[Klerkon]

ГОЛОД.


Морозными вечерами, подле огня, за кружками горячего эля, памятливые старики вдыхают жизнь в трупы древних преданий. Одну из таких «воскресший» историй давеча услышал и я. Мне поведал её Якоб Перссон, хозяин деревенского трактира, в котором непроглядная вьюга вынудила меня спешно искать ночлега. С виду угрюмый, белобородый старец, Перссон оказался самым радушным человеком из всех, у кого я когда-либо привечался. Увидев на пороге, продрогшего до костей странника, он тут же усадил меня к огню и приказал принести еды и питья, и позаботится о моей лошади. Народу в трактире было не много. Вскоре все разбрелись по своим постелям, а Перссон, опустился в кресло подле меня.

– Куда держите путь? - спросил он, кутаясь в потертую овчину.
– В Хальмстад.
– И верно, думали ехать через лес?
Я кивнул.
– Это самая короткая дорога, но боюсь после такой метели в одиночку, мне там несдобровать.
– Наш лес дурное место, - задумчиво протянул Перссон, - и дело тут не только в холоде, хотя и он погубил немало путников, однако же, - он задумался, точно подбирая слова, - там есть вещи по страшнее даже самой морозной зимы.
– Вы говорите о волках?
Трактирщик усмехнулся.
– В сравнении с тем, о чём я намереваюсь рассказать, вы едва ли испугаетесь волков, к тому же, у вас на поясе длинный нож.
– Так что же за нечисть там поселилась? – не доверчиво полюбопытствовал я.
Перссон неуклюже шевельнулся, устраиваясь поудобней и начал свой странный рассказ.

– Сотню лет назад эти места постигло страшное несчастье – голод. Из-за непрерывных дождей поля стояли невспаханными, а запасы зерна быстро истощились и с приближением холодов люди начали закалывать скот. Наступившая зима стала проклятьем и все были равны перед этой напастью. В полдень, тишина над обезлюдившими хижинами была особенно тягостной, точно её никогда не нарушал ни собачий лай, ни праздная болтовня, ни детский смех, словом – ничего живого. Каждый день смерть забирала себе самых слабых, а те, кто еще держался на ногах, бродили бледные, как призраки, ища чем наполнить распухшее брюхо. Среди оставшихся в ту пору, жил человек по имени Хильд. Питаясь мёрзлыми кореньями, рослый дровосек, по-прежнему без труда, в одиночку, управлялся с необхватными соснами. Каждый день, он собирал хворост и, взвалив на плечи несколько охапок, нёс горстке обессиленных жителей.

Его приход всегда сулил спасительное тепло, хотя бы на время, задерживающее страшную кончину. К сожалению, кроме огня, он мало что мог предложить крестьянам. «Если повезёт, в расставленные накануне силки попадётся какая-нибудь дичь», – говорил он, стараясь утешить голодных. Отец Хильда был тяжело болен и каждый раз, возвращаясь домой, он боялся не застать старика живым. В день, когда дровосек исчез, мороз был особенно жестоким, но послать в лес ему было некого. Оставшиеся были слишком слабы, и сил доставало лишь растопить очаг и надеется, что Хильд не пустит смерть в их жилища. До наступления сумерек он просидел у постели отца, точно прощаясь со своим стариком, а едва тот уснул, попросил соседей присмотреть за ним. Бросив последний взгляд на покосившиеся хижины, дровосек спешно зашагал в сторону леса. Хоть сердце его и было не спокойно, он надеялся вскоре вернуться с добычей, и прибавил шаг, едва впереди показалась чёрная громада сосен.

Разорванные силки всего то и были наградой за позднюю вылазку. Дальше, в стороне от извилистой тропы, Хильд нашёл остальные. Снова никого. Дровосека взяла отчаянная злоба. Руки рванули с плеч пустую суму и, выхватив нож, он принялся кромсать её пока не превратил в лохмотья. Тяжело дыша, Хильд представил, как вернётся в селенье ни с чем. Что на этот раз скажет он им, что предложит? В карманах у него самого давно было пусто и голод, уже несколько дней, хищным зверем пробирался в его нутро. На мгновенье дровосек решил, что погибни он здесь, никто из крестьян не станет его искать. У него даже не будет могилы, и кто знает, как обойдутся они с его отцом. «А ведь я немало сделал для них», – горько усмехнулся Хильд и вдруг откуда-то со стороны донёсся запах костра. «Всё равно кто ночует здесь в такую пору, нужно уходить», - отогнал он от себя всякое любопытство, и уже было думал свернуть на тропу, но её больше не было. Со всех сторон обступали могучие сосны; над головой тёмное, остывшее небо, под ногами глубокий, рыхлый снег. Дорогу сюда и обратно, он знал, как свои пять пальцев, а сейчас, стоял посреди леса, точно заблудившийся путник.

Хильд почувствовал, как в тело пробирается невыносимая усталость. Веки слипаются, и от холода клонит в сон. Сделав несколько шагов, он бессильно рухнул в снег. Бог весть, сколько он так пролежал, но, едва очнувшись, увидел перед собой два янтарных глаза. Хильда обнюхивали лисицы. Посреди заснеженной поляны горел костёр, а в котле над огнём высокий человек помешивал ароматное варево. Лица своего спасителя Хильд не видел. Закутанный в необъятную шкуру, незнакомец оставил своё занятие и опустился на поваленное дерево. «Долго же ты спал, дровосек, небось проголодался?» Хильд, не раздумывая, мотнул головой. В такое время только безумец откажется от еды, а он, хоть и был слаб, ещё помнил себя и радостно принял из бледной руки глубокую миску.

