Valhalla  
вернуться   Valhalla > Тематические форумы > Литература
Регистрация


Для отправления сообщений необходима Регистрация
 
опции темы
старый 31.07.2004, 13:35   #1
Junior Member
 
Регистрация: 01.2004
Сообщений: 15
Репутация: 0 | 0
Zlo 003 - Внутри

Внутри.

Они все были внутри. Как они там оказались не вызывало никаких вопросов. Они были внутри сколоченной из тонких стальных листов коробке. В стальном гробу современной цивилизации, отравленной прогрессом. В лифте. В скоростном лифте одного из деловых центров технологического мегаполиса, сосредоточившего в себе финансовую жизнь планеты, людей, полных амбиций, борющихся за свои ценности и свободы в одной всепоглощающей сфере бумажного псевдомогущества, готовых рвать плоть этого города стальных конструкций, заменивших мечты. Люди, доведённые до предела, охваченные маниакальным инстинктом гнезда, с болезненной радостью добровольно покупают приземлённый суррогат своих безумных желаний, люди, брошенные миром лицом к лицу перед фанатизмом религии успеха, высшего бизнес-образования и престижа, в чём бы он ни заключался. Больное индустриальное общество валютных наркоманов всё больше впитывало наши сущности и превращало их в свою кровь полиэтиленовых вен, чтобы хоть как-то обеспечить своё существование и питать разлагающиеся ткани нравственности и культуры. Это рак. Город – злокачественная опухоль на карте планеты, и мы существуем, чтобы она существовала.
Они все были внутри. Они неслись по рельсам сосудов железобетонного монстра небоскрёба, плода маниакальной мысли злого гения архитектуры, в железной коробке, набитой решениями последних технологий, создающих впечатление безопасности и предусмотренности, граничащее с оптимизмом беспочвенной надежды.

Целеустремлённый Эгоист. Первый. Прямые черты лица его отводили на второй план всё остальное в этой достаточно отталкивающей личности. Внешне он был несколько привлекателен, однако, то, чем веяло от маски хладнокровия, разрушало всю целостность сущности этого человека.
Прямой нос, чётко очерченные напряжённые губы, то и дело размыкавшиеся с оттенком неудовлетворения, чтобы в голос выдохнуть тихую агрессию, или же наоборот – вдохнуть и затуманить мозг негодования кислородом. Брови углом, очень удобные для выражения недовольства и вступающие в отвратительную своей совершенностью и беспощадностью гармонию с маленькими глазами колючих зрачков и радужки красивого серого мрамора с прожилками, похожими на трещины от усилий, которые необходимы, чтобы сдержать волны ярости. Казалось, что сейчас его радужная оболочка биологической фотодиафрагмы трескалась ещё интенсивнее, так, что трезвые белки, покрытые сетью кровеносных сосудов, стала застилать влажная плёнка, какая бывает, когда в глаза дует ледяной ветер, замерзает и тут же тает слезами, обращается в иней и изморозь на нижних ресницах. Под ударами сердца, тоже заметно контролируемыми, чёрное дно зрачков шелестело и переливалось, как его завивающиеся волосы до плеч.
Волосы, блестящие смоляным стеклом магического зеркала. Он постоянно поправлял состояние чёлки, так, чтобы она распадалась на две беспорядочные пряди, лезшие в глаза и требовавшие постоянного внимания к себе. Делал он это, очевидно, чтобы подавить напряжение, которое создавали все эти дышащие его воздухом одноразовые попутчики. То же самое происходило и с дорогим деловым костюмом – тонкие аристократические пальцы техникой гуру фортепиано теребили матовые пуговицы из чёрной пластмассы, застёгивали и нервно расстёгивали пиджак, щёлкая атрофированными суставами, тянули шёлковый галстук, норовивший вдавить бегающий кадык, чтобы он был проглочен и застрял в горле, убивая своего хозяина.
Целеустремлённый эгоист нервничал, дёргался, но очень хотел это скрыть. Хоть его ледяная маска и таяла и крошилась, он пытался её сохранить. Небезуспешно.

А вот она была горяча. Вторая. Дикая Кошка. Женщина слова и дела. Она привыкла получать то, что хочет, ей был, очевидно, важен только результат, способ его достижения нисколько её не волновал. Для неё было справедливо выражение: “Цель оправдывает средства”.
Таких женщин одни ненавидят, другие боятся, третьи только таких и боготворят. Однако, всем своим видом она не оставляла ничего, кроме последнего, её очень мягкое лицо иначе, как прекрасным назвать было нельзя, а если и назвать, то совесть просто заставит сойти с ума, потерять самого себя, просить прощения и до конца уже совсем не разумной жизни внутри ощущения своего сердца под стражей жестоких чувств метаться из угла в угол в панике, вызванной собственными воплями отчаяния.
Обесцвеченные волосы, кончиками касающиеся мочек ушей и уже отросшие до своего истинного тёмного цвета у корней. Маленький аккуратный нос, странно судорожно всасывающий воздух, чёткие деловые очки в чёрной оправе из блестящего отражённым мёртвым светом электрических ламп пластика, ограничивающего тонкую пленку минусовых линз, казалось, вот уже готовых лопнуть брызгами стеклянных кристалликов и капель от этой вибрации в белках глаз и напряжения во взгляде. Помада нейтрального цвета как будто склеивала красивые и выразительные губы, делая их безучастными, ничего не отражающими, создающими ощущение отсутствия чувств внутри и нарушающими её совершенную красоту, такую сильную и неразрушимую, рождающую в этом отношении правило парадокса.
Точёная фигура, заключённая решёткой смирительной рубашки официального костюма из чёрного шёлка, служащего такой же маской, скрывающего реальное действие истины самосознания. Той истины, которой эта кошка является. Её можно было представить амазонкой, уносящей жизни сотен и миллионов ради других сотен и миллионов, но, отнюдь, не жизней. А можно и беспомощной грешницей с острым лезвием в одной руке и смелостью, отравленной отчаянием и пессимизмом, в другой. Ни в одном, ни в другом случае истина того, что внутри, не будет искажена больным воображением рядовой персоны общества живого электричества и людей-источников-питания-для-машин, привыкших видеть, как чёрные облака их жизнедеятельности каждый день убивают солнце.
Она не могла понять, что на самом деле происходит, но всё же знала, как поступить, какой сделать решающий шаг, и когда и зачем сорваться.

Третий. Слабак. Пустой, как разум параноика, ничего из себя не представляющий и ждущий поддержки отовсюду. Он не привык судить и оценивать людей, потому что сам боится негативной оценки и подтверждения своей незначительности среди тех, кто по его мнению создаёт влияние и делает погоду, при которой он чувствует себя более или менее положительно, среди тех, перед кем он преклоняется и в ком видит опору и пример. Он сродни паразиту – ищет себе хозяина и живет им, только сам этого не понимает. Но его проблема в одном: он не знает средств и даже целей. Он ощущает себя, только когда внутри вовсе не его собственная суть, ему хочется думать, что мертворожденная пустота, заполненная чужими идеями, чувствами и словами – это он сам, что это его сущность и что он не просто плоть и кровь, не имеющая значения, не важно чем он в этот момент становится, главное, что в сознании что-то есть, что-то, за что можно ухватиться синтетическими мыслями зависимого инстинкта самосохранения разума альтер-эго-наркомана. Видимо, для него не существует понятий абсолютного добра или абсолютного зла – всё в мире относительно, относительно его альтер-эго, ничто не может считаться оправданным без согласия порабощённого самоопределения, которое есть не более чем его вынужденное согласие с доминантой добровольно навязанного основного уравнения жизнедеятельности, естественно, опять же не самостоятельного.
Это был коротко стриженный натуральный блондин, волосы его стоили порядочную сумму, даже только демонстрируя модную дорогую укладку, какую делают подростки, чтобы якобы самовыражаться, порождая очередной массовый психоз, как ни странно, наоборот, разве что обезличивающий их. Блондин в который раз покозал свою личностную несостоятельность. Хотя и это понятие не может быть к нему применимо – ничего своего, ноль, мёртвая душа.
Всё остальное в нём говорило о том же. Ничего особенного, не за что взяться, ему самому нечем цепляться за окружение, он просто неспособен оставить никакого следа, там, где протекало его бесформенное существование. Его не замечаешь. Человек – вода, человек – воздух. К сожалению, как и без воды и воздуха, без него не может быть ничего. Ведь если нет слабых – кто такие сильные?
Сейчас слабак чувствовал себя на редкость некомфортно. Он просто не видел возможной кандидатуры на роль своего альтер-эго, а так как ситуация представлялась ему пугающе статичной, молился, чтобы произошло нечто ужасное, потому сам уже не мог вообразить, что для него может быть ещё хуже.

Четыре. Пессимистичный циник. Циничный пессимист. Человек, каких принято ценить, но остерегаться и в упор не понимать. Принято? Потому что гораздо проще принять нечто за аксиому, чем разобраться в этом нечто, дойти до первопричины и попытаться её понять, применить на себя и доказать. Тем более, когда и если это самое нечто не вызывает никакого доверия, расширяет зрачки, бросает в дрожь перед своей неизвестностью и непохожестью на аксиомы стереотипов повседневного восприятия. Почему? Замкнутый круг. Парадокс человеческого мировоззрения. Циник, возможно, самый разумный в этой компании, потому что, кроме разума, у него нет ничего или он этим не руководствуется ни в каких вопросах. Циник знает всему цену, но не знает ничьей ценности, и ценностей у него нет, а значит, он не может быть ни напуган, ни влюблён. Человек, для которого нет ничего святого. Он привык только мыслить и всё ставить под сомнение в рамки собственного насквозь рационального мироосознания, но никак не мироощущения. Себя он определял просто аналитической единицей общества, рвущегося на шесть частей сознательной жизни от всепоглощающих чувств, которые больше не могут сдерживать пульсирующие умы, стремящиеся избавиться от этих порождений гормонального дисбаланса. Пресловутый процесс освобождения индустриального общества от атавизмов традиционного, очевидно, забавлял его. И этим циник пугал окружающих. Его пессимизм – только логический вывод из действительного обстоятельства позиций в мире оцифрованных ценностей и жизни под силиконовым колпаком.
Мягкий и тяжёлый, как утренний туман, опутывающий сибирскую тайгу, усталый взгляд умирающего хищника смотрел из-под острых спокойных бровей через большие круглые стёкла, искажённые диоптриями, чтобы искажать зрение в субъективно верном свете. В этих глазах нельзя было прочитать ничего определённого, глаза – это зеркало души, а душу ему заменял рациональный аналитический ум, использующий глаза для напряжения зрительного нерва с целью получать визуальную информацию и не допускающий обратной отдачи. Зрение для него не чувство, а инструмент, которым при определённом результате анализа ситуации можно и пренебречь, просто выбрать другой, чтобы достичь оптимума.
Он внимательно следил за происходящим, нисколько не пытаясь сделать это незаметным, просто у него так получалось. Его пиджак и брюки, казалось, должны были уже пропитаться пылью за столь короткий промежуток времени – настолько недвижимо он стоял. Как будто он старался не нарушить гнетущую тишину, словно не хотел, чтобы такой уникальный эксперимент сорвался. Он с безразличием изучал поведение людей в подавляющем безмолвии, которое каждый из них боялся прервать. Почему они боятся, почему нервничают, о чём думают и опять почему. В общем, его интересовало всё, что можно было извлечь из подобной ситуации, и не потому, что ему это было важно, а потому, что он это может. Злой гений? Нет.
Шорох жёсткого накрахмаленного воротника, засаленного изнутри от пота, о скользкую шею не раз заставлял попутчиков циника вздрагивать от неожиданности, что, несомненно, было частью его локального исследования, а когда они раздражённые и нервно напуганные оборачивались на нарушителя, он невозмутимо поправлял дешёвый чёрный галстук.

Жертва-умница. Номер пять. “Номер”, потому что эта женщина среднего возраста ничего определённого из себя тоже не представляет. Она тоже слаба и лишь занимает в системе место бессмысленной величины, на которую нельзя умножить или разделить, зато её можно прибавить или отнять, и ничего в итоге не изменится. Она не более чем представитель того подавленного большинства, отравленного надеждами и перспективами заранее безуспешного процесса эмансипации, рождающего миру уникумы, коими могут быть только единицы, и создающего тихих идолопоклонников, выращивающих постоянно изменяющуюся под влиянием обстоятельств и деградирующую мечту об освобождении из-под мужского псевдогнёта ради каких-то совершенно смутных и трезво неощутимых свобод. Они никогда не задаются вопросом: “А нужны ли эти свободы?” Протестуя против мысли о своей слабости, такие женщины приводят сомнительные доказательства своей независимости, которые на самом деле отражают лишь их приспособленность к настоящим условиям, не более того. Так формируется комплекс “умницы” – доводить всё до совершенства, чем бы оно ни было. Предоставлять все блага мужскому полу, только чтобы доказать свою силу и рушить границу с самопожертвованием. Так формируется комплекс “жертвы-умницы”.
Возможно, она отрабатывает ставку преданной и образцовой секретарши или просто заботливой матери-жены, потому что более ответственной работы у неё быть не может – чтобы доказыать свою независимость, ей нужно зависеть. Она прекрасно могла бы всё делать самостоятельно, но тогда смысл этого всего был бы дня неё потерян – зачем что-то делать самой, если нужно делать для кого-то, чтобы бороться за навязанные права революционной утопии, обещающей стать панацеей, но оборачивающейся паранойей.
После каждой столь неожиданной и, казалось, невозможной неудачи её действительно посещают мысли протеста и неповиновения, каждый такой раз она предаётся виртуальному саботажу в уставшем от абсурдного перфекционизма слепо уязвлённом осознанием собственной слабости разуме беззащитного ребёнка. Единственный приемлемый выход из такой ситуации, который она находит – это свято верить во что-то совершенно неральное, бродить по воздушным замкам, когда наяву душат слёзы отчаянной истерики и депрессии.
Сейчас её простое лицо светилось изнутри пустым выражением надежды на безмятежность на вольфрамовой нити неуверенной и наигранной улыбки дрожащих губ, плотно сомкнутых судорогой выдуманного хорошего настроения. Пышные каштановые волосы и кремовый пиджак, дополненный юбкой того же цвета, подтверждали ощущение больного кварцевого свечения изнутри, которое было испорчено лишь одним моментом. Глаза – пятна на солнце. Они создавали магнитные бури у неё в голове, от них исходило бережное тепло, это тепло мягко плавило ткань пространства, создавая в нём искажения, проецирующиеся ей в душу и помогающие тихо сходить с ума. Сильный обиженный взгляд, отягощённый кирпичами заморенных идей, постепенно возводящий непреодолимую стену мировоззрения целого поколения между генератором желаний и аппаратом мысли. Алые нити на белках разветвлялись бассейном Амазонки и лопались, погружая их, пробитые дрожащими зрачками, в розовую пелену, пьянящую розовыми контактными линзами.
Она сохраняла надуманное спокойствие и строила оптимизм, её нервы давно уже были разорваны. Это место и эти люди мешали ей делать нечто, самой ещё не до конца понятное.

Последний. Отчаянный истерик. Возможно, соответствующий стереотипу числа “шесть”, создающий впечатление своей принадлежности к религиозному вымыслу безответственных фанатиков, которым нужно что-то доминирующее, чтобы наделить его высшим провидением, ответами на все вопросы и бременем первопричины во всём. Да, действительно, внешний его облик вызывал прямую ассоциацию с Мефистофелем – холодный блеск в глазах, тень презрения и картинной уверенности на бледных, слипшихся от усердия в сохранении маски губах, острые зловещие скулы, на которых начиналась и текла чёрными блестящими точками короткая щетина, обрисовывая таинственную до изящности траекторию контура нижней части достаточно агрессивного лица загнанного, готового на всё, израненного хищника железобетонных джунглей.
Глубоко посаженные глаза разделял острый геометрический нос, устрашающе гармонировавший со скулами и угловатыми чертами выдвинутой вперёд в невидимом оскале нижней челюсти. Его лицо было будто острие меча – неотвратимое и такое судьбоносное, закалённое в бою, попробовавшее человеческой крови и плоти, больше ни к чему кроме войны не пригодное. Сейчас оно держало бой с этим безмолвием и пустотой, напряжением и ненавистью к одноразовым попутчикам, сталь была накалена до предела, и, казалось, что сейчас капельки пота тонкой россыпью покроют идеально гладкую поверхность и тут же превратятся в пар, оставив во плоти воинственного металла свой маленький, но разрушительный след неглубокой трещинки от перепада температур. Обоюдоострый клинок отражал сполохи пламени и огни битвы, два самых ярких огня пульсировали и завораживали своими метаморфозами, пожирая драгоценный кислород жестяной коробки лифта, растворяли и сжигали пространство, вселяя панику и первобытный ужас удушливой клаустрофобии собственного моровоззрения.
Таков был его взгляд. Огонь и разрушение внутри раскалённой души плавили в нервные слёзы зеркала его глаз, преломляли идеи и искажали реальное положение вещей, лишь создавая не требующую доказательств аксиому сугубо субъективной неправильности всего происходящего. В глазах можно было прочитать цинизм как первопричину, но цинизм, загнанный в угол отчаянным принципом отрицания анализа, почти уничтоженный стремлением отчаянного действия перманентного чувства и просто игнорируемый поставленной на первое место системой эмоциональных ценностей. Это противоречие, казалось, было последней каплей на весах его равновесия, каплей, которая сделала одну чашу тяжелее другой, ту чашу, в которой были сосредоточены в одном огромном и всеподавляющем комплексе все его недостатки, которые он только мог признать. Этот комплекс ожидал своего часа, и он настал. Вот тогда в его теперь уже неуравновешенной, но изначально конфликтной натуре появилось отчаяние как доминирующая черта, обозначившая характер психологической игры и выигрыша в ней. Он словно подсознательно жил для того, чтобы выносить на суд окружающих свои недостатки, давая себе повод для конфликта со всеми участниками этого провокационного суда, конфликта, вынуждающего идти на отчаянные шаги, опьянённой адреналином мечты аваньтюры героя-изгоя.
Он знал об этом мире всё, он бросал ему вызов, чтобы снова войти в конфликт и снова пойти на отчаянные меры, заранее зная, что ему не победить, в который раз испытать ни с чем не сравнимое наслаждение от самоунижения. Бросить все силы в гиблое предприятие, чтобы ещё раз доказать себе ничтожность свою и ничтожность собственной жизни, которая заставляет его соответствовать системе этого мира, требующего избавиться от духовной сущности самого себя, стать рабом вещей, которыми владеешь. Сделать это опять, но не ради оправдания, а для проверки самого себя, для самопознания, чтобы быть уверенным в том, что ты – это всё ещё ты. Однако, очень важно знать, где и какую черту переступить. Он этого не знал.
Сейчас он стоял и нервничал заметнее всех – от него исходила какая-то дрожь в воздухе. Он был на пороге роковой ошибки.

Внезапно произшло нечто, заставившее всех выйти из нирваны анабиоза сладкого напряжения и попытаться понять, что на самом деле произошло. Мощный толчок гравитацинной волной прошёл через каждого, бросив тела друг на друга в слепом поиске точки равновесия в мозгу, отходящем от наркотика тишины.
Лифт остановился…
Для отправления сообщений необходима Регистрация

Тэги
Внутри, 003

опции темы


На правах рекламы:
реклама

Часовой пояс в формате GMT +3. Сейчас: 14:56


valhalla.ulver.com RSS2 sitemap
При перепечатке материалов активная ссылка на ulver.com обязательна.
vBulletin® Copyright ©2000 - 2020, Jelsoft Enterprises Ltd.