[Erichka]

Замечательная поэтесса Юлия Друнина.

Посвящала свои стихи женщинам, сражавшимся на войне.
Юля в 17 лет прямо со школьной скамьи добровольцем ушла на фронт:

...ушла из детства в грязную теплушку,
в эшелон пехоты, в санитарный взвод.
...От Прекрасной Дамы в "мать" "перемать",
потому что имя ближе, чем Россия,
не могла сыскать.

Была батальонным санинструктором. Тонкая и возвышенная натура, она рано прошла школу настоящего мужества. Этот жизненный опыт и сильные впечатления легли в основу ее творчества - ей написаны сборники стихов "В солдатской шинели" (1948), "Тревога" (1963), "Окопная звезда" (1975), "Судный час" (вышла посмертно).
Была избрана в Верховный Совет СССР, но, разочаровавшись в полезности этой деятельности, вышла из депутатского корпуса. В августе 1991 года бросилась защищать "Белый дом". Некоторое время спустя она напишет такие строки: "Безумно страшно за Россию".
Конец жизни Юлии Владимировны полон трагизма. Она могла тысячу раз погибнуть на войне, а ушла из жизни по своей воле в возрасте 77 лет. Произошло это 20 ноября 1991 года.

Двое рядом притихли в ночи,
Друг от друга бессонницу пряча.
Одиночество молча кричит,
Мир дрожит от безмолвного плача.
Мир дрожит от невидимых слез,
Эту горькую соль не осушишь.
Слышу SOS, исступленное SOS -
Одинокие мечутся души.
И чем дольше на свете живем,
Тем мы к истине ближе жестокой:
Одиночество страшно вдвоем,
Легче попросту быть одинокой...

***
Как объяснить слепому,
Слепому, как ночь, с рожденья,
Буйство весенних красок,
Радуги наважденье?

Как объяснить глухому,
С рожденья, как ночь, глухому,
Нежность виолончели
Или угрозу грома?

Как объяснить бедняге,
Рожденному с рыбьей кровью,
Тайну земного чуда,
Названного любовью?

***
Над твоей Прибалтикой туманы,
Снежный ветер над моей Москвой.
Не дотянешься до губ желанных,
Не растреплешь волосы рукой.
С головою зарываюсь в книги,
Под глазами черные круги...
На вечерних тротуарах Риги
Слышу одинокие шаги.

***
Я только раз видала рукопашный.
Раз - наяву. И тысячу - во сне.
Кто говорит, что на войне не страшно,
Тот ничего не знает о войне.

[Ringwraith]

Приветствую тебя две тыщи лет
спустя. Ты тоже был женат на бляди.
У нас немало общего. К тому ж
вокруг -- твой город. Гвалт, автомобили,
шпана со шприцами в сырых подъездах,
развалины. Я, заурядный странник,
приветствую твой пыльный бюст
в безлюдной галерее. Ах, Тиберий,
тебе здесь нет и тридцати. В лице
уверенность скорей в послушных мышцах,
чем в будущем их суммы. Голова,
отрубленная скульптором при жизни,
есть, в сущности, пророчество о власти.
Все то, что ниже подбородка, -- Рим:
провинции, откупщики, когорты
плюс сонмы чмокающих твой шершавый
младенцев -- наслаждение в ключе
волчицы, потчующей крошку Рема
и Ромула. (Те самые уста!
глаголющие сладко и бессвязно
в подкладке тоги.) В результате -- бюст
как символ независимости мозга
от жизни тела. Собственного и
имперского. Пиши ты свой портрет,
он состоял бы из сплошных извилин.

Тебе здесь нет и тридцати. Ничто
в тебе не останавливает взгляда.
Ни, в свою очередь, твой твердый взгляд
готов на чем-либо остановиться:
ни на каком-либо лице, ни на
классическом пейзаже. Ах, Тиберий!
Какая разница, что там бубнят
Светоний и Тацит, ища причины
твоей жестокости! Причин на свете нет,
есть только следствия. И люди жертвы следствий.
Особенно в тех подземельях, где
все признаются -- даром, что признанья
под пыткой, как и исповеди в детстве,
однообразны. Лучшая судьба --
быть непричастным к истине. Понеже
она не возвышает. Никого.
Тем паче цезарей. По крайней мере,
ты выглядишь способным захлебнуться
скорее в собственной купальне, чем
великой мыслью. Вообще -- не есть ли
жестокость только ускоренье общей
судьбы вещей? свободного паденья
простого тела в вакууме? В нем
всегда оказываешься в момент паденья.

Январь. Нагроможденье облаков
над зимним городом, как лишний мрамор.
Бегущий от действительности Тибр.
Фонтаны, бьющие туда, откуда
никто не смотрит -- ни сквозь пальцы, ни
прищурившись. Другое время!
И за уши не удержать уже
взбесившегося волка. Ах, Тиберий!
Кто мы такие, чтоб судить тебя?
Ты был чудовищем, но равнодушным
чудовищем. Но именно чудовищ --
отнюдь не жертв -- природа создает
по своему подобию. Гораздо
отраднее -- уж если выбирать --
быть уничтоженным исчадьем ада,
чем неврастеником. В неполных тридцать,
с лицом из камня -- каменным лицом,
рассчитанным на два тысячелетья,
ты выглядишь естественной машиной
уничтожения, а вовсе не
рабом страстей, проводником идеи
и прочая. И защищать тебя
от вымысла -- как защищать деревья
от листьев с ихним комплексом бессвязно,
но внятно ропщущего большинства.

В безлюдной галерее. В тусклый полдень.
Окно, замызганное зимним светом.
Шум улицы. На качество пространства
никак не реагирующий бюст...
Не может быть, что ты меня не слышишь!
Я тоже опрометью бежал всего
со мной случившегося и превратился в остров
с развалинами, с цаплями. И я
чеканил профиль свой посредством лампы.
Вручную. Что до сказанного мной,
мной сказанное никому не нужно --
и не впоследствии, но уже сейчас.
Но если это тоже ускоренье
истории? успешная, увы
попытка следствия опередить причину?
Плюс, тоже в полном вакууме -- что
не гарантирует большого всплеска.
Раскаяться? Переверстать судьбу?
Зайти с другой, как говориться, карты?
Но стоит ли? Радиоактивный дождь
польет не хуже нас, чем твой историк.
Кто явится нас проклинать? Звезда?
Луна? Осатаневший от бессчетных
мутаций, с рыхлым туловищем, вечный
термит? Возможно. Но, наткнувшись в нас
на нечто твердое, и он, должно быть,
слегка опешит и прервет буренье.

"Бюст, -- скажет он на языке развалин
и сокращающихся мышц, -- бюст, бюст".

[Erichka]

Вот шествие по улицам идет.
Вот ковыляет Мышкин-идиот
В накидке, над панелью наклонясь.
- Как поживаете теперь, любезный князь?
Теперь сентябрь - и новая зима
Еще не одного сведет с ума.
Ах, милый, успокойтесь, наконец.
Вон позади вышагивает лжец,
Посажена изящно голова,
Лежат во рту великие слова,
А рядом с ним, закончивший поход,
Неустрашимый рацарь Дон-Кихот
Беседует с торговцем о сукне
И о судьбе. Ах, по моей вине
Вам предстает ужасная толпа,
Рябит в глазах, затея так глупа,
Но все не зря. Вот книжка на столе
Весь разговорник о добре и зле
Свести к себе не самый тяжкий труд,
Наверняка тебя не заберут.
Поставь на стол в стакан букетик зла,
Найди в толпе фигуру Короля,
Забытых королей на свете тьма,
Сейчас сентябрь, потом придет зима.
Процессия по улице идет,
И дождь среди домов угрюмо льет,
Вот человек, бог знает чем согрет,
Вот человек - за пару сигарет
Он вам раскроет честности секрет,
Кто хочет, тот послушает рассказ.
Честняга - так зовут его у нас.
Представить вам осмеливаюсь я
Принц-Гамлета, любезные друзья,
(У нас компания - все принцы да князья).
Осмелюсь полагать, за триста лет,
Принц Гамлет, вы придумали ответ
И вы его изложите. Идет?
Процессия по улице бредет
И кажется, что дождь уже ослаб,
Маячит пестрота одежд и шляп,
Принц Гамлет в землю устремляет взор,
Честняге на ухо бормочет Вор,
Но гонит Вора Честности пример,
(Простите, Вор, представить не успел).
Вот шествие по улице идет.
И дождь уже совсем перестает,
Не может же он литься целый век.
Заметьте: вот Счастливый Человек
С обычною улыбкой на устах.
- Чему вы улыбнулись? - Просто так.
Любовники идут из-за угла,
Белеют обнаженные тела,
В холодной мгле навеки обнялись.
И губы побледневшие слились,
Все та же ночь у них в глазах пустых,
Навеки обнялись, навек застыв,
В холодной мгле белеют их тела,
Прошла ли жизнь или любовь прошла.
Стекают вниз вода и белый свет
С любовников, которых нет.
(c) Бродский, из "Шествия"

[Некий Никто]

* * *

Похоронили Пана
в тёмном лесу под елкой
похожей на дом, в который
никто не заходит,

похоронили Пана,
чтобы не раскопался
завалили большими камнями
его могилу,

похоронили Пана,
стряхнули с ладоней землю,
тишину посадили рядом
и вышли в чистое поле.

Будем петь хвалу Аполлону,
ударим по струнам лиры,
день золотой встречая
трудом ударным!

Но чья в лесу плачет флейта,
мешает работать?

(с) Дмитрий Григорьев

[Renic]

Эпизод посвящен битве при Брунанбурге в 937г., между саксами и норманнами.

Гвоздьми скрепленные
ладьи уносили
дротоносцев норманнов
через воды глубокие,
угрюмых, в Дюфлин
по Дингес-морю,
плыли в Ирландию
корабли побежденных.
И братья собрались
в путь обратный,
державец с наследником,
и дружина с ними
к себе в Уэссекс,
победе радуясь,
на поле павших
лишь мрачноперый
черный ворон
клюет мертвечину
клювом остреным,
трупы терзает
угрюмокрылый
орел белохвостный,
войностервятник,
со зверем серым,
c волчиной из чащи.
Не случалось большей
сечи доселе
на этой суше,
большего в битве
смертоубийства
клинками сверкающими,
как сказано мудрецами
в старых книгах,
с тех пор как, как с востока
англы и саксы
пришли из-за моря,
сразились с бриттами,
ратоборцы гордые
разбили валлийцев,
герои бесстрашные
этот край присвоили.

Отрывок из древнеанглийской поэмы. Автор неизвестен. Перевод В.Тихомирова.

[Erichka]

Если бы в миг единый
выпали нам все радости,
скопленные за полвека,
если бы в миг единый
выпали нам все горести,
скопленные за полвека, -
сердце могло б не выдержать.
Видно, не зря природа
радостью и печалью
равно нас наделяет. (с) Ким Цын Сон

[Erichka]

Я увидел тебя вдали
С той звезды, где я находился,
Долетел до твоей Земли
И на этой Земле родился.
Я являлся тебе стократ
То Сократом, то Аполлоном,
Но волнует тебя Сократ
Не сильней Ростральной колонны.
Я пробрался в твой нежный сон,
Чтоб остаться хоть там навечно,
Но, реальности в унисон,
Стал и там только первым встречным.
Да чего бы я и хотел?
Ведь, пока со звезды, уставший,
Я на Землю твою летел,
Ты росла тут. Ты стала старшей.
Ведь, пока среди прочих душ
Я искал тебя по планете,
У тебя появился муж,
У тебя появились дети.
Для другого пускай странна
Даже речь о такой помехе:
Как известно, муж не стена,
А и в стенах ведь есть прорехи.
Да, другому, чай, попрощей.
Своего бы другой добился.
Я ж неопытный, я вообще
На Земле в первый раз родился.

(c) Шнейдер
14.09.1995

[Varaming]

Когда я умру, -
Стану окликом на ветру,
Песнею, или словом,
А может быть, - чьим-то стоном.

Когда я умру, -
Стану рифмой любви, добру,
Встречам и ожиданиям,
А может быть, - расставаниям.

Но покуда я еще жив,
Я - волОс твоих черный извив.
Я - в глазах твоих тихий свет,
Я - надежда, которой нет.

[Erichka]

От края до края раскинут небесный шатер,
От ада до рая струится волшебный бальзам…
Дорожная пыль разметала костер,
Наверное, я никудышний актер,
А, может, ты просто умеешь читать по глазам?
А я не умею скрывать – я не чувствую грань,
Я весь на ладони – мне важно остаться собой!
А, значит, как прежде – гитара, играй,
Последняя капля упала за край,
Последняя капля надежды на сладкую боль.
Нам выпала странная доля плясать на костях,
Чтоб выйти на свет, мы пройдем через ересь и гнусь.
Давай позабудем о старых страстях,
Я должен сказать тебе… впрочем, пустяк.
Я скоро вернусь, - ты увидишь, я скоро вернусь… (c) Сапиро

[Некий Никто]

На фотографии

Люди на фотографии, смотрите на меня почему?
Вы тихие и печальные, опустили свои флажки.

Если в вас злые снайперы с крыши стрелять начнут,
То тут даже ни я, ни господи помоги.

Вам дружно идти шеренгою, за кадр, за горизонт,
Но что ж вы стоите и смотрите, и что за тоска в глазах?

Вас ждёт на трибуне тиран, раскрыл он упругий зонт.
Но почему не вы, а я ощущаю страх?

Ваша жизнь не закончилась, моя же – не началась,
Вы стоите и смотрите, а там, за моею спиной

Тревожащая и красная тихо звезда зажглась,
И кто-то из вас шепчет: боже мой, боже мой.

(с) Андрей Гришаев

Темное время - богато сделками,
Все истерики на кону.
Елена подходит спросонья к зеркалу
И объявляет себе войну.

Раннее утро, среда, простите, но
Все соседи по кабакам.
Елена берет молоток и мстительно
С силой бьет себя по рукам.

Земля вращается, злая ось ее
Качается и на ветру гудит
Елена точно знает, что осенью
Она обязана победить.

А в магазине, в мясной секции
Прием товара по полцены
Елена идет продавать сердце,
Чтобы купить себе ветчины.

Елене сорок с хвостом, по моде
Вечно закрученным в бигуди.
Елена держит тоску в комоде
И знает, лучшее - позади..

Елена берет молоток и с силой
Бьет по зеркалу и кричит,
Елена нынче будет красивая,
Нежная, тающая в ночи,

Это проклятое постоянство,
Лето, осень, зима, разлучница.
Елена нынче будет Троянская
Или Милосская, как получится.

Это битва на поражение,
Елена топчет свое отражение
Утро бьется в ее груди.

Елена больше не отражается,
Всё, победа, жизнь продолжается
И уже пора выходить.

(с) Алина Кудряшева

[Ingrid]

ОДУВАНЧИК

Жизнь моя в столбе бесплотной пыли,
В облаке, расплывшемся от слез,
В зеркале, которое разбили,
А оно очнулось и срослось.

В комнате, как в солнечном осколке
Озера, сверкающего сквозь
Листья и ослепшие иголки,
Пляшут пряди солнечных волос;

Рыбаки спускаются по склону
По траве, блестящей от росы;
Папа говорит по телефону,
Обреченно глядя на часы.

Даже в зимней обморочной давке,
В стеклах между варежек и шуб
Тонкие секунды, как булавки,
Падают, не разжимая губ;

Но не зря в серебряном конверте
Нас бесстрашно держат на весу –
Как от ветра, спрятавшись от смерти,
Одуванчик светится в лесу.

(c) Дмитрий Веденяпин

[Hrafn V.]

Стихотворение Алины Кудряшовой перекликается с песней Шон Колвин. Может, не случайно:

Sunny came home

Sunny came home to her favorite room
Sunny sat down in the kitchen
She opened a book and a box of tools
Sunny came home with a mission

She says days go by I'm hypnotized
I'm walking on a wire
I close my eyes and fly out of my mind
Into the fire

Sunny came home with a list of names
She didn't believe in transcendence
It's time for a few small repairs she said
Sunny came home with a vengeance

She says days go by I don't know why
I'm walking on a wire
I close my eyes and fly out of my mind
Into the fire

Get the kids and bring a sweater
Dry is good and wind is better
Count the years, you always knew it
Strike a match, go on and do it

Days go by I'm hypnotized
I'm walking on a wire
I close my eyes and fly out of my mind
Into the fire

Light the sky and hold on tight
The world is burning down
She's out there on her own and she's alright
Sunny came home
Sunny came home...

[Gunnlaug]

Hrafn V.

Стихотворение Алины Кудряшовой перекликается с песней Шон Колвин. Может, не случайно:
Sunny came home

Ага, они очень интересно читаются в паре.

[Nairi]

Grounded, Jairus Cry

Can you tell me what's wrong with the world today
We could kill another for religion or different faith
Have we forgotten the last sacrifice on a terrible day
One God, one Son, One faith

I wanna run away, open up my mind
Well I can see you beside me, you know I can not hide
The way I feel, about you inside
You found me, with my faith you ground me
Took away my selfish pride

Can you see me through the color of my skin
Not my religion, we're all brothers in the end
Hypocrisy seems to tear us all apart
One God, one Son, one faith

What's wrong with the world today
That we can kill each other for religion or faith

Live like we're alive Nevertheless

They say we can't make it through
Too young; don't know what to do
This life is much too hard for you and me
They say we're living in our dreams

Black, white and nothing in between
This world is never as it seems to be
But they don't want this
And they don't feel this
But this was never theirs at all!


So here I stand
I'm ready for anything
Just a man, but I'm giving everything
We're here only for a second and then
We're gone when we least expect it
So do more than survive
Let's live like we're alive!

They say, "Stay inside the lines we've drawn
And you will be just fine
Don't take chances with your life. C'mon"
But they don't want this
And they don't feel this
But this was never theirs at all!

This world, we've gotta let it go
This life is out of our control

[Renic]

Ja nuns hons pris .
Поскольку речи пленного напор
не свойствен, как и речи тех, кто хвор,
пусть песнь утешно вступит в разговор.
Друзьям, не шлющим выкупа, позор!
Мне из-за тех, кто на дары не скор,
быть две зимы в плену.

Пусть знает каждый в Англии сеньор,
в Анжу, в Гаскони, словом, весь мой двор,
что я их безотказный кредитор,
что мной тюремный отперт бы запор
и нищим был, скажу им не в укор, -
а я еще в плену.

У пленных и у мертвых, искони
известно, нет ни друга, ни родни.
Я брошен. Злата и сребра ни-ни,
все ждут. Но будут - даже извини
я их - обвинены они одни,
коль я умру в плену.

Сеньор мой вверг страну в раздор, сродни
чему раздор в душе. Меж нас грызни
не должно быть, по слову клятв: они
обоими давались в оны дни.
Но вырвусь скоро я из западни,
не век мне быть в плену.

Сестра графиня! Бог, вам давший все
дары да будет милостив к красе,
у коей я в плену.

Ричард Львиное сердце.
Перевод А. Г. Наймана

Сеньор мой вверг страну в раздор... — Король Франции Филипп-Август, пользуясь пленением Ричарда, предпринял в 1193 г. поход против его владений.
Сестра графиня — Мария Шампанская, сестра Ричарда по матери — Алиенор Аквитанской (дочь короля Людовика VII).

[Erichka]

Не по сезону, но нравится:

Ноябрь - время карандашное,
Когда берутся руки в руки,
Когда со стопкою бумажною,
Так грустно думать о разлуке,

Когда, плененная закатами,
Вдруг возвращаюсь я домой,
И пальцами, холодно сжатыми,
Вновь набираю номер твой.

Я мотылек, мелькаю крыльями:
Ах! Долететь бы до луны!
И километрами, и милями
Мы по минутам сочтены.

Ноябрь - время карандашное!
А ты все так же далеко...
Мои ресницы мокро влажные,
Тушь на холодное стекло.

А за окном вода небесная
Все льется, льется на асфальт.
И лужи отражают песенно
Тот умирающий закат...

Ноябрь - время карандашное...
Я вновь пишу тебе стихи.
И тушь, соленая и влажная,
Все так же льется на листы.
(с) Саида Субхи

И ещё:

Прозрачные окна в холодном поту.
Деревья сухие свою наготу
Качающим жестом скрывают едва.
Прохожие мимо идут, как всегда...
Идут, по привычке, смотря между лиц.
Промокли, как спички, вуали ресниц.
Идут под покровом дождливых монет.
И кажется мне, что меня больше нет.
И тени, лишь тени кружатся вокруг.
Не знаешь, кто враг, и не знаешь, кто друг.
И капли, как маска, с лица упадут.
И все, без подсказки, все - мимо пройдут.
Прозрачные окна и мысли - в поту.
И кажется мне, что вот-вот упаду.
Иду, не смотря на усталость лица...
Идти против ветра - идти до конца.
(с) Саида Субхи

[Gunnlaug]

К Тирзе

Рожденный Матерью Земной
Опять смешается с Землей;
Став прахом, станет Персть равна -
Так что же мне в тебе, Жена?

Восстав из Спеси и Стыда,
Два Пола пали в Никуда;
Но Смерть до Сна низведена -
Два Пола встали после сна.

Мать Смертной Участи Моей!
Дарительница Всех Скорбей!
Замазала твоя слеза
Мне Ноздри, Уши и Глаза,

Мне Косным сделала Язык.
На смерть я из Тебя возник!
Душа Голгофой спасена -
Так что же мне в тебе, Жена?

Вильям Блейк, перевод В.Л. Топорова

Ну и оригинал. Он мне на порядок больше нравится, чем перевод, честно говоря.

To Tirzah

Whate'er is Born of Mortal Birth
Must be consumed with the Earth
To rise from Generation free:
Then what have I to do with thee?

The Sexes sprung from Shame and Pride,
Blow'd in the morn; in evening died;
But Mercy chang'd Death into Sleep;
The Sexes rose to work and weep.

Thou, Mother of my Mortal part,
With cruel didst mould my Heart,
And with the false self-deceiving tears
Didst bind my Nostrils, Eyes, and Ears:

Didst close my Tongue in senseless clay,
And me to Mortal Life betray.
The Death of Jesus set me free:
Then what have I to do with thee?

[Ingrid]

Прощай,
позабудь
и не обессудь.
А письма сожги,
как мост.
Да будет мужественным
твой путь,
да будет он прям
и прост.
Да будет во мгле
для тебя гореть
звездная мишура,
да будет надежда
ладони греть
у твоего костра.
Да будут метели,
снега, дожди
и бешеный рев огня,
да будет удач у тебя впереди
больше, чем у меня.
Да будет могуч и прекрасен
бой,
гремящий в твоей груди.

Я счастлив за тех,
которым с тобой,
может быть,
по пути.

(с) И. Бродский

[Old]

СКИТАЛЕЦ (Степан Гаврилович Петров, 1869 -- 1941).


Нет, я не с вами: своим напрасно
И лицемерно меня зовете.
Я ненавижу глубоко, страстно
Всех вас: вы - жабы в гнилом болоте!

Я появился из пены моря,
Волной к вам брошен со дна пучины:
Там кровь и слезы, там тьма и горе,
Но слезы - перлы, а кровь - рубины!

На дно морское мне нет возврата,
Но в мире вашем я умираю,
И не найдете во мне вы брата:
Я между вами как враг блуждаю.

Вы все хотите, чтоб я был мирен,
Не отомщал бы за преступленья
И вместе с вами, в тени кумирен,
Молил у бога для вас прощенья.

Мой бог - не ваш бог: ваш бог прощает,
Он чужд и гневу, и укоризне;
К такому богу вас обращает
Страх наказанья за грех всей жизни.

А мой бог - мститель! Мой бог могучий!
Мой бог - карает! И божьим домом
Не храмы служат - гроза и тучи,
И говорит он лишь только громом!

Я чужд вам, трупы! Певца устами
Мой бог предаст вас громам и карам,
Господь мой грянет грозой над вами
И оживит вас своим ударом!..

***

Я и меч, и - вместе - пламя!
Я во тьме светил над вами.
Я зажег у вас в груди
Упованья и молитвы,
И когда настали битвы -
Я сражался впереди!

И вокруг меня застыли
Трупы бледные друзей.
Кровь лилася как ручей,
Но зато - мы победили!

Победили мы - о, да!
Но друзья мои убиты...
Мы несем их... И когда
Слышен хор заупокойный -
С ним и звуки песни стройной
Перемешаны и слиты!..

Но нельзя нам отдаваться
Ни веселью, ни печали:
Снова трубы зазвучали!
Все живые будут драться
С ненавистными врагами!..
Я и меч, и - вместе - пламя!

[Ankhu]

СНИМОК

Улыбкой юности и славы
чуть припугнув, но не отторгнув,
от лени или для забавы
так села, как велел фотограф.

Лишь в благоденствии и лете,
при вечном детстве небосвода,
клянется ей в Оспедалетти
апрель двенадцатого года.

Сложила на коленях руки,
глядит из кружевного нимба.
И тень ее грядущей муки
защелкнута ловушкой снимка.

С тем - через "ять" - сырым и нежным
апрелем слившись воедино,
как в янтаре окаменевшем,
она пребудет невредима.

И запоздалый соглядатай
застанет на исходе века
тот профиль нежно-угловатый,
вовек сохранный в сгустке света.

Какой покой в нарядной даме,
в чьем четком облике и лике
прочесть известие о даре
так просто, как названье книги.

Кто эту горестную мету,
оттиснутую без помарок,
и этот лоб, и челку эту
себе выпрашивал в подарок?

Что ей самой в ее портрете?
Пожмет плечами, как угодно!
и выведет: Оспедалетти.
Апрель двенадцатого года.

Как на земле свежо и рано!
Грядущий день, дай ей отсрочку!
Пускай она допишет: "Анна
Ахматова", - и капнет точку.

1973.
Белла Ахмадулина