[Klerkon]

В течение многих лет записки французского маркиза Астольфа де Кюстина публиковались у нас сокращённым однотомным изданием, впервые увидевшим свет в 1930 году. Из объёмистого труда придирчивого путешественника по России изъяли целые главы и разделы, посчитав их или крамольными, или просто идеологически неактуальными. К числу последних относилась и нижеследующая глава, точнее начальные разделы Письма Шестого, познакомиться с которыми российские читатели смогли только в 1996 году. Когда московское издательство имени Сабашниковых впервые выпустило в свет полный перевод мемуаров.


Из Письма Шестого.


«Барон Унгерн фон Штернберг был человек острого ума, объездивший всю Европу; характер его сложился под влиянием этих путешествий, обогативших его познаниями и опытом.

Возвратившись в Санкт-Петербург при императоре Павле, он неведомо почему впал в немилость и решил удалиться от двора. Он поселился в диком краю, на принадлежавшем ему безраздельно острове Даго [Хийумаа], и, оскорбленный императором, человеком, который казался ему воплощением человечества, возненавидел весь род людской...

Затворившись на острове, барон внезапно начал выказывать необыкновенную страсть к науке и, дабы предаться в спокойствии ученым занятиям, пристроил к замку очень высокую башню… Башню эту барон назвал своей библиотекой, а на вершине ее устроил застекленный со всех сторон фонарь-бельведер — не то обсерваторию, не то маяк. По его уверениям, он мог работать только по ночам и только в этом уединенном месте. Около полуночи барон затворялся в лаборатории; тогда стеклянный фонарь загорался таким ярким светом, что его можно было увидеть издалека. Этот лжемаяк легко вводил в заблуждение капитанов иностранных кораблей, нетвердо помнящих очертания грозных берегов Финского залива.

На эту-то ошибку и рассчитывал коварный барон. Зловещая башня, возведенная на скале посреди страшного моря, казалась неопытным судоводителям путеводной звездой; понадеявшись на лжемаяк, несчастные встречали смерть там, где надеялись найти защиту от бури, из чего вы можете сделать вывод, что в ту пору морская полиция в России бездействовала.

Стоило какому-нибудь кораблю налететь на скалы, как барон спускался на берег и тайком садился в лодку вместе с несколькими ловкими и смелыми слугами, которых держал нарочно для подобных вылазок; они подбирали чужеземных моряков, барахтавшихся в воде, но не для того, чтобы спасти, а для того, чтобы прикончить под сенью ночи, а затем грабили корабль; все это барон творил не столько из алчности, сколько из чистой любви к злу, из бескорыстной тяги к разрушению.

Не веря ни во что и менее всего в справедливость, он полагал нравственный и общественный хаос единственным состоянием, достойным земного бытия человека, в гражданских же и политических добродетелях видел вредные химеры, противоречащие природе, но бессильные ее укротить. Верша судьбами себе подобных, он намеревался, по его собственным словам, прийти на помощь Провидению, распоряжающемуся жизнью и смертью людей.

Однажды осенним вечером барон, по своему обыкновению, истребил экипаж очередного корабля; на сей раз это было голландское торговое судно. Разбойники, жившие в замке под видом слуг, несколько часов подряд перевозили на сушу с тонущего судна остатки груза, не заметив, что капитан корабля и несколько матросов уцелели и, взобравшись в лодку, сумели под покровом темноты покинуть гибельное место.

Уже светало, когда барон и его приспешники, еще не завершив своего темного дела, заметили вдали лодку; разбойники немедля затворили двери в подвалы, где хранилось награбленное добро, и опустили перед чужестранцами подъемный мост. С изысканным, чисто русским гостеприимством хозяин замка спешит навстречу капитану; с полнейшей невозмутимостью он принимает его в зале, расположенной подле спальни сына; гувернер мальчика был в это время тяжело болен и не вставал с постели. Дверь в его комнату, также выходившая в залу, оставалась открытой.

Капитан повел себя крайне неосмотрительно.
— Господин барон, — сказал он хозяину замка, — вы меня знаете, но не можете узнать, ибо видели лишь однажды, да притом в темноте. Я капитан корабля, экипаж которого почти целиком погиб у берегов вашего острова; я сожалею, что принужден переступить порог вашего дома, но я обязан сказать вам, что мне известно: среди тех, кто нынче ночью погубил моих матросов, были ваши слуги, да и вы сами своей рукой зарезали одного из моих людей… Если я говорю с вами об этом, то лишь оттого, что не намерен вас погубить; я хочу лишь доказать вам, что вы в моей власти. Верните мне груз и корабль; хоть он и разбит, я смогу доплыть на нем до Санкт-Петербурга; я готов поклясться, что сохраню все случившееся в тайне…

Барон по-прежнему не произносит ни слова; он слушает гостя с видом серьезным, но отнюдь не зловещим; он просит дать ему немного времени на размышление и удаляется, пообещав гостю дать ответ через четверть часа. За несколько минут до назначенного срока он внезапно входит в залу через потайную дверь, набрасывается на отважного чужестранца и закалывает его!.. Одновременно по его приказу верные слуги убивают всех уцелевших матросов, и в логове, обагренном кровью стольких жертв, вновь воцаряется тишина.

Однако гувернер все слышал; он продолжает прислушиваться…

Подозрения у гувернера зародились уже давно; при первых же словах голландского капитана он проснулся и стал свидетелем убийства, все подробности которого видел сквозь щель в двери, запертой бароном на ключ. Мгновение спустя он уже снова лежал в постели и, благодаря своему хладнокровию, остался в живых. Лишь только барон вышел, гувернер тотчас же, невзирая на трепавшую его лихорадку, поднялся, оделся и, усевшись в лодку, стоявшую у причала, двинулся в путь; он благополучно добрался до континента и в ближайшем городе рассказал о злодеяниях барона полиции…

Поначалу преступник пытался отрицать свою вину, но сообщники предали его. Барона схватили и отвезли в Санкт-Петербург, где император Павел приговорил его к пожизненным каторжным работам. Умер он в Сибири…»


(Астольф де Кюстин. «Россия в 1839 году». Т. 1. М., 1996)



Маяк Дегерорт (совр. Кыпу) на острове Хийумаа был в реальности построен ещё в 1540 году и неоднократно достраивался.
Барон Унгерн фон Штернберг купил его в 1792 году, после чего безуспешно требовал от властей помощи в обеспечением
его дровами, неизменно получая отказ. Из-за чего по назначению он его использовать не мог.


Комментарий.


Роман Романович (Отто Рейнгольд Людвиг фон) Унгерн-Штернберг (1744—1811) — реальная историческая личность, остзейский барон, подданный Российской империи. В 1766—1767 году он изучал право в Лейпцигском университете, но не окончив курса поступил вольноопределяющимся на голландский флот. Быстро дослужившись до капитана, был в 1770 году арестован в Мадрасе англичанами, обвинившими его в шпионаже.

По возвращению в Россию в 1772 году, женился на Магдалене фон Пален (1749—1829), сестре будущего генерал-губернатора Санкт-Петербурга. В 1781 году купил за 50 000 рублей у графа Стенбока, товарища своей юности, имение Гогенгольм на острове Даго, в 1796 году у его брата обширную мызу Гросенгоф, а в 1799-м — имение Путкас, сделавшись, таким образом почти что полным хозяином современного острова Хийумаа. Помимо строительства вышеописанного маяка, выстроил на острове небольшой собственный флот.

Недовольные родственники графа Стенбока, претендовавшие на островные владения, усиленно распускали слухи о занятии барона пиратством, однако документальных доказательств тому историки так и не обнаружили.

В 1802 году суд города Ревеля признал Унгерн фон Штернберга виновным в присвоении имущества шведского корабля «Луиза Каролина», выброшенного на берег Даго, однако император Александр I помиловал барона. Но осенью того же года 58-летний Унгерн фон Штернберг заколол кинжалом на мызе Гросенгоф Карла-Иоганна Мальма — капитана собственного брига «Мориан», обвинив своего подчинённого в контрабанде и самоуправстве. На суде барон утверждал, что это была самооборона, но на этот раз помиловать его отказались, поскольку председательствовал на суде его недруг Яков Фёдорович Стенбок. В 1804 году Унгерн фон Штернберга сослали в Тобольск, где он спустя несколько лет и умер.

Таким образом, маркиз де Кюстин существенно исказил исторические факты, додумав от себя пикантные, по его мнению, подробности биографии экстравагантного российского дворянина.