Не доводилось ещё дровосеку пробовать такой вкусной похлёбки, вот только с каждым новым глотком есть ему хотелось всё больше. Он и думать забыл о несчастных в деревне, в который раз зачерпнув из горячего котла. «Ешь, ешь», – приговаривал щедрый незнакомец, и его шустрые лисицы метались у ног голодного. Снова, не глядя, опустил Хильд миску в котёл, но на сей раз посудина только с глухим стуком ударилась о дно. Со злобы дровосек опрокинул котёл и тут же в ужасе отшатнулся. На землю выкатился череп. Незнакомец молчал. Хильд рванулся к нему, схватил, но вместо живого человека в руках белели кости. Объятый страхом, дровосек бежал прочь от проклятого костра и перевёл дух, только когда впереди показались знакомые хижины. Голод, нестерпимый, мучительный всё нарастал. Осатанелый, бросился Хильд на порог первого же дома и вцепился в глотку открывшему дверь мальчишке. Впервые за долгое время не мучительная тишина, а крик, стоял над осиротевшими крышами. Только хилому старику повезло уцелеть той ночь, но с рассветом и он испустил дух. Никто и никогда больше не слышал про дровосека Хильда, хоть люди в окрестных лесах и пропадали.

Перссон мрачно умолк и выжидающе глянул на меня. Слушая его рассказ, я понимал, разум дровосека помутился от голода, в том и вся нехитрая отгадка, но видя, как старик верит в свои слова, решил притвориться, что и мне они внушили страх.
– Так кто же потчевал Хильда, у костра?
– То был чернозубый Асмунд, – сурово ответил Перссон. – Сейчас уже и не вспомнить, когда сгинул он в том лесу. Зимней ночью потерял он дорогу домой, долго блуждал в чаще, там и умер. Лисы обглодали его до костей, а по весне, едва сошёл снег, кто-то нашёл его череп, с чёрными зубами. «Может, он грыз кору, чтобы не погибнуть от голода? – гадали одни. - Или они почернели от мороза?» Всё одно, этого уже никому не узнать, только поговаривали с тех пор, как Асмунд исчез, в родном селенье его никто не искал, быть может, он был дурным человеком и, видимо, от того то и озлобиться после смерти на весь людской род.

Было уже далеко за полночь, и меня, точно дровосека Хильда, принялось клонить в сон. К счастью, вокруг были крепкие стены, а не тёмный лес и опасность угодить к злому духу была лишь в ночных кошмарах. Ещё раз поблагодарив Перссона за гостеприимство и интересную историю, я поспешил ко сну.

Утром, перед отъездом, трактирщик вышел меня проводить. Он пожелал мне лёгкого пути и, глядя на верхушки тёмных сосен вдалеке, добавил:
– Помните, Он появляется в окружении лисиц. От всей еды и вина, что он вам предложит, отказывайтесь, даже если вы слишком голодны, даже если он грозится забрать вашу жизнь. Заклинаю, не ешьте и не пейте! Глупцы, что угостятся, попадут в его власть и, обезумевшие от вечного голода, будут сеять смерть до тех пор, пока зло не пожрёт их самих.

«Легковерный», – решил я тогда и всё же, что-то в словах трактирщика остановило меня ехать через лес, хоть так было бы короче. Но вскоре мне предстоит обратный путь, и, на сей раз, стариковские сказки не вынудят меня сделать лишний круг.


Источник: https://4stor.ru/histori-for-not-life/115017-golod.html


КОММЕНТАРИЙ.

В современном мире понятия «Скандинавия» и «голод» кажутся практически несовместимыми. Как вообще мог иметь место голод, к примеру, в благополучной Швеции — стране, где никогда не было крепостного права, в XVI веке сравнительно «безболезненно» произошла Реформация, а в XIX столетии — мирный переход к капитализму? В стране, подарившей нам понятие «шведский стол»? Но, между тем, именно в Швеции во второй половине XIX века, в 1866—1868 годах, имел место один из последних случаев массового голода в Западной Европе. Годы эти получили название «годами сатаны», а само бедствие распространилось на соседнюю Финляндию, принадлежавшую к тому времени России.

Весна 1867 года выдалась чрезвычайно холодной, снег на полях лежал до самого июня, что сделало невозможными посевные работы. Фермеры не успели заготовить фураж для скота, который стал дохнуть с недокорма. Цены на продукты питания поползли вверх, причем особенно опасная ситуация сложилась в северных провинциях, куда на тот момент еще не были проложены железные дороги.

Нельзя сказать, что власти не отреагировали на катастрофу. В Стокгольме и Гетеборге были созданы чрезвычайные комитеты по борьбе с голодом, а за границей прошла череда пышных благотворительных банкетов и приемов, на которых собирали средства для пострадавших. Так, известная оперная певица Дженни Линд пожертвовала на нужды жертвам голода аж 500 крон (!), а известный изобретатель Джон Эриксон — 20 000.

Но когда пароходы с зерном дошли до пострадавших районов, возникли новые проблемы: море у берегов замерзло до срока, что сильно затруднило разгрузку продовольствия. Вмешался и идеологический фактор: безвозмездная раздача продуктов противоречила принципам либеральной идеологии! По этой причине местные комитеты, в ведении которых была помощь голодающим, решили направить только 10% продуктов для безвозмездного распределения, остальную же еду голодные должны были отрабатывать!

Голодающие ели лишайники, кору и смолу деревьев, домашних животных и даже старые сапоги. Возможно, ели и трупы, а также зазевавшихся соседей и путников, но источники об этом умалчивают. Особенно пострадали внутренние районы Норвегии, которая до 1906 года принадлежала шведской короне.

При этом никак нельзя сказать, что в Швеции совсем не было продовольствия! Шведский овёс тоннами отправлялся в Англию, где использовался в качестве фуража для лошадей многочисленных конных трамваев и дилижансов. Богатые шведские фермеры и помещики сколачивали себе целые состояния.

За 1867–1868 гг. из страны эмигрировало 60 000 человек, в основном в Новый Свет. Напомним, что в ту эпоху Скандинавия была одним из основных поставщиков мигрантов-гастарбайтеров. С 1840 по 1930 год только из Швеции уехало 1,2 млн. человек, что составляло почти половину от ее тогдашнего населения!

Сегодня, на фоне разразивщегося в мире энергетического и продовольственного кризиса, во многом вызванного искусственно, нелишним будет напомнить о реалиях жизни скандинавов в не таком уж и «далёком» прошлом...

[Klerkon]

RSN, рассказ про коня Боливара и двоих ковбоев — «Дороги, которые мы выбираем» (1910) — написал не Джек Лондон, а О'Генри (Уильям Сидни Потер).

Вам же рекомендуем рассказы его менее оптимистичного современника Амброза Бирса, вроде «Случая на мосту через Совиный ручей», «Пропавшего без вести», или «Чикамоги»...

[Old]

М. Булгаков, "Белая Гвардия", сон Турбина.

— Как странно, как странно, — заговорил Турбин, — я думал, что рай это так… мечтание человеческое. И какая странная форма. Вы, позвольте узнать, полковник, остаетесь и в раю офицером?

— Они в бригаде крестоносцев теперича, господин доктор, — ответил Вахмистр Жилин, заведомо срезанный пулеметным огнем вместе с эскадроном белградских гусар в 1916-м году на Виленском направлении.

— Как огромный витязь, возвышался вахмистр, и кольчуга его распространяла свет. Грубые его черты, прекрасно памятные доктору Турбину, собственноручно перевязавшему смертельную рану Жилина, ныне были неузнаваемы, а глаза вахмистра совершенно сходны с глазами Най-Турса — чисты, бездонны, освещены изнутри.

Больше всего на свете любил сумрачной душой Алексей Турбин женские глаза. Ах, слепил Господь Бог игрушку — женские глаза!.. Но куда ж им до глаз вахмистра.

— Как же вы? — спрашивал с любопытством и безотчетной радостью доктор Турбин, — как же это так, в рай с сапогами, со шпорами? Ведь у вас лошади, в конце концов, обоз, пики?

— Верите слову, господин доктор, — загудел виолончельным басом Жилин-вахмистр, глядя прямо в глаза взором голубым, от которого теплело в сердце, — прямо-таки всем эскадроном, в конном строю и подошли. Гармоника опять же. Оно верно, неудобно… Там, сами изволите знать, чистота, полы церковные.

— Ну? — поражался Турбин.

— Тут, стало быть, апостол Петр. Штатский старичек, а важный, обходительный. Я, конечно, докладаю: так и так, 2-й эскадрон белградских гусар в рай подошел благополучно, где прикажете стать? Докладывать-то докладываю, а сам, — вахмистр скромно кашлянул в кулак, — думаю, а ну, думаю, как скажут-то они, апостол Петр, а подите вы к чортовой матери… Потому, сами изволите знать, ведь это куда ж, с конями, и… (вахмистр смущенно почесал затылок) бабы, говоря по секрету, кой-какие пристали по дороге. Говорю это я апостолу, а сам мигаю взводу — мол, баб-то турните временно, а там видно будет. Пущай пока, до выяснения обстоятельства, за облаками посидят. А апостол Петр хоть человек вольный, но, знаете ли, положительный. Глазами — зырк, и вижу я, что баб-то он и увидал на повозках. Известно, платки на них ясные, за версту видно. Клюква, думаю. Полная засыпь всему эскадрону…

— Эге, говорит, вы что ж, с бабами? — и головой покачал.

— Так точно, говорю, но, говорю, не извольте беспокоиться, мы их сейчас по шеям попросим, господин апостол.

— Ну, нет, говорит, вы уж тут это ваше рукоприкладство оставьте!

— А? что прикажете делать? Добродушный старикан. Да, ведь, сами понимаете, господин доктор, эскадрону в походе без баб невозможно.

И вахмистр хитро подмигнул.

— Это верно, — вынужден был согласиться Алексей Васильевич, потупляя глаза. Чьи-то глаза черные, черные, и родинки на правой щеке, матовой, смутно сверкнули в сонной тьме. Он смущенно крякнул, а вахмистр продолжал:

— Ну те-с, сейчас это он и говорит — доложим. Отправился, вернулся, и сообщает: ладно, устроим. И такая у нас радость сделалась, невозможно выразить. Только вышла тут маленькая заминочка. Обождать, говорит апостол Петр, потребуется. Однако, ждали мы не более минуты. Гляжу, подъезжает, — вахмистр указал на молчащего и горделивого Най-Турса, уходящего бесследно из сна в неизвестную тьму, — господин эскадронный командир рысью на Тушинском Воре. А за ним немного погодя неизвестный юнкерок в пешем строю, — тут вахмистр покосился на Турбина и потупился на мгновение, как будто хотел что-то скрыть от доктора, но не печальное, а, наоборот, радостный, славный секрет, потом оправился и продолжал: — Поглядел Петр на них из-под ручки и говорит: «Ну, теперича, грит, все», и сейчас дверь настежь, и пожалте, говорит, справа по три.

«… Дунька, Дунька, Дунька я!
Дуня, ягода моя». —

зашумел вдруг, как во сне, хор железных голосов и заиграла итальянская гармоника.

— Под ноги! — закричали на разные голоса взводные.

«И — эх, Дуня, Дуня, Дунь. Дуня!
Полюби, Дуня, меня».

и замер хор вдали.

— С бабами? Так и вперлись? — ахнул Турбин.

Вахмистр рассмеялся возбужденно и радостно взмахнул руками.

— Господи, Боже мой, господин доктор. Места-то, места-то там, ведь видимо-невидимо. Чистота… По первому обозрению говоря, пять корпусов еще можно поставить и с запасными эскадронами, да что пять — десять! Рядом с нами хоромы, батюшки, потолков не видно! Я и говорю: а разрешите, говорю, спросить, это для кого же такое? Потому оригинально: звезды красные, облака красные в цвет наших чакчир отливают… «А это, говорит апостол Петр, для большевиков, с Перекопу которые».

— Какого Перекопу? — тщетно напрягая свой бедный земной ум, спросил Турбин.

— А это, ваше высокоблагородие, у них-то ведь, заранее все известно. В 20-м году большевиков-то, когда брали Перекоп, видимо-невидимо положили. Так, стало быть, помещение к приему им приготовили.

— Большевиков? — смутилась душа Турбина, — путаете вы что-то, Жилин, может этого быть. Не пустят их туда.

— Господин доктор, сам так думал. Сам. Смутился и спрашиваю Господа Бога.

— Бога? Ой, Жилин!

— Не сомневайтесь, господин доктор, верно говорю, врать мне нечего, сам разговаривал неоднократно.

— Какой же он такой?

Глаза Жилина испустили лучи и гордо утоньшились черты лица.

— Убейте, — объяснить не могу. Лик осиянный, а какой — не поймешь… Бывает — взглянешь, и похолодеешь. Чудится, что он на тебя самого похож. Страх такой проймет думаешь, что же это такое? А потом ничего, отойдешь. Разнообразное лицо. Ну, уж а как говорит, такая радость, такая радость… И сейчас пройдет, пройдет свет голубой… Гм… да нет, не голубой (вахмистр подумал), не могу знать. Верст на тысячу, и скрозь тебя. Ну вот-с я и докладываю, как же так, говорю, Господи, попы-то твои говорят, что большевики в ад попадут? Ведь это, говорю, что ж такое? Они в тебя не верят, а ты им вишь какие казармы взбодрил.

— Ну, не верят? — спрашивает.

— Истинный Бог, говорю, а сам, знаете ли, боюсь, помилуйте, Богу этакие слова! Только гляжу, а он улыбается. Чего ж это, я думаю, дурак, ему докладываю, когда он лучше меня знает. Однако, любопытно, что он такое скажет. А он и говорит:

— Ну не верят, говорит, что ж поделаешь. Пущай. Ведь мне-то от этого ни жарко, ни холодно. Да и тебе, говорит, тоже. Да и им, говорит, тоже самое. Потому мне от вашей веры ни прибыли, ни убытку. Один верит, другой не верит, а поступки у вас у всех одинаковые: сейчас друг друга за глотку, а что касается казарм, Жилин, то тут так надо понимать, все вы у меня, Жилин, одинаковые — в поле брани убиенные. Это, Жилин, понимать надо, и не всякий поймет. Да ты, в общем, Жилин, говорит, этими вопросами себя не расстраивай. Живи себе, гуляй.

— Кругло объяснил, господин доктор? а? Попы-то, я говорю… Тут он и рукой махнул.

— Ты мне, говорит, Жилин, про попов лучше не напоминай. Ума не приложу, что мне с ними делать. То-есть, таких дураков, как ваши попы, нету других на свете. По секрету скажу тебе, Жилин, срам, а не попы.

— Да, говорю, уволь ты их, Господи, в чистую! Чем дармоедов-то тебе кормить?

— Жалко, Жилин, вот в чем штука-то, говорит.

Сияние вокруг Жилина стало голубым, и необъяснимая радость наполнила сердце спящего. Протягивая руки к сверкающему вахмистру, он застонал во сне.

— Жилин, Жилин, нельзя ль мне как-нибудь устроиться врачем у вас в бригаде вашей.

Жилин приветно махнул рукой и ласково и утвердительно закачал головой. Потом стал отодвигаться и покинул Алексея Васильевича. Тот проснулся и перед ним, вместо Жилина был уже понемногу бледнеющий квадрат рассветного окна. Доктор отер рукой лицо и почувствовал, что оно в слезах. Он долго вздыхал в утренних сумерках, но вскоре опять заснул, и сон потек теперь ровный, без сновидений…

[Klerkon]

МЭЙН КУН И БАБКА ВАРЯ.


Сара Сейфетдинова.


Бабушка Варя нашла у себя на огороде серого, маленького котенка. Жила она одна. И была очень доброй женщиной.

Котенка она прижала к себе. Накрапывал дождь,и тот сильно дрожал. У Бабушки Вари была натоплена деревенская печь. Весело трещали дрова. И вскоре котенок, уже согревшись, пил молоко, заботливо налитое бабушкой Варей. Бабушке было очень даже теперь нескучно. Было с кем поговорить. Котенок мурлыкал и слушал бабушкины песенки, играл шерстяным клубком.

Бабушка Варя вязала носки. А также даже рукавицы. Покупателей всегда хватало. Котенок стал очень большим. Ловил мышей и крыс.Свою территорию он изучил хорошо. Прыгал на деревья и быстро спрыгивал, когда видел бабушку.

Бабушка вообще не задумывалась о странных повадках своего любимого кота.
Вскоре она стала называть его ласково - Котище! Котище откликался. Однажды соседка заявила, что это не ко, а похоже, что росомаха. Бабушка не обращала внимания.

Однажды жарким летом, бабушка в саду перебирала малину и смородину. И услышала шипенье. Опустив голову, она увидела огромную гадюку. Гадюка стояла в стойке нападения.Бабушка поняла, что запрыгнуть на стол не получится. Ноги отнялись, да и возраст не позволял.

Не успела она, и охнуть, как ее Котище мигом прыгнул на гадюку. С гадюкой Котище расправилось мгновенно! А потом с этой гадюкой долго игрался, и даже на высокое дерево ее затащил. Потом мёртвая гадюка упала соседке во двор. Та визжала как поросенок. Но Котище, спрыгнув, забрал змею обратно.И не обратил внимания на её вопли.

Соседка перестала заходить к бабушке Варе. И пустила слух, что бабушка свихнулась на старости лет, раз держит росомаху или оборотня.

Бабушка не обращала внимания на огромный рост кота. Это был ее любимчик. Баловала она его. А он спал, свернувшись на коврике около её кровати.

Котище любил гулять в густой траве. Иногда в жару даже дремал там. Но когда время наступало, он всегда возвращался домой.

И вот однажды ночью бабушка крепко заснула. Ничего не слышала и не видела. Она всегда оставляла окошко полуоткрытым, так как кот по надобности привык ходить во двор.

И вот в открытое окно залезли два местных алкаша. Знали они, что бабушка только получила пенсию.На всякий случай алкаши из полотенца сделали кляп. И, увидев спящую бабушку, они её разбудили и стали допытываться о деньгах. Та, перепуганная насмерть, и без кляпа не могла говорить, а только плакала и дрожала.

Бабушку на всякий случай один из алкашей ударил. Она закричала, и кляп тут же оказался у бабушки во рту. Дома стали всё переворачивать.

Но тут бабушка увидела огромную лохматую тень, запрыгнувшую в окно. Один из преступников, не оборачиваясь, переспросил:
- Боря, это ты?
- Нашёл что у соседки-то? Она же тоже пенсию получила!

Но огромная тень прыгнула на одного из них и вцепилась в горло. Потом прыгнула на второго и вцепилась ему в глаза.

Тот стал орать как оглашённый.
- Караул! Нечистая сила! Домовой!

Домовой был мохнатый и шипел. Зелёные глаза хищно светились в полумраке. Домовой прыгал то на одного, то на второго.

Бабушка сумела тихо вытащить кляп и резко включила свет. Она сразу узнала преступников. И со всей мочи закричала:
- Караул, убивают!

У всех в окнах появился свет. Когда соседи ворвались к бабушке, они увидели жуткую картину:на полу валялись местные два алкаша. Один из них сидел и выл. Лицо было полностью в клочья расцарапано. Второй держался за горло. Всё было залито кровью.

Бабушка сидела на кровати в обнимку с котом. Кот шипел и никого к бабушке не подпускал.

Бабушка вдруг вспомнила о соседке. И третьем преступнике. Мужики побежали туда - кто с чем.

Нашли вора в бане. Там он решил переждать суматоху и скрыться. Долго его мутузили, кто чем. Отобрали у него деньги, которые он украл, и вернули соседке.

В полицию решили не обращаться. Себе дороже. Алкашня наказана так, что мама не горюй! И пригрозили - ещё раз кота натравить.

Один из алкашей заикаясь, сказал, что это не кот, а МАЙ ХУН! - По телевизору видел.

- А, ты, козёл, ещё и материшься! Кота обзываешь, гад! - Бабушка влепила пощечину. - Сам ты такой, сволочь! И нечего на моего кота материться!

[Klerkon]

СТАРЫЙ КОТ.





«Вот, пожалуй, и все... – думал кот, стараясь сохранить остатки тепла, свернувшись в клубок. – Сейчас надо уснуть, а просыпаться уже не придется…»
Он так и не оставил свой дом после того, как в нем не стало хозяина. Пока держалось тепло, он проникал в пустой дом через окно с разбитым стеклом. Бродил по комнатам с разбросанными по полу вещами, которые еще хранили запах хозяина.

Потом пришли морозы, и кот перебрался в подвал, где была оборудована «кочегарка» - стояла железная печь с водяным котлом, который обогревал дом, гоняя по трубам горячую воду.

Теперь печь бездействовала, вода из системы отопления слита. Был запас дров, аккуратно сложенный в небольшую поленницу, но топить печь кот не умел.
Небольшую отдушину в подвал хозяин не закрыл. Не успел. Через нее кот и пробирался сюда. Здесь было теплей, чем на улице и в доме, не так сильно задувал ветер.

До глубокой осени кот кормился мышами, но снежный покров скрыл их места обитания. Редко удавалось выследить и поймать мышь, неразумно пробравшуюся в дом или в подвал. Силы кота убывали с каждым днем, наконец, сегодня он решил оставить бесполезную борьбу за жизнь.
Метель не спеша заметала единственный выход из подвала, еще час-другой, и кот будет отрезан от мира навсегда. Но его это не волновало, он уже принял решение.

Коту снился сон… Летний теплый вечер. Хозяин сидит на крыльце дома, единственного жилого дома во всей деревне. Кот присел рядом, и оба, щурясь, смотрят на закатное солнышко. Хорошо. Покойно. Они вдвоем и никого им больше не надо…

Сон прервал шум двигателя. Кот недовольно поднял голову, прислушался. Так и есть – невдалеке через село проходила дорога, по которой изредка проезжали машины, вот и сейчас запоздалый водитель пытался проскочить через бывшее село, надеясь на авось.

Не вышло – машина обиженно взревела, пытаясь вырваться из глубокой, заснеженной колеи, но осознав тщетность своих усилий, успокоилась, заработала тихо, едва слышно.

«Застрял, – понял кот. – Надолго. Что бы сделал хозяин в таком случае? Пошел бы к проезжим, предложил помощь. Привел бы незадачливых путешественников в дом, отогрел бы, напоил горячим чаем...

Но хозяина больше нет, значит, надо идти мне. Как это некстати…»

Он с трудом поднялся, вздрагивая от холода, размял замерзшее тело и полез в отдушину, на улицу, пробивая головой путь сквозь наметенный сугроб.

*****

Снежный заряд ударил внезапно. Дворники «Форда» не успевали сметать снег с лобового стекла, видимость – метров десять, не более. А до родного села, где ждут его родители – километров двадцать.

Егор съехал на обочину, включил «аварийку» и достал мобильный телефон. Трубку взял отец:
- Ты где? – голос спокойный, но Егор знал, что отец волнуется, а уж мать наверняка стоит рядом и прислушивается к каждому слову.
- У поворота на Ольховку, батя. Десятка два километров еще по грейдеру, но завьюжило. Думаю, через Ольховку срезать, напрямую. Как думаешь, проскочу? Дорога там еще есть?
- Ездят мужики по той дороге, - чувствовалось, что отец сомневается. – Только Ольховка уже нежилая, последнего жителя еще в сентябре похоронили. Смотри сам, если дорога накатана – проскочишь, а нет – то лучше не торопясь, по грейдеру.
- Добро, - решил Егор. – Сначала посмотрю.

Он выбрался из машины, прошел несколько метров до поворота. Дорога припорошена снегом, но вполне проезжая. До нежилой Ольховки – километров пять, от нее – столько же до родного Зарубино.

Приняв решение, он вернулся в машину. На всякий случай еще раз позвонил отцу:
- Батя, еду через Ольховку, скоро буду. Ждите.
- Не рисковал бы, сынок, – засомневался отец. – Не дай Бог проселок перемело – встанешь.

Он встал на окраине Ольховки, встал крепко и надолго. Полуразвалившихся домов бывшего села за стеной снега не было видно. «Форд», прочно сев на брюхо, напрасно вращал колесами - ни вперед, ни назад.

Егор обошел машину, убедился в бесполезности попыток сдвинуться с места и чертыхнулся, коря себя за самонадеянность. Теперь – только трактором вытягивать, да где ж его взять?

Он принялся, было, названивать отцу, но связи не было – вымершее село находилось в низине, полоски антенны на мобильном не высвечивались.

«Дело – дрянь, придется загорать до утра», - понял Егор и вновь полез в машину. Бензина должно хватить часа на три-четыре работы двигателя, а дальше? Он сидел, тупо глядя на заметенное снегом лобовое стекло. Сколько прошло времени – час, два? Закончится бензин – придется жечь костер, благо дерева от разрушенных построек вокруг в достатке.

Скоро метель должна закончиться, утром посветлу можно будет пешком дойти до Зарубино, там у бати есть трактор, поможет. Печка в машине работала исправно, снег, что налипал на стекло, Егор время от времени смахивал дворниками. Что-то мелькнуло за лобовым стеклом. Он не поверил своим глазам, когда увидел сидящего на капоте машины кота.

Смахнув дворниками снег, пригляделся. Да, это был кот. Серый, худой, изможденный холодом, невзгодами и наверняка много дней голодавший – казалось, что от кота остались лишь кости и сухожилия. Он глядел на Егора и беззвучно открывал рот – мяукал, но за шумом двигателя его не было слышно…

*****

Железная печь с аппетитом пожирала дрова, взамен отдавая живительное тепло. Егор даже скинул верхнюю одежду. Время от времени подкидывая колотые чурбаки в топку, он с благодарностью посматривал на кота, который, лежа на полке, немигающими глазами смотрел на огонь.

Егор сходил к машине, выбрал из баула с гостинцами рыбные консервы, кружок колбасы, что вез для родителей, и вернулся в подвал. Кот так и лежал на своем месте, глядя на огонь. Понятно было, что «спасательная операция» отняла у кота остатки невеликих сил.

- Поешь, земляк, – Егор открыл банку со шпротами и поставил ее рядом с котом. Тот повел носом, но от угощения отказался.
- Ты чего это нос воротишь? Я же вижу, что голодный. Ты, часом, не помирать ли собрался? – догадался Егор. – Зачем же ты тогда пошел ко мне, если не за помощью? Или… Это ты меня спасал? Ну ты даешь! – изумился Егор. – Сам погибай, а человека спасай? Нет, браток, так не пойдет, ты уж, пожалуйста, живи.
- Не искушай меня, человек, – читалось в глазах кота. – Да, сейчас тепло и есть еда. Но завтра печь остынет, еды не будет и мне вновь придется мучиться, страдая от холода и неудержимых приступов голода...

Уже завтра ты уедешь, как уехали те, кто проводил в последний путь моего хозяина, как те, что проезжали по дороге мимо меня. И те, и другие отводили в сторону глаза, стараясь не замечать меня и скорее забыть. И ты забудешь, лишь только уедешь…

- Нет, земляк, - будто услышав мысли кота, прошептал Егор. – Неужели ты думаешь, что я тебя оставлю здесь одного, на верную гибель? Это ведь как ребенка бросить. Хорошего же ты обо мне мнения. Иди ко мне, кот!

Он взял его на руки, присел с ним у открытой дверцы печи и принялся ему рассказывать о своих родителях, которые ждут его, о своей семье, которая волнуется, не дождавшись звонка.

Он гладил кота по костлявому хребту, по головке, почесывал усатые щечки, пока, наконец, не услышал робкое, едва слышное мурчанье.
- Веришь мне? – Егор взглянул коту в глаза, тот ответил ему, согласно мигнув. – Тогда покушай, а я подкину дров в печку.

Кот, стараясь сдерживать свой аппетит, съел рыбку, небольшой кусочек колбаски и, облегченно вздохнув, вновь улегся на колени Егора.

После полуночи они услышали треск двигателя трактора, затем призывный сигнал клаксона.
- Батя, – усмехнулся Егор. – Наверняка мать погнала, едва метель улеглась. Побудь немного здесь, я быстро.

Егор дошел до застрявшего «Форда», там уже суетился отец, цепляя трос к работающему МТЗ.
- Живой? – спросил он, не меняя выражения лица, будто расстались только вчера. – Ну и добре. Садись за баранку, потяну на тросе до места.
- Подожди, батя. Я не один, – и, увидев удивленный взгляд отца, добавил: - Меня тут кот приютил. Если б не он, мне б тут кисло пришлось…

Едва он вошел в подвал, кот кинулся к нему с радостным мяуканьем. Егор поднял его на руки, засмеялся:
- Быстро же ты соскучился. Все, друг, прощайся со своим жилищем, поедем на новое место жительства.

Он открыл коту дверь, ведущую в дом, дождался его. Кот вернулся через пару минут, держа в пасти старую рукавицу.
- Это - твоего хозяина? – догадался Егор. – Правильно, кот, никогда не забывай тех, кто был добр к тебе, с кем ты был счастлив.

Егор поднял его вместе с рукавицей и шагнул в морозную ночь, которая обязательно сменится солнечным утром, а там - не за горами и лето…

[Klerkon]

НОЧЬЮ ВСЕ КОШКИ... ЧЁРНЫ...





День первый.

Она решила переехать в деревню. Не то чтобы у неё были причины. Просто её достал шум города. Она выросла в похожей деревне, наверное, в это дело. Одиннадцать лет назад, когда поступила в университет, ей пришлось переехать в город. Мы познакомились с ней ровно через месяц после переезда. Я сидел около бара, совсем молодой, никому не нужный. Она решила, что мне стоит где-то отогреться и поесть, забрала меня к себе. С тех пор я живу с ней. У меня даже есть имя. Я – Кот.

Ладно, я отошел от темы. Итак: переезд. Спустя 11 лет совместной жизни в городе, она накопила на домик в деревне. Даже не так, рядом с деревней, почти в лесу. И вот, сегодня, взяв вещи, что не были проданы или отправлены машиной, в одну руку, и мою переноску в другую, она отправилась в новый дом. Мы отправились. День обещает быть долгим и тяжёлым, так что продолжу я уже завтра.

День второй.

Хороший вопрос, почему я начал писать только сейчас. Вопрос ещё лучше: почему я вообще начал писать. Я же кот! По порядку. Раньше не было возможности, у меня же лапки, как карандаш держать? Зубами? Ну уж дудки! Он неудобный и не вкусный, И деревяшки оставьте псам! Ручки текут и мажутся, да и пахнут не очень, так что увольте. Но недавно, хозяйка купила печатную машинку. Она у меня писательница и ей такие вещи очень нравятся. Она даже перья очинять умеет, и пишет иногда такими перьями и чернилами. Так вот, купила она машинку и печатала на ней, пока не началась эта кутерьма с переездом. А теперь она в заботах и я смог попечатать сам.

Сначала получалось так себе, но потом я разобрался, и стало получаться неплохо, хоть краска в ленте и высохла. А почему я вообще пишу? Я потомственный Чёрный Кот! Мы с матерью жили у одной старушки, что считала себя ведьмой и делала колдовство. И над нами, в том числе! Но она умерла, вместе с ней умерла и мать, как это бывает. Мне пришлось сбежать из того дома, и в тот же день, хозяйка нашла меня. И спустя одиннадцать лет у меня появилась возможность, наконец, выразить свои мысли.

День третий.

Сегодня мы разбирали вещи после переезда. Ну, хозяйка разбирала. А я ходил по дому и изучал каждый угол. Мать этому меня учила: «Мы – черные кошки. Первый барьер между мирами живых и мёртвых. Наш святой долг – знать обо всех вещах Неподвластных, и защищать Хозяев!» Бред, конечно. От чего я могу защитить её, если я в двадцать раз меньше её? Вот и здрасьте! Но, делать всё равно было нечего. Машинку она только вечером достала. Пока пошла в деревню за молоком и прочим, сижу, пишу. А вот интересно – для кого? Для себя, наверное. Я не молод, а через год-два, буду и вовсе дряхлым стариком. Хотя, если вы нашли эти записки, привет! Ага, стукнула калитка, есть пара минут спрятать записи.

День четвёртый.

Вчера писать не мог, хозяйка весь день была дома – порядки, готовки, ну вы понимаете. Сегодня уехала за штуками для связи с миром. Интернеты эти, телефоны и прочий скарб. Я волен писать сколь угодно. Вчера днём, почти ничего интересного не было. Разве что ведро с водой сыграло со мной злую шутку, но мыться иногда надо, так что я не жалуюсь. А вот с вечера началось что-то необычное.

Страху натерпелся, жуть! Так. По порядку.

Она легла спать около девяти вечера (я по часам уже три года, как хорошо понимаю, между прочим). Я спать ложусь обычно гораздо позже, так что решил пойти в очередной обход. Мяукнув, для порядку, я побрел по второму этажу, в поисках интересностей, и в привычном потоке мыслей услышал далёкий, будто чужой, гул. Он нарастал, когда я приближался к стене, чьи окна смотрят на лес. С каждым шагом я слышал всё отчетливее, и когда стоял недалеко от окна, я начал различать в этом гуле низкий голос. Он говорил о жертвах лесу, о традициях и ритуалах. Признаться, я заслушался. Вдруг, будто испугавшись, голос произнёс: «Меня слышно, кто-то рядом», - и всё стихло. «Ничего себе, - это уже мои мысли, - кошачья шизофрения!» В думах я покинул комнату. Решив не продолжать обходов, направляюсь обратно в комнату хозяйки, но вновь отвлекаюсь на странный звук: Будто закричали одновременно собака, сова и маленький ребёнок. Громко! Хозяйка ворочается, но не просыпается, а мне куда бы деться! Юркнув к ней под одеяло, наконец, отделываюсь от всего и замираю, прижавшись к хозяйке пушистым бочком. Её рука накрывает меня и привычно поглаживает спинку. Я засыпаю.

Проснувшись, первым делом бегу вниз, в гостиную. Ну, ощущение у меня, что туда срочно надо. Влетая в комнату, по инерции запрыгиваю на журнальный столик, и, не замечая в темноте оставленного бокала, сбиваю его к чертям кошачьим. Не разбился. Повезло. Оглядываю комнату и вижу словно бы мираж, что поднимается над огнём, в углу комнаты. Огня там никакого и в помине нет, а вот диван – вполне стоит! Осторожными мягкими прыжками подхожу к нему, запрыгиваю на спинку. Крадучись, подхожу к месту, где колеблется воздух. С каждым шагом, мне становится всё страшнее. Когда остаётся пара шагов, я не выдерживаю и бегу прочь. Страх заполняет меня до кончика хвоста, и вот, когда, казалось, я должен умереть от страха, слышу далёкий крик петуха. Чувство, будто вылез из пакета, только вместо весело шуршащей материи был всеобъемлющий ужас. Снова крик, и мне становится гораздо спокойнее. Я вновь слышу далёкий шум, похожий на шелест листьев. Он словно отдаляется, и, с третьим криком, всё вновь погружается в тишину. Я слышу неожиданную трель. Это будильник. Хозяйка должна встать к ранней электричке. На часах пять утра, самое время. Оставив мне корма на весь день, она покинула дом, а я прыгнул к машинке. Пишу, а лапы трясутся. Когтями все клавиши исцарапал, так переживаю. Знаю, сегодня точно не усну.

День пятый.

Дёрнул черт её! Ушла к соседям, и, почти весь день, нет её. А я – боюсь! Мне страшно! Ххх, ладно, подробности, да.

Вечер наступил как обычно. Уставшая, она вернулась из своего путешествия и, весь оставшийся вечер, налаживала связь. Около одиннадцати, разобравшись с кучей проводов и коробочек, легла спать, закрыв дверь в комнату. Без меня! Я долго бродил по комнатам, пока вновь не услышал голоса в гостиной. В этот раз их было двое. Назвал: Бас и Скрипучий. Я напрягся всем существом, дабы услышать и запомнить каждое слово.

(Скрипучий) – В доме житель. Жертва.
(Бас) – Оставим. Не готова.
(Скрипучий) – Как будем делать?
(Бас) – Как всегда. Измотаем. Запугаем. Заберём.
(Скрипучий) – Что потом?
(Бас) – Ждем. С этой душой весь лес будет жить долго. Декады. Потом новый.
(Скрипучий) – Я чувствую. Нас подслушивают.
(Бас) – Не страшно. Начинайте.

На мгновение всё стихло. Пропали все звуки, не слышно было ни ветра, ни собственного дыхания. Затем я вновь услышал тот самый шум, он приближался, наступая с каждой секундой ближе и ближе. И вновь это марево над диваном. Каждая ворсинка моей шёрстки была против того, чтобы я приближался к нему, но внутри сознания была четкая инструкция: иди. Приближаясь к воздушному пятну, я чувствовал, будто страх внутри меня пронизывает каждую клеточку, мне хотелось выть, мех на холке поднялся торчком, уши же, наоборот, прижаты. И вот, я внутри этого искажения. От ужаса я заорал. Мяукнул так громко и протяжно, как никогда до этого. Внезапно, комната преобразилась. Стало светло. Появились звуки, каких я никогда не слышал, цвета, которых никогда не видел, а за окном я увидел существ, которых никто никогда не описывал. Словно другой, призрачный, мир. Никому не под силу рассказать, что именно я увидел там, среди деревьев. Но я знал, что они наблюдают. И что никто кроме меня не сможет их прогнать. Я чувствовал это. Встопорщив шерсть, подняв хвост, выгнувшись дугой, я оскалился в сторону неведомых лесных жителей и заорал, что есть мочи. В их глазах (я думаю, это были глаза) появилось сомнение, а затем и страх. С воплями «Страж! Страж!» они скрылись среди деревьев, а я упал в бессилии. Жалобно мяукнув, я вернулся в привычный мир. Сполз, нет, стёк с дивана, забился под кресло и пролежал там до самого утра.

Вылез, когда солнце уже вовсю светило, одаряя холодный зимний лес редкими тёплыми лучами. Хозяйка хлопотала на кухне. Увидев меня, она достала витаминные таблетки, дала их мне вперемежку с кормом и отнесла на кровать в спальне. Вид у меня был, похоже, жалкий. Я уснул. Проснувшись, понял, что