь, ты совсем переменился в лице. Никакой этой кротости прежней пресловутой твоей нет. Осердился на кого, что ли? Обидели?
— Отстань! — проговорил вдруг Алеша, всё по-прежнему не глядя на него и устало махнув рукой.
— Ого, вот мы как! Совсем как и прочие смертные стали покрикивать. Это из ангелов-то! Ну, Алешка, удивил ты меня, знаешь ты это, искренно говорю. Давно я ничему здесь не удивляюсь. Ведь я всё же тебя за образованного человека почитал...

Алеша наконец поглядел на него, но как-то рассеянно, точно всё еще мало его понимая.
— Да неужель ты только оттого, что твой старик провонял? Да неужели же ты верил серьезно, что он чудеса отмачивать начнет? — воскликнул Ракитин, опять переходя в самое искреннее изумление.
— Верил, верую, и хочу веровать, и буду веровать, ну чего тебе еще! — раздражительно прокричал Алеша.
— Да ничего ровно, голубчик. Фу черт, да этому тринадцатилетний школьник теперь не верит. А впрочем, черт... Так ты вот и рассердился теперь на бога-то своего, взбунтовался: чином, дескать, обошли, к празднику ордена не дали! Эх вы!


Алеша длинно и как-то прищурив глаза посмотрел на Ракитина, и в глазах его что-то вдруг сверкнуло... но не озлобление на Ракитина.
— Я против бога моего не бунтуюсь, я только «мира его не принимаю», — криво усмехнулся вдруг Алеша.
— Как это мира не принимаешь? — капельку подумал над его ответом Ракитин, — что за белиберда?
Алеша не ответил.
— Ну, довольно о пустяках-то, теперь к делу: ел ты сегодня?
— Не помню... ел, кажется.
— Тебе надо подкрепиться, судя по лицу-то. Сострадание ведь на тебя глядя берет. Ведь ты и ночь не спал, я слышал, заседание у вас там было. А потом вся эта возня и мазня... Всего-то антидорцу кусочек, надо быть, пожевал. Есть у меня с собой в кармане колбаса, давеча из города захватил на всякий случай, сюда направляясь, только ведь ты колбасы не станешь...
— Давай колбасы.
— Эге! Так ты вот как! Значит, совсем уж бунт, баррикады! Ну, брат, этим делом пренебрегать нечего. Зайдем ко мне... Я бы водочки сам теперь тяпнул, смерть устал. Водки-то небось не решишься... аль выпьешь?

— Давай и водки.
— Эвона! Чудно, брат! — дико посмотрел Ракитин. — Ну да так или этак, водка иль колбаса, а дело это лихое, хорошее и упускать невозможно, идем!

Алеша молча поднялся с земли и пошел за Ракитиным.

— Видел бы это брат Ванечка, так как бы изумился! Кстати, братец твой Иван Федорович сегодня утром в Москву укатил, знаешь ты это?
— Знаю, — безучастно произнес Алеша, и вдруг мелькнул у него в уме образ брата Дмитрия, но только мелькнул, и хоть напомнил что-то, какое-то дело спешное, которого уже нельзя более ни на минуту откладывать, какой-то долг, обязанность страшную, но и это воспоминание не произвело никакого на него впечатления, не достигло сердца его, в тот же миг вылетело из памяти и забылось. Но долго потом вспоминал об этом Алеша.
— Братец твой Ванечка изрек про меня единожды, что я «бездарный либеральный мешок». Ты же один разик тоже не утерпел и дал мне понять, что я «бесчестен»... Пусть! Посмотрю-ка я теперь на вашу даровитость и честность (окончил это Ракитин уже про себя, шепотом). Тьфу, слушай! — заговорил он снова громко, — минуем-ка монастырь, пойдем по тропинке прямо в город... Гм. Мне бы кстати надо к Хохлаковой зайти. Вообрази: я ей отписал о всем приключившемся, и, представь, она мне мигом отвечает запиской, карандашом (ужасно любит записки писать эта дама), что «никак она не ожидала от такого почтенного старца, как отец Зосима, — такого поступка!» Так ведь и написала: «поступка»! Тоже ведь озлилась; эх, вы все! Постой! — внезапно прокричал он опять, вдруг остановился и, придержав Алешу за плечо, остановил и его.
— Знаешь, Алешка, — пытливо глядел он ему в глаза, весь под впечатлением внезапной новой мысли, вдруг его осиявшей, и хоть сам и смеялся наружно, но, видимо, боясь выговорить вслух эту новую внезапную мысль свою, до того он всё еще не мог поверить чудному для него и никак неожиданному настроению, в котором видел теперь Алешу, — Алешка, знаешь, куда мы всего лучше бы теперь пошли? — выговорил он наконец робко и искательно.

— Всё равно... куда хочешь.
— Пойдем-ка к Грушеньке, а? Пойдешь? — весь даже дрожа от робкого ожидания, изрек наконец Ракитин.
— Пойдем к Грушеньке, — спокойно и тотчас же ответил Алеша, и уж это было до того неожиданно для Ракитина, то есть такое скорое и спокойное согласие, что он чуть было не отпрыгнул назад.

— Н-ну!.. Вот! — прокричал было он в изумлении, но вдруг, крепко подхватив Алешу под руку, быстро повлек его по тропинке, всё еще ужасно опасаясь, что в том исчезнет решимость. Шли молча, Ракитин даже заговорить боялся.
— А рада-то как она будет, рада-то... — пробормотал было он, но опять примолк.



Да и вовсе не для радости Грушенькиной он влек к ней Алешу; был он человек серьезный и без выгодной для себя цели ничего не предпринимал. Цель же у него теперь была двоякая, во-первых, мстительная, то есть увидеть «позор праведного» и вероятное «падение» Алеши «из святых во грешники», чем он уже заранее упивался, а во-вторых, была у него тут в виду и некоторая материальная, весьма для него выгодная цель, о которой будет сказано ниже. «Значит, такая минутка вышла, — думал он про себя весело и злобно, — вот мы, стало быть, и изловим ее за шиворот, минутку-то эту, ибо она нам весьма подобающая».
старый 21.01.2020, 20:45   #252
Old
Administrator
 
аватар для Old
 
Регистрация: 06.2006
Сообщений: 8.185
Записей в дневнике: 1
Репутация: 25 | 10
По умолчанию

В главе "Внезапное решение" -- чёрт он, пробрал меня таким глупым характером!

Глупым, но сильным и талантливым, пожалуй.


---------
Ну и довольно о книге. Не рекламу же я тут делаю.
старый 09.02.2020, 01:12   #253
Senior Member
 
аватар для Aliena
 
Регистрация: 09.2010
Проживание: Arendal
Сообщений: 2.534
Репутация: 22 | 5
По умолчанию

По ту сторону прицела, по эту сторону души


Но теперь, после нападения Германии на Советский Союз, прибалтийцы, — и в особенности эстонцы, — вздохнули полной грудью. Теперь они снова надеялись на свою политическую свободу. Они тут же предложили Гитлеру свою военную поддержку против коммунистов. Но на это предложение практически не обратили внимания. Господин Сави со слезами на глазах рассказывал Фридхельму о том, что вместо этого уже спустя несколько дней оккупации немецкими солдатами на всех общественных скамейках и туалетах появились надписи: «Только для немцев!»

(Хенс В. Фридхельм // Вилли Хенс, Александр Пересвет. По другую сторону войны. М., 2005. С.195)

Вот такой красноречивый отрывок из книги, где собраны воспоминания солдата Вермахта времен Второй Мировой. Из описания к книге:

"Война глазами врага. Война глазами пленного. Война глазами того, кто жалеет о том, что в ней участвовал. Документальная повесть бывшего немецкого солдата о последних днях войны и пребывании в советском плену, ряд документальных очерков известного российского публициста и сборник документов позволят не только увидеть жизнь в плену, но и представить, что думают о нас бывшие враги."

Ниже еще некоторые из глав этой книги.



https://www.stena.ee/blog/po-tu-stor...-storonu-dushi
ONDERMAN сказал(а) спасибо.
старый 13.03.2020, 18:46   #254
Senior Member
 
аватар для ONDERMAN
 
Регистрация: 01.2009
Сообщений: 10.650
Репутация: 45 | 13
По умолчанию

старый 22.06.2020, 13:53   #255
Old
Administrator
 
аватар для Old
 
Регистрация: 06.2006
Сообщений: 8.185
Записей в дневнике: 1
Репутация: 25 | 10
По умолчанию

С лестницы донесся приглушенный шум Зала: женщины терли песком длинные столы, прогоняя мужчин с дороги; какая-то стычка, смех… Дед насторожился, как собака при звуке шагов… Потом положил руки на подлокотники со львами и сказал:
— Так слушай, Тезей. Чем ты недоволен?
Я смотрел на его руки. Согнутые пальцы забрались в открытые пасти львов, на указательном был царский перстень Трезены с Богиней-Матерью на печатке… Я дергал медвежью шкуру на полу и молчал.
— Когда ты станешь Царем, ты будешь управляться лучше нас, правда? Умирать будет лишь уродливое и низкое, всё что гордо и прекрасно будет вечно жить. Так ты будешь править своим царством?
Теперь я взглянул ему в лицо, чтобы посмотреть, не дразнит ли он меня. И мне почудилось, что жрец с ножом мне просто приснился. Он притянул меня к своим коленям и зарыл пальцы в мои волосы, как делал это с собаками, когда те подходили приласкаться.
— Ты знал Царя Коней, он был твоим другом. Поэтому ты знаешь — он сам выбрал, быть ему царем или нет.
Я сидел тихо и вспоминал ту их великую битву и боевой клич.
— Ты знаешь, он жил как царь. Он первый выбирал себе пищу и любую кобылу, какую хотел, и никто не спрашивал с него работы за это.
— Ему приходилось биться за это, — сказал я.
— Да, верно. Но потом, когда прошла бы его лучшая пора, пришел бы другой жеребец и забрал бы его царство. И он бы умер трудной смертью или был бы изгнан из своего народа, от своих жен, и его ждала бы бесславная старость. Но ты же видел — он был гордый!..
— А разве он был старый? — спросил я.
— Нет, — его большая тяжелая рука спокойно лежала на львиной морде. — Не старше для коня, чем Талай для человека. Он умер не из-за этого. Но когда я стану рассказывать тебе почему, — ты должен слушать, даже если не поймешь. Когда ты станешь постарше, я расскажу тебе это еще раз, если буду жив. Если нет — ты услышишь лишь однажды, сейчас, но что-нибудь запомнишь, верно?
Пока он говорил, влетела пчела и загудела меж крашеных стропил… Этот звук до сих пор вызывает в памяти тот день.
— Когда я был мальчиком, — сказал он, — я знал одного старика, как ты знаешь меня. Только он был еще старше, это был отец моего деда. Сила покинула его, и он всегда сидел: грелся на солнышке или у очага. Он рассказал мне эту быль. Я сейчас рассказываю тебе, а ты, быть может, расскажешь когда-нибудь своему сыну…
Помню, я тогда взглянул деду в лицо: улыбается он или нет.
— Так вот. Он говорил, что давным-давно наш народ жил на севере, за Олимпом, и никогда не видел моря. Я не сразу поверил — прадед сердился на меня за это… Вместо воды у них было море травы, такое широкое, что ласточке не перелететь, — от восхода солнца до захода. Они жили приростом своих стад и не строили городов; когда трава была съедена, они двигались на новое место. Им не нужно было море, как нам, не нужны были плоды ухоженной земли — они этого никогда не знали. И умели они не много, потому что были бродячим народом. Но они видели широкое небо, что тянет мысли людские к богам, и отдавали свои первые плоды Вечноживущему Зевсу, посылающему дожди.
Во время переходов лучшие воины ехали вокруг на своих колесницах, охраняя стада и женщин. На них было бремя опасности, как и сейчас; это цена, которую мужчины платят за почести. И по сей день, — хотя мы живем на острове Пелопа, и строим стены, и растим оливы и ячмень, — по сей день за кражу скота у нас всегда карают смертью. Но кони — больше того. С ними мы отобрали эту землю у Берегового народа, который жил здесь до нас; и пока не иссякнет память нашего племени, Конь будет символом победы…
Так вот, наш народ постепенно двигался к югу, покидая свои прежние земли. Быть может, Зевс не посылал дождей, или людей стало слишком много, или их теснили враги, — не знаю. Но мой прадед говорил, что они шли по воле Всезнающего Зевса, ибо здесь место их мойры.
— А что это? — спросил я.
— Мойра? — он задумался. — Это завершенный облик нашей судьбы, черта, проведенная вокруг нее; это задача, возложенная на нас богами, и доля славы, какую они отпустили нам; это предел, какого нам не дано перейти, и предназначенный нам конец… Все это — Мойра.
Я попытался осмыслить, но это было мне не по силам. Спросил:
— А кто говорил им, куда идти?
— Владыка Посейдон, правящий всем под небом — морем и землей. Он говорил Царю Коней, и Царь Коней вел их.
Я приподнялся. Это я мог понять.
— Когда им нужны были новые пастбища, они выпускали его. И он, заботясь о своем народе как учил его бог, нюхал воздух, чтобы учуять пищу и воду. Здесь, в Трезене, когда он уходит к богу, его направляют через поля и через пролив. Мы делаем это в память о тех днях. А тогда он бежал сам, свободно. Воины следовали за ним, чтобы сражаться, если его не пропускали, но только бог говорил ему, куда идти.
И потому, прежде чем его выпустить, его всегда посвящали богу, бог вдохновляет только своих… Можешь ты это понять, Тезей? Вот когда Диокл охотится, Арго гонит дичь на него. Для тебя он этого не сделает, сам он на крупного зверя не пойдет; но он принадлежит Диоклу — и знает, что нужно хозяину. Понимаешь? Так вот. Царь Коней показывал дорогу, воины расчищали ее, а царь вел народ. Когда Царь Коней выполнял свое дело, его отдавали богу, как ты видел вчера. И в те дни, говорил мой прадед, так же поступали и с царем.
Я посмотрел на деда удивленно, но не очень. Как-то был уже внутренне готов к тому, что это не странно. Дед кивнул мне и провел рукой по волосам так, что защекотало шею.
— Лошади идут на жертву слепо, а людям боги дали знание. Когда царя посвящали, он знал свою мойру. Через три года или через семь — сколько бы ни было по обычаю — его срок кончался, и бог призывал его. И он шел на это добровольно, потому что иначе никакой он не царь и у него бы не было силы вести народ… Когда им приходилось выбирать из царского рода, то знак был таков: царь тот, кто предпочтет прожить короткую жизнь со славой и уйти к богу, а не тот, кто захочет жить долго и безвестно, словно вол, вскормленный в стойле. И хоть обычаи меняются, Тезей, но этот знак — нет! Запомни, даже если ты не понял.
Я хотел сказать, что понял его, но сидел тихо, как в священной дубраве.
— Потом обычай изменился. Быть может, у них был такой Царь, что он был слишком необходим народу, когда война или чума истощили царский род; или Аполлон открыл им тайное… Но они перестали жертвовать царя в назначенный срок. Они берегли его для чрезвычайной жертвы, чтобы умилостивить разгневанных богов, когда не было дождей, или падал скот, или война была особенно тяжела. И никто не смог сказать царю «пора». Он был ближе всех к богу, потому что согласился со своей мойрой, и он сам узнавал волю бога.
Дед замолчал, и я спросил:
— Как?
— По-разному. У оракула, или по знамению, или по сбывшемуся предсказанию… Или, если бог был очень близок к нему, по какому-то знаку между ними… Видение какое-нибудь или звук… И так это продолжается до сих пор, Тезей. Мы знаем свой час.
Я ничего не сказал и не заплакал — просто опустил голову ему на колено. Он видел, что я понял его.
— Слушай и запоминай, а я открою тебе тайну, Тезей. Не сама жертва, не пролитие крови приносят силу власти царю. Час жертвы может подойти в юности или в старости, бог может вообще от нее отказаться… Но нужно согласие, Тезей, нужна готовность… Она омывает сердце и помыслы от всего несущественного и открывает их богу. Но один раз помывшись, всю жизнь чистым не проживешь; мы должны подкреплять эту готовность. Вот так. Я правлю в Трезене двадцать лет и четырежды отсылал Посейдону Царя Коней. Когда я кладу руку на его голову, чтобы он кивнул, — это не только, чтобы порадовать народ добрым знамением: я приветствую его как брата перед богом и присягаю своей мойре.
Дед замолчал. Я глянул на него… Он смотрел на темно-синюю линию моря за красными стойками окна и играл моими волосами, как гладят собаку, чтобы успокоить ее, чтобы она не мешала думать… Но мне ничего не хотелось говорить: зерно, упав в борозду, прорастает не сразу… Так мы и сидели какое-то время.
Он резко выпрямился и посмотрел на меня.
— Ну, ну, малыш. Знамения гласят, что я буду царствовать долго. Но иногда они сомнительны, и лучше слишком рано, чем слишком поздно… Всё это слишком трудно для тебя; но человек в тебе вызвал эти думы, и этот человек их выдержит.
Он поднялся с кресла, потянулся, шагнул к двери — и по винтовой лестнице прокатился его крик. Диокл бегом поднялся наверх:
— Я здесь, государь…
— Глянь-ка на этого парня, — сказал дед. — Здоровущий, вырос из всех одежек, а делать ему нечего, кроме как возиться с собаками. Забери его отсюда и научи ездить верхом.


(Мэри Рено "Тезей").
Klerkon сказал(а) спасибо.
старый 28.07.2020, 00:02   #256
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 13.637
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 16
По умолчанию

В яранге горит огонь...



Чукотский шаман.


Историю лет пять назад услышал от знакомого, охотившегося с другом на реке Омолон.

Выбрались они туда на недельку. По крайней мере, так наметили вначале. А там, как пойдёт.

По договорённости с местной конторой, их доставили вертолётом в верховья реки. Выгрузили посреди леса, в пригодном для высадки месте.

Со всем снаряжением и катамараном, на котором товарищи планировали спускаться вниз по Омолону до базового посёлка. По речному руслу это выходило несколько сотен километров.

Путешествие начали в августе. Для сурового Чукотского края, наверное, самое комфортное время года. Но, к досаде, погодка подкачала. Непрерывно лил дождь, и сильнейший ветер поднимал такую волну, что сплав вместо удовольствия доставлял одни неудобства. Поэтому за день проходили раза в два меньше намеченного. К тому же, Василий, товарищ моего знакомого, по рассеянности утопил в глубокой реке ружьё друга. Из-за этого у них начались разногласия. Которые в таёжной глуши ни к чему хорошему не приводят.

Прежде закадычные друзья разругались до того, что разделились. Василий, взяв двустволку и рюкзак, отправился по берегу пешком. А мой знакомый продолжил путь на катамаране. Но, конечно, пообещав, после возвращения на базу, забрать Васю вертолётом из заранее согласованной точки – охотничьего домика в паре сотен километров ниже по течению.

Знакомый сплавился по реке без особых приключений. Но когда прилетели на вертушке забирать из охотничьего домика Васю, того на оговоренном месте не оказалось. Начали уже было волноваться.

Но когда, через три дня, прилетели во второй раз, с облегчением увидели дымок от костра.

Вася был жив. Правда, не сказать, что здоров. В правой ладони загноилась сквозная рана. И на груди красовалась глубокая ссадина. Вася постоянно её расчёсывал, жалуясь на нестерпимый зуд.

Забыв в десятидневных скитаниях по лесным буеракам все обиды, поведал другу о том, что с ним произошло.



На берегах Омолона.


После того как они разминулись, Василий шёл, не сворачивая, вдоль речного берега. По пути подстреливал то утку, то куропатку. Вечерами в охотку ловил рыбу. В основном, хариуса. В общем, с голоду не помирал. Да и погода постепенно налаживалась. Только комарьё слегка портило идиллию. Поэтому приходилось постоянно находиться в накомарнике, спрей-репеллент помогал слабо.

Через неделю путь преградило болото, примыкавшее вплотную к реке. Чтобы обойти его, Василию пришлось удалиться от берега на несколько километров. В этой незнакомой гористой местности он сбился с пути. Только не сразу догадался, что заблудился. Оттого ушёл от реки километров на десять, пока понял — что-то не так.

Белые ночи уже шли на убыль. К вечеру стемнело. Надо было устраивать ночлег, но непрекращающийся дождь гнал путника вперёд, заставляя искать подходящее сухое место. А оно никак не попадалось.

И вдруг впереди, у подножия горного склона, Вася заметил странное куполообразное сооружение. Он был впервые в этих краях, никогда раньше не видел яранги. Поэтому в сумерках поначалу принял её за большой валун. Но подойдя ближе, понял, что это дело рук человеческих.

Жилище, по всем приметам. Только давно заброшенное. На это указывала разросшаяся трава у входа. Да и сам вход охотник нашёл не сразу. Впотьмах пришлось пройти пару раз туда-обратно вдоль всего сооружения, пока не отдёрнул одну из облезлых оленьих шкур и увидел тёмный провал за ней. Прячась от усиливающегося дождя, шагнул в темноту и остановился в замешательстве, как слепой котёнок. Внутри яранги был мрак, хоть глаз выколи.

Порывшись в рюкзаке, Вася выудил фонарик и нажал кнопку. — В ту же секунду волосы на его голове встали дыбом, а из горла вырвался сдавленный крик ужаса. Прямо перед ним, на расстоянии вытянутой руки, фонарик осветил сморщенное человеческое лицо!

Правда, лицом это можно было назвать с натяжкой. Сухая коричневая кожа плотно обтянула скулы черепа. Глубоко утонувшие в глазницах веки сомкнуты. Полуоткрытый рот обнажил редкие кривые зубы. Из-под странной меховой шапки космами спадают на плечи длинные седые волосы…

В следующее мгновение путник понял, что хозяйка (или хозяин — сразу не разобрать) лесного обиталища давно мертва. И уже мумифицировалась. В позе йога, скрестив ноги, мумия восседала напротив входа в ярангу. Лицом к вошедшему гостю.

Постепенно отходя от первого шока, Вася, подсвечивая фонариком, осмотрел засохший труп со всех сторон. По всей видимости, мумия при жизни была всё ж таки женщиной, а не мужчиной. На одежде из кожи и плотной ткани висели многочисленные фигурки из кости и дерева. Стилизованные под животных, и ещё что-то непонятное. Костлявые пальцы обеих рук плотно сжимали потемневший от времени бубен, покоящийся на скрещенных ногах. На поясе сбоку подвешен самодельный нож, вырезанный то ли из острого отростка оленьего рога, то ли из кости.

Нет, ночевать вместе с этим чудищем под одной крышей Вася не собирался. Преодолевая невольный страх и отвращение, ногой попытался вытолкнуть высохшее человеческое тело наружу.

К его удивлению, сидящая фигурка даже не шелохнулась. Он уже с размаху пнул мумию в спину. Но та словно приросла к земле. А сама спина показалась твёрдой, как камень.

Тогда Василий ухватился обеими руками спереди за длинный подол и рванул труп ко входу. Раздался треск разрываемой ткани и шкуры, гулко грохнул отлетевший в сторону бубен, но мертвячка, словно тяжёлая статуя, осталась сидеть на месте.

От такого упорства мёртвой хозяйки яранги Василию стало даже не по себе. Досадливо чертыхнувшись, он оставил бесплодные попытки избавиться от тела и пошёл, светя фонариком, осматривать помещение. Подыскивая подходящее место для лёжки. Хочешь, не хочешь, а придётся до утра провести ночь в компании с этой не очень прельстительной дамой.

У противоположной ко входу стены находились две занавешенные шкурами ниши. Они, скорее всего, ранее и предназначались для сна. Но, приподняв кожаный полог, Вася почувствовал такой затхлый запах, что сразу расхотел исследовать ниши дальше. Тем более спать там.

В конечном итоге, разложился у оборудованного недалеко от входа кострища. Развёл огонь. Благо тут же лежал аккуратно сложенный запас хвороста. Видно, заготовленный ещё прежними живыми хозяевами.

Чуть отогнув шкуру, прикрывавшую вход в ярангу, чтобы выходил дым, охотник понемногу отогрелся. Развесил сушиться у огня промокшую одежду, наскоро перекусил и улёгся спать.

Соседство с неподвижно сидящей «бабушкой» уже не особо беспокоило. Быстро привыкает человек ко всему. Особенно уставший. Лёжа у потрескивающего огня и размышляя о том, что это за мумия посреди гор в заброшенной яранге, почему её не тронули дикие звери и насекомые, Вася заснул.

Проспал он долго. Когда открыл глаза, в полуоткрытый вход яранги уже пробивались солнечные лучи. Сладко потянувшись, собрался уже встать, как от внезапного осознания мороз прошёл по коже — а где же бабка?!..

Сидящая мумия, которую Василий никакими силами не мог ночью сдвинуть с места, исчезла!

Подскочив, как ужаленный, лихорадочно шаря лучом фонарика по темным стенам яранги, мужик пытался найти ответ на свой вопрос. Но ответа не было. Сморщенное тело пропало, не оставив никаких подсказок.

Выскочив наружу, Вася почти в панике огляделся. Никого! Даже выкатившийся вчера бубен нигде не виден. Словно и не было никакой мёртвой старухи!.. А может, и впрямь мне всё это почудилось от усталости?..

Путаясь мыслями, Вася торопливо собрал вещи и, не желая ни минуты лишней оставаться в странном месте, поспешил своей дорогой…

То ли эта суета и спешка подвели охотника, то ли вмешались неведомые силы, но вечером он, к своему изумлению и ужасу, вернулся на прежнее место! К знакомой зловещей яранге. Очертив за день многокилометровый крюк по горам и лесным зарослям.

Залезать внутрь старого жилища ой как не хотелось! А вдруг мерзкая чукотская старуха притаилась у входа, да только и ждёт, когда Вася просунет свою голову?..

Но больше спрятаться от начавшегося дождя было негде. Собрав волю в кулак, Вася отогнул кожаный полог и… к своему большому облегчению не увидел вчерашней жуткой мумии. Яранга, как и поутру, оказалась пуста.

Понемногу успокоившись, убеждая себя, что всё хорошо, уставший путешественник развёл огонь, поужинал и свернулся калачиком на своей лёжке у кострища.

Да только ночь выдалась неспокойная. Несколько раз мужик просыпался от странных звуков снаружи. Казалось, он слышит чьё-то бормотанье, иногда вой, сопровождавшиеся буханьем, как по барабану.

К тому же ужасно зудела тыльная сторона ладони. Наверно, в пути оцарапал обо что-то. К утру расчесал руку до крови. А ранка появилась уже с внутренней стороны и сильно болела.

Как только начало светать, не находивший места от боли, Вася поднялся и вышел из своего укрытия. Тут его ждал очередной кошмарный сюрприз. За ближайшим деревом стояла косматая мумия, вперившись глазницами прямо в охотника. В костлявом кулаке зажата рукоять ножа из оленьего рога. Острие окровавлено.

Волна животного страха прокатилась по всему телу! Машинально, на инстинктах, вскинув ружьё, мужик выстрелил в жуткое существо.

К своему изумлению, он увидел, что выстрел не произвёл никакого эффекта. Будто стрелял холостым. Даже ветки рядом со зловещей фигурой не качнулись от пролетевшего заряда крупной дроби.

Онемев от ужаса и полного непонимания ситуации, Вася смотрел, как постепенно очертания страшной фигуры размываются, сливаясь с утренним туманом. Вскоре её очертания вовсе пропали, словно растворившись в воздухе.

Василий уже не понимал, где сон, где явь. В полном замешательстве почти бегом удалялся прочь от страшного места. Не разбирая дороги и почти не ориентируясь в пространстве.

Нестерпимо болела рана в ладони. А тут ещё стало саднить грудь, сначала кожу, потом всё глубже, глубже. Острая боль доставала почти до сердца.

На своё счастье, чудом, Вася выбрался, наконец, к реке, а вдоль неё через день уже добрался до назначенного места встречи, к охотничьему домику на берегу. Где его и подобрал вертолёт…

Но счастливого конца у этой истории не получилось. Странная гноящаяся рана в груди буквально молниеносно дошла до сердца. И через сутки, уже в больнице Анадыря, Вася умер. Доктора сказали, что очень редко, но такой быстрый сепсис случается после заражения.

Мой же знакомый считал, что причина совсем в другом. Он, в отличие от своего друга, бывал в тех местах не раз. Слышал легенды про чукотских шаманов, которые могли впадать в состояние, похожее на смерть. А потом, через месяцы, а то и годы, снова «оживать». Чукчи верили также, что некоторые шаманы способны управлять временем. Замедлять или убыстрять его ход.

Друг знакомого из местных, услышав про трагическую судьбу Василия, без колебаний высказал предположение, что мумия в заброшенной яранге и была таким шаманом. А Вася поплатился жизнью за оскорбление его тела и жилища. Скорее всего, обиженный шаман проткнул незадачливого охотника ритуальным костяным ножом. Но с таким сдвигом во времени, что сам Василий ничего не заметил…


Автор: Владимир Пукин.


Источник: https://4stor.ru/histori-for-life/11...orit-ogon.html


Комментарий.


Насчёт половой принадлежности мумии. Из трудов этнографа исследователя Чукотки Владимира Тана-Богораза известно, что среди тамошних шаманов распространено было то, что сегодня принято называть «нетрадиционной сексуальной ориентацией», или «трансгендерным поведением». Дескать, многие шаманы одевались порой в женскую одежду или сожительствовали с коллегами своего пола. Якобы аборигены смотрели на всё это сквозь пальцы: ну, шаманы они и есть шаманы, что с них возьмёшь!

Подробнее см.: https://cyrillitsa.ru/tradition/1257...atsya-zhe.html
ONDERMAN сказал(а) спасибо.
старый 30.01.2021, 13:09   #257
Senior Member
 
аватар для ONDERMAN
 
Регистрация: 01.2009
Сообщений: 10.650
Репутация: 45 | 13
По умолчанию

Кир Булычев
АЛЬТЕРНАТИВА
(Рассказ был написан лет 10-15 назад,и я решил его никому не показывать.Самому не очень понравилось....) Кир Булычев 1991г

Скептицизм и усталость владели сотрудниками Института времени.

До тех пор, пока в будущее отправлялись слитки свинца, жуки-скарабеи, белые мыши и собака Шарик, прогресс был несомненным. Но все шестьсот сорок попыток отправить туда человека провалились.

Группа хрононавтов в составе трех человек была в плохих отношениях с экспериментаторами, так как хрононавты были убеждены, что их водят за нос и путешествие во времени невозможно. Экспериментаторы же писали докладные директору института академику Стассу, утверждая, что хрононавтов следует сменить как не справившихся с работой.

Директор, положивший всю сознательную жизнь на изобретение машины времени, выступал третейским судьей. Все свои речи он кончал словами:

– Но истина дороже!

Он верил в то, что машина времени заработает, и занимался ее усовершенствованием.

В подобной ситуации трения неизбежно выплескиваются наружу. Призванная жалобами ревизия высказала свои опасения, но ассигнования пока не были срезаны – направление поиска было признано прогрессивным, а результаты – внушающими надежду.

Директор был человеком замкнутым, неприятным в общении, и злые языки утверждали, что он не видит своих современников, потому что живет в будущем.

Шестьсот сорок первый опыт увенчался успехом.

Хрононавт Воскобоев в нужный момент растворился в воздухе и возник вновь через три часа восемнадцать тревожных минут.

К тому времени вокруг кабины времени собрался весь институт.

Хрононавт вышел из кабины усталый, но довольный. Он поднял вверх большой палец и сказал:

– Я там был.

Эти слова вошли в историю. Но далеко не сразу.

Пока что под аплодисменты научных сотрудников хрононавт пожал протянутую руку директора, и многие заметили, что он странно и даже с сочувствием смотрел в глаза академику Стассу. Видно, почувствовав что-то неладное, академик строго произнес:

– Попрошу немедленно пройти ко мне в кабинет.

В кабинет он допустил лишь врача, который начал тут же проводить наблюдения над здоровьем хрононавта, а также двух профессоров, своих заместителей по научной части.

– Итак, – сказал он, – вы утверждаете, что побывали в будущем?

– Точно так, – ответил Воскобоев. – Проверил по календарю.

– В контакты вступали?

– Старался избегать, – ответил Воскобоев. – Но там меня уже ждали. Они знали, что я прилечу.

– Разумеется, – сказал заместитель директора по научной части.

– Где доказательства? – спросил директор.

Подобное недоверие к собственному сотруднику, совершившему научный подвиг, могло показаться странным, но дело в том, что еще три дня назад в частной беседе хрононавты шутили, что в случае очередной неудачи они сделают вид, что все в порядке, – надоели неудачи.

– Мне ничего не дали, – сказал Воскобоев. – Покормили обедом, провели по городу, показали достопримечательности. Объяснили, что есть правило – ничего по времени не носить, иначе получатся неприятности.

– Разумеется, – сказал заместитель директора по научной части.

– Не может быть, – сказал директор, – чтобы вы сами, Воскобоев, не приняли мер. Я не верю.

Воскобоев печально улыбнулся.

– Они сами сказали, – ответил он. – Они мне там сказали, что вы обязательно будете требовать доказательств.

– И что?

– Они сказали, что вы умрете шестого октября.

Директор побледнел и ничего не сказал.

Его заместитель вскочил с кресла и воскликнул:

– Ну это уж ни на что не похоже! Это недопустимо. Это сведение личных счетов.– Я бы и рад промолчать, – сказал Воскобоев.

– Но истина дороже, – закончил эту фразу директор.

Врач, который держал хрононавта за руку, щупая пульс, неожиданно вмешался в разговор и спросил:

– А какова причина смерти?

– Не сказали, – развел руками Воскобоев. – Поймите же, мне самому неприятно. Может, они пошутили?

– Нет, – криво усмехнулся директор. – Это самое лучшее доказательство. Значит, осталось три недели?

– Три недели, – согласился Воскобоев.

– Это лучший подарок, который вы мне могли сделать, – сказал директор.

Всем было не по себе.

Директор просил не распространять эту новость по институту, но, разумеется, через полчаса об этом знали все, вплоть до вахтера. Одни воспринимали новость как доказательство путешествия во времени, но большинство было убеждено, что Воскобоев нехорошо пошутил.

За последующие три недели было проведено еще шестьдесят две попытки отправиться в будущее. Все провалились.

Воскобоев ходил подавленный, но от своих слов не отказывался. Общественное мнение в институте осуждало хрононавта. Никто практически ему не верил. Директор вызвал его к себе и еще раз расспросил. Воскобоев сказал:

– Как честный человек, я не могу изменить показаний. Хотя мне хочется, чтобы вы жили и получили Нобелевскую премию.

– Истина дороже, – ответил директор. – Я согласен умереть. Пускай мне ее вручат посмертно.

Директор жил в доме на территории института. Он был одиноким человеком, потому что всю жизнь трудился ради машины времени и ему некогда было обзавестись семьей. Вечером шестого октября никто не ушел домой. Сотрудники института толпились в саду вокруг дома и делали вид, что они оказались там случайно. Несколько друзей и ближайших помощников директора собрались у него, пили чай, делали вид, что ничего не происходит. Директор отдавал распоряжения своему заместителю на случай его, как он выразился, отсутствия, а тот записывал указания.

Где-то часов в одиннадцать вечера, когда сотрудники начали расходиться по домам, чувствуя себя одураченными, к директору ворвался Воскобоев.

– Есть выход! – закричал он. – Мы вас сейчас же отправим в будущее. Там вас вылечат.

– Я не болен, – ответил директор. – И готов пожертвовать собой ради большой цели.

Он обернулся к заместителю и продолжал давать указания.

Вскоре пробило двенадцать часов.

С последним ударом все присутствующие в комнате осуждающе посмотрели на Воскобоева.

Тот растерянно развел руками.

А директор вдруг улыбнулся и сказал:

– А неплохо, что обошлось. Я уж поверил…

– А истина? – спросил Воскобоев. – Разве она не дороже?

– Истина… – сказал директор, схватился за грудь и умер. Сердце не выдержало ожидания смерти.

Когда все поняли, что директора не спасти, то накинулись на Воскобоева, считая, что тот перегрузил нервную систему директора и убил его.

Институт чуть было не закрыли.

Воскобоев перешел на другую работу.

Путешествия во времени удалось стабилизировать только через полтора года, уже при другом директоре. И тогда выяснилось, что Воскобоев не лгал. Но удивительно другое: доверия к себе он не вернул. И на торжественную церемонию по поводу присуждения директору Нобелевской премии его даже не пригласили. Хотя он был первым в мире хрононавтом.

Существует мнение, что, промолчи Воскобоев, директор бы прожил еще много лет.
Klerkon и Aliena сказали спасибо.
старый 12.05.2021, 18:47   #258
Old
Administrator
 
аватар для Old
 
Регистрация: 06.2006
Сообщений: 8.185
Записей в дневнике: 1
Репутация: 25 | 10
По умолчанию

А вот, ещё раз убеждаюсь, что был Metal уже давненько. --


"Неточка Незванова", Достоевский.


Цитата:
Ни в другой, ни в третьей комнате я не встретила ни души. Наконец я пробралась в коридор. Звуки становились все слышнее и слышнее. На средине коридора была лестница вниз; этим путем я всегда сходила в большие комнаты. Лестница была ярко освещена; внизу ходили; я притаилась в углу, чтоб меня не видали, и, только что стало возможно, спустилась вниз, во второй коридор. Музыка гремела из смежной залы; там было шумно, говорливо, как будто собрались тысячи людей. Одна из дверей в залу, прямо из коридора, была завешена огромными двойными портьерами из пунцового бархата. Я подняла первую из них и стала между обоими занавесами. Сердце мое билось так, что я едва могла стоять на ногах. Но через несколько минут, осилив свое волнение, я осмелилась наконец отвернуть немного, с края, второй занавес… Боже мой! эта огромная мрачная зала, в которую я так боялась входить, сверкала теперь тысячью огней. Как будто море света хлынуло на меня, и глаза мои, привыкшие к темноте, были в первое мгновение ослеплены до боли. Ароматический воздух, как горячий ветер, пахнул мне в лицо. Бездна людей ходили взад и вперед; казалось, все с радостными, веселыми лицами. Женщины были в таких богатых, в таких светлых платьях; всюду я встречала сверкающий от удовольствия взгляд. Я стояла как зачарованная. Мне казалось, что я все это видела когда-то, где-то, во сне… Мне припомнились сумерки, я припомнила наш чердак, высокое окошко, улицу глубоко внизу с сверкающими фонарями, окна противоположного дома с красными гардинами, кареты, столпившиеся у подъезда, топот и храп гордых коней, крики, шум, тени в окнах и слабую, отдаленную музыку… Так вот, вот где был этот рай! – пронеслось в моей голове, – вот куда я хотела идти с бедным отцом… Стало быть, это была не мечта!.. Да, я видела все так и прежде в моих мечтах, в сновидениях! Разгоряченная болезнию фантазия вспыхнула в моей голове, и слезы какого-то необъяснимого восторга хлынули из глаз моих. Я искала глазами отца: «Он должен быть здесь, он здесь», – думала я, и сердце мое билось от ожидания… дух во мне занимался. Но музыка умолкла, раздался гул, и по всей зале пронесся какой-то шепот. Я жадно всматривалась в мелькавшие передо мной лица, старалась узнать кого-то. Вдруг какое-то необыкновенное волнение обнаружилось в зале. Я увидела на возвышении высокого худощавого старика. Его бледное лицо улыбалось, он угловато сгибался и кланялся на все стороны; в руках его была скрипка. Наступило глубокое молчание, как будто все эти люди затаили дух. Все лица были устремлены на старика, все ожидало. Он взял скрипку и дотронулся смычком до струн. Началась музыка, и я чувствовала, как что-то вдруг сдавило мне сердце. В неистощимой тоске, затаив дыхание, я вслушивалась в эти звуки: что-то знакомое раздавалось в ушах моих, как будто я где-то слышала это; какое-то предчувствие жило в этих звуках, предчувствие чего-то ужасного, страшного, что разрешалось и в моем сердце. Наконец, скрипка зазвенела сильнее; быстрее и пронзительнее раздавались звуки. Вот послышался как будто чей-то отчаянный вопль, жалобный плач, как будто чья-то мольба вотще раздалась во всей этой толпе и заныла, замолкла в отчаянии. Все знакомее и знакомее сказывалось что-то моему сердцу. Но сердце отказывалось верить. Я стиснула зубы, чтоб не застонать от боли, я уцепилась за занавесы, чтоб не упасть… Порой я закрывала глаза и вдруг открывала их, ожидая, что это сон, что я проснусь в какую-то страшную, мне знакомую минуту, и мне снилась та последняя ночь, я слышала те же звуки. Открыв глаза, я хотела увериться, жадно смотрела в толпу, – нет, это были другие люди, другие лица… Мне показалось, что все, как и я, ожидали чего-то, все, как и я, мучились глубокой тоской; казалось, что они все хотели крикнуть этим страшным стонам и воплям, чтоб они замолчали, не терзали их душ, но вопли и стоны лились все тоскливее, жалобнее, продолжительнее. Вдруг раздался последний, страшный, долгий крик, и все во мне потряслось… Сомненья нет! это тот самый, тот крик! Я узнала его, я уже слышала его, он, так же как и тогда, в ту ночь, пронзил мне душу. «Отец! отец!» пронеслось как молния, в голове моей. – «Он здесь, это он, он зовет меня, это его скрипка!» Как будто стон вырвался из всей этой толпы, и страшные рукоплескания потрясли залу. Отчаянный, пронзительный плач вырвался из груди моей. Я не вытерпела более, откинула занавес и бросилась в залу.
старый 28.06.2021, 00:17   #259
Senior Member
 
аватар для Klerkon
 
Регистрация: 05.2009
Проживание: Moscow
Сообщений: 13.637
Записей в дневнике: 2
Репутация: 58 | 16
По умолчанию

Урсула ле Гуин.


УХОДЯЩИЕ ИЗ ОМЕЛАСА.

(The Ones Who Walk Away from Omelas)


C гулкой перекличкой колоколов, взметнувшей ласточек в поднебесье, в город Омелас, высящий светлые башни свои у самого моря, приходит Праздник Лета. Такелаж бесчисленных судов в гавани радостно расцветает пестрыми гирляндами флагов. По улицам меж бесконечных рядов красных черепичных крыш и выбеленных стен домов, мимо древних, поросших мхом садов, под тенистыми купами могучих дерев, мимо больших парков и гигантских общественных зданий движутся процессии. Одни торжественные — старики в длинных одеяниях из лилового и серого грубого полотна, степенные мастеровые, матроны с младенцами на руках, тихонько сплетничающие между собой на ходу. На иных же улицах музыка звучит быстрее, там сверкают тамбурины и гонги, люди идут вприпляску, само шествие — сплошной беспрерывный танец. Неугомонные детишки шныряют под ногами у взрослых, звонкие их голоса взмывают над ликующей толпой, пересекаясь с молниеносными росчерками обезумевших ласточек. Все процессии движутся к северной окраине, где на большом заливном лугу, именуемом Зеленым долом, тонконогие юноши и девушки, облаченные лишь в просвеченный солнцем воздух, с заляпанными грязью лодыжками, уже разогревают норовистых коней перед скачками. На скакунах, кроме простейшей уздечки без удил, никакой лишней сбруи. Зато пышные гривы изукрашены блестящими лентами всех цветов радуги.

Жеребцы раздувают ноздри, фыркают и, бахвалясь друг перед другом, встают на дыбы; они возбуждены, ведь лошадь — единственное домашнее животное, принимающее человеческие празднества за свои собственные. С севера и запада город вместе с уютной бухтой охватывает гигантской подковой горная гряда. Утренний воздух столь прозрачен, что все восемнадцать вершин Великого кряжа слепят своими обледенелыми пиками. Едва ощутимый бриз нежно полощет флаги, которыми размечен большой беговой круг. Тишину просторного луга нарушает лишь музыка, доносящаяся с улиц; она звучит то тише, то громче, но определенно приближается, принося с собой упоительное чувство праздника. Звуки музыки время от времени заглушаются звонкими и радостными переливами благовеста.

И еще какими радостными! Как выразить эту радость словами? Как описать вам жителей Омеласа?

Они отнюдь не простаки, доложу я вам, хоть и счастливы постоянно. Это мы, в отличие от них, разучились выражать свою радость словами и даже искреннюю улыбку толкуем порой как нечто сродни атавизму. К описанию, вроде приведенного выше, как бы само собой напрашивается определенное продолжение. Хочется изобразить некую августейшую особу, монарха верхом на благородном скакуне в окружении блистательной свиты или — как вариант — его же в сверкающем чистым золотом паланкине, покоящемся на могучих плечах темнокожих невольников. Но — нет, не будет вам никакого монарха! В Омеласе не ведают рабства, не пользуются мечами. Жители Омеласа отнюдь не варвары. Мне не знаком свод законов их общественного устройства, но мнится — он краток до чрезвычайности. Как обходятся они без монархии и без рабства, так ни к чему им и наши биржи с банками, рекламные агентства, тайная полиция, ядерное оружие. И все же — повторюсь! — они отнюдь не простаки, не сладкогласные аркадские пастушки, не благородные дикари, не кроткие обитатели утопии. Они ничуть не примитивнее нас. Увы, все мы подвержены одной скверной привычке, коей во многом обязаны высоколобым педантам, — привычке считать любое проявление счастья признаком безнадежного кретинизма. Мол, лишь в страдании истинная мудрость, лишь зло и боль интересны. Эдакое чисто эстетское предательство — отказ признать грех банальным, а страдание невыносимо скучным. Мол, не можешь предотвратить страдание — стань сам воплощением этого страдания. Будет больно — повтори еще разок. Но ведь, превознося отчаяние и боль, мы порицаем радость, подставляя щеку насилию, раскрывая ему свои объятия, утрачиваем остальные ценности. И уже практически все растеряли — мы больше не в силах описать даже простое человеческое счастье, не в силах ощутить радость без причины, саму по себе.

Как же рассказать вам все-таки о жителях Омеласа? Они вовсе не дети, наивные и безмятежные, — хотя их чада и в самом деле безмятежно счастливы. Они зрелые, страстные, интеллигентные люди, просто в их жизни нет места унынию. Чудо? Вовсе нет, но где же сыскать верные слова, чтобы убедить вас в этом? Омелас выходит у меня каким-то сусальным, точно пряничный домик из старинной сказки — помните: «в тридевятом царстве, в тридесятом государстве жили-были…» et cetera. Быть может, чем пытаться угодить на все вкусы, лучше оставить кое-что и на долю вашего собственного воображения? Как, к примеру, обстоит в Омеласе дело с техникой? Полагаю, машин на улицах и вертолетов над головой там быть не должно — это проистекает из того непременного условия, что жители Омеласа счастливы. Счастье же всегда основано на умении различать необходимое, не столь уж необходимое (но безвредное) и избыточное (то есть разрушительное). В среднюю категорию — без чего можно обойтись, но что делает жизнь человека значительно комфортнее — мы могли бы включить (для них, жителей Омеласа) центральное отопление, поезда подземки, стиральные машины, а также все те удивительные устройства, чудеса технологии, что пока нам неведомы, вроде свободно парящих над головой светильников, источников энергии, практически не требующих горючего и не загрязняющих среду, лекарств против насморка — и прочее в том же роде. А может, ничего этого у жителей Омеласа нет и в помине — неважно. Как вам больше глянется. Что же до меня, то представляется, будто жители окрестных поселений съезжались на фестиваль в Омеласе заблаговременно на небольших, но весьма быстроходных поездах и двухъярусных трамваях, а здание вокзала — одно из самых великолепных в городе, хотя и поскромнее величественных куполов Центрального рынка. И все же опасаюсь, что нарисованная картинка, несмотря на включение в нее железной дороги, кое-кому из вас пока еще не представляется достоверной. Эдакие розовые сопли — вечные улыбки, малиновый перезвон, парады, гарцующие кони, цветы и прочее в том же духе.

Если вам кажется, что Омеласу недостает оргий — будьте так любезны! Если поможет, то не колеблясь прибавьте сюда оргию. Только, бога ради, попытайтесь обойтись без святилищ, из врат коих высыпают прекрасные обнаженные жрецы и жрицы уже почти в экстазе, готовые разделить свой любовный пыл с первым встречным, знакомым и незнакомым, любым, кто возжаждет слияния с глубинным божеством, обитающим в его жилах, — хотя именно таков был изначальный мой замысел. Так оно лучше — Омелас без храмов или, во всяком случае, без жрецов в этих храмах. Религия — пожалуйста, духовенство же — нет. Пусть бродят себе окрест обнаженные красотки и красавчики, предлагая себя жаждущим неистовства плоти как некое божественное суфле — пусть! Пусть вливаются они в процессии, пусть такт совокуплений во всеуслышание отбивают тамбурины, а гонги возвещают о триумфе страсти. И пусть те (и это немаловажно!), кто появится на свет как плод этих божественных ритуалов, станут предметом всеобщего обожания и поклонения. Одно я знаю точно: чувство вины жителям Омеласа неведомо. Чего же еще нам недостает? Сперва казалось, что наркотикам вроде бы не место в Омеласе, но это во мне говорил завзятый пурист. Пусть для тех, кому это требуется, улицы города вечно благоухают слабым, но стойким ароматом друйза — зелья, которое сперва вызывает величайшее просветление в голове и необыкновенную легкость в членах, а спустя часы — томление, и сонливость, и удивительные видения, приоткрывающие завесу над сокровенными тайнами мироздания, — подобные тем, что доступны нам в краткий миг апофеоза любви; и пусть не возникает никакой зависимости от употребления друйза. Но в расчете на более изысканный вкус, для гурманов, я предлагаю завести в Омеласе также и обычай варить светлое пиво.

В чем же еще нуждается этот счастливый город, чего еще ему не хватает? Ощущения победы, разумеется, торжества мужества. Но уж если мы сумели обойтись без духовенства, попробуем обойтись и без солдат. Торжество после успешной резни — не то торжество, что нам нужно, оно сюда не подходит, ибо порождает один лишь ужас и слишком тривиально. Беспредельная, но сдержанная удовлетворенность, великодушный триумф, и не над каким-то там внешним противником, но через единение с наипрекраснейшим в людских душах, через приобщение к благодати летней природы — вот что переполняет сердца обитателей Омеласа, и виктория, которую они празднуют, суть торжество самой жизни. Не думаю, что многим из них всерьез надобен друйз.

Почти все процессии тем временем уже достигли Зелёного дола. Из-под алых и голубых навесов пекарей струятся умопомрачительные ароматы. Рожицы ребятишек уморительно перемазаны кремом; даже в пушистой седой бороде старца можно заметить крошки пирожного. Юноши и девушки, осадив своих взбудораженных коней неподалеку от стартовой линии, оглаживают им холки. Какая-то бойкая старушенция, жирная и коротконогая, заливаясь визгливым смехом, раздает всем вокруг охапки цветов из огромной корзины, и высокие юноши тут же венчают ими свои роскошные волосы. Чуть в стороне от толпы устроился на травке мальчуган лет десяти с мечтательными темными глазами и наигрывает себе на флейте. Слушая, люди просветленно улыбаются, но не заговаривают с юным дарованием — все равно он, околдованный сладостной магией мелодии, ничего не услышит.

Вот он кончил играть, и руки, нежно сжимающие флейту, расслабленно опускаются.

И тут, словно наступившая вдруг тишина послужила своеобразным сигналом, из павильона у стартовой черты долетает пение трубы — звук властный, но вместе с тем пронзительный и щемящий. Кони взвиваются на дыбы и откликаются на призыв беспокойным ржанием. Юные всадники с разом посерьезневшими лицами похлопывают, поглаживают лошадей, приговаривая: «Ну-ну, тише, мой милый, тише, радость моя, моя надежда…» — и начинают выстраиваться на старте в шеренгу. Толпа вдоль всей линии забега теперь точно тростник на ветру. Праздник Лета начался.

Вы поверили? Убедило вас описание празднества, города, радости? Нет? Тогда позвольте мне прибавить еще кое-что.

В глубоком подвале какого-то из величественных общественных зданий Омеласа или, возможно, в погребе одного из просторных частных особняков находится каморка. Она без окон, а дверь всегда заперта на прочный засов. Тусклый свет едва пробивается сюда через щели в толстенных досках — не прямо снаружи, а просочившись сперва сквозь затянутое паутиной пыльное окошко где-то в самом дальнем конце погреба. В одном углу каморки стоят в ржавом ведре две ветхие швабры с вонючим окаменелым тряпьем на них. Пол сырой и грязный, как в обычном подвале. Вся каморка три шага в длину и два в ширину — типичный чулан для швабр или железного хлама.

И в ней, в свободном углу, ребенок — неважно, мальчик то или девочка. На вид лет шести, на самом же деле — около десяти. Он слабоумный. Возможно, таким уродился, а может, свихнулся позже от страха, голода, одиночества. Ребенок то ковыряет в носу, то теребит себе пальцы ног, то почесывает гениталии. Сидит он, съежившись, как можно дальше от ведра с вонючими швабрами. Он панически боится их. Он видит в этих швабрах неких жутких страшилищ. Он изо всей мочи зажмуривается, слабо надеясь, что жуткие швабры исчезнут, но они всегда здесь, а дверь закрыта, и никто не придет. Дверь всегда на запоре, и никто никогда не приходит к нему, разве что изредка — а ребенок не имеет совершенно никакого представления о времени, — изредка дверь, ужасающе скрежеща, распахивается, и на пороге оказывается человек или несколько. Обычно один из посетителей входит и, ни слова не говоря, грубым пинком поднимает ребенка на ноги, остальные смотрят из-за двери, и лица их искажены отвращением и страхом. Вошедший торопливо наполняет миску кашей, а кувшин водой, дверь захлопывается снова, и испуганные глаза исчезают. Люди эти не произносят ни слова, но ребенок не всегда жил здесь, в этом чулане, он помнит еще свет солнца и ласковые руки матери и порой пытается заговорить с ними сам. «Я больше не буду, — хнычет он. — Выпустите меня отсюда, ну пожалуйста! Я буду очень хорошим!» Но никто ему никогда не отвечает. Прежде ребенок подолгу кричал ночами, зовя кого-нибудь на помощь, захлебывался рыданиями, но теперь только скулит себе потихоньку и все реже и реже заговаривает с людьми. Он крайне изможден, ноги точно былинки, животик неимоверно вздут; кормят его раз в день, дают полмиски кукурузной каши, чуть приправленной тухловатым салом. Одежды он не знает; ножки сплошь в гнойниках и язвах от постоянного сидения в собственных экскрементах.

Все они, все до единого жители Омеласа, знают об этом ребенке. Но далеко не всякий приходит посмотреть на него, иным вполне достаточно знать, что он есть. Однако каждому известно, что так и должно быть, таков неизменный порядок вещей. Некоторые понимают, почему это так, другие — нет, но все как один знают, что общее их счастье, благополучие целого города, прочность дружбы и семейных уз, здоровье собственных детей, мудрость учителей, искусство мастеровых, даже урожайность полей и благосклонность небес — все, буквально все целиком и полностью зависит от нескончаемых страданий этого единственного ребенка.

Только малышня ничего не ведает о несчастном — детям рассказывают об этом, только когда они немного подрастут и рассудок их окажется в состоянии воспринять такое, в возрасте примерно от восьми до двенадцати, и большинство приходящих, чтобы взглянуть на него, именно молодые люди, но не только: достаточно часто появляются в подвале и взрослые, причем иные далеко не впервой. И независимо от того, как тщательно готовили юных зрителей к предстоящему зрелищу, они всегда испытывают настоящее потрясение. Они чувствуют отвращение, какого еще никогда не испытывали. Испытывают, несмотря на длительную подготовку, боль, ярость, бессилие. Им так хочется хоть что-нибудь сделать для бедолаги. Но ничего сделать нельзя. Нельзя вывести ребенка из грязной дыры на свет божий, нельзя отмыть и накормить, нельзя приласкать. Все это было бы замечательно, но если сделать так, в тот же день и час рухнет благополучие Омеласа, исчезнут бесследно блеск, процветание, счастье всех его обитателей. Таково непременное условие. Променять счастье всех и каждого в городе на единственное крохотное улучшение в жизни отверженного, разрушить благополучие тысяч и тысяч ради сомнительного шанса принести благо одному-единственному — вот когда в стенах Омеласа воистину воцарилось бы чувство вины.

Условия же просты и непререкаемы — ребенку нельзя сказать даже одного ласкового слова.

Зачастую, увидев ребенка и осознав жуткий парадокс, подростки возвращаются домой в слезах и бессильной ярости. Нередко страшное зрелище не стирается из памяти, стоит перед их мысленным взором недели, месяцы, а то и долгие годы. Но со временем они все же свыкаются с неизбежным, осознают, что, если даже ребенка освободить, большого блага тому это уже не принесет. Какое-то смутное удовольствие от тепла и перемены пищи он, возможно, еще испытает, но и только. Слишком уж слабоумен он, чтобы познать подлинную радость. Слишком долго коснел в страхе, чтобы разом от него освободиться. Слишком неотесан и туп, чтобы правильно реагировать на гуманное к себе отношение. Пожалуй, теперь, после столь долгого затворничества, он уже не сможет жить вне своих тесных стен, без тьмы, без смрада экскрементов под собой. Слезы, вызванные вопиющей бесчеловечностью, высыхают сами собой, когда подростки постигают, что такова суровая справедливость жизни, такова грубая реальность, и они приемлют ее, пусть даже и вопреки чувству. И пожалуй, именно эти слезы, именно эти попытки проявить великодушие и последующее осознание собственного бессилия — именно это, как ничто иное, обогащает юные души. Их счастье более уже не назовешь безмятежным. Они понимают, что несвободны, что сами в чем-то подобны этому существу из подвала. Они изведали, что такое подлинное сопереживание.

И поняли, что именно благодаря несчастью этого заморыша и знанию о его существовании так величественна архитектура Омеласа, так мятежна и нежна музыка его композиторов, так основательна наука. Именно поэтому в будущем они столь ласковы и заботливы с собственными чадами. Они знают: если бы не бедолага, жалобно скулящий в потемках подвала, то тот другой, что так виртуозно играет на флейте, не мог бы услаждать их слух музыкой, пока юные всадники во всей своей красе выстраиваются в стартовый порядок в первый солнечный день Праздника Лета.

Ну, а теперь-то — поверили вы в них, в жителей Омеласа? Разве теперь они не кажутся вам более правдоподобными? Однако осталось поведать вам кое-о чем еще, совсем уж невероятном.

Время от времени случается так, что кто-то из этих юношей или девушек, лицезревших ребенка, не идет домой, чтобы выплакать свою бессильную ярость, вообще не возвращается под отчий кров. Изредка и иной взрослый впадает в странную задумчивость на день-другой, а затем вдруг покидает родные пенаты. Эти люди тихо бредут себе по улицам города в полном одиночестве. Они идут все прямо и прямо и выходят из ворот Омеласа, за пределы его величественных стен. Затем бредут мимо богатых предместий, вдоль колосящихся нив. И каждый из них уходит в одиночку. Наступает ночь, а они все бредут — мимо деревень, мимо светящихся окон, в бесконечную череду полей. По одному уходят они на запад или на север, куда-то в горы. Они уходят. Они покидают Омелас, идут все дальше и дальше, они уходят во тьму и никогда более не возвращаются. Представить себе цель, к которой они стремятся, вообразить место, куда все они направляются, потруднее, пожалуй, чем город счастья Омелас. Мне такое определенно не по плечу. Возможно, что и вовсе не существует его, такого странного места. Но, похоже, они все-таки знают, куда идти, — эти люди, уходящие из Омеласа.


(Написан в 1973 г. В 1975 году включён в сборник «Двенадцать румбов ветра»).
Aliena сказал(а) спасибо.
старый 20.07.2021, 22:29   #260
Senior Member
 
аватар для Aliena
 
Регистрация: 09.2010
Проживание: Arendal
Сообщений: 2.534
Репутация: 22 | 5
По умолчанию

Спасибо, Klerkon!
Рассказ заслуживает внимания! Побуждает задуматься о справедливости
благополучной жизни.

Моё знакомство с книгами Урсулы Ле Гуин начиналось ... три раза. Подростковое увлечение
фантастикой сошло на нет, и когда предложили попробовать совершенно незнакомого
мне автора, я поморщилась.
Но из уважения к человеку книгу взяла. Открыла. Прочитала несколько страниц и, зевнув,
отложила. Следующая попытка была ещё короче, - было совсем не интересно.
Но так как книгу надо было возвращать и, возможно, ответить на какие-то вопросы,
со скрипом начала очередной подход и ...
... не успокоилась пока не дошла до последней точки. А вскоре прочитала ещё раз.

Это была знаменитая "Левая рука тьмы".
С неё началось моё новое увлечение фантастикой. Прочитала всё от Урсулы Ле Гуин, всё, что смогла достать.
Да, много - так себе. Но и есть серьёзные вещи.
И "Уходящие из Омеласа" один из них.
Sponsored Links
Для отправления сообщений необходима Регистрация

опции темы

Похожие темы для: Любимые рассказы (не самые известные и не самые большие)
Тема Автор Разделы & Форумы Ответов Последнее сообщение
Любимые животные Jormundgand Избушка 144 21.08.2018 16:54
Исторические или фэнтези рассказы о викингах (собственного сочинения) volkov_vs Литература 55 05.08.2009 09:17
Весёлые рассказы с картинками - Сколько стоит квартира в Москве? Nik Общие статьи 4 13.06.2008 19:39
Почему все мои рассказы полное дерьмо? Miol Архив 2004 14 20.05.2004 14:10


На правах рекламы:
реклама

Часовой пояс в формате GMT +3. Сейчас: 13:04


valhalla.ulver.com RSS2 sitemap
При перепечатке материалов активная ссылка на ulver.com обязательна.
vBulletin® Copyright ©2000 - 2021, Jelsoft Enterprises Ltd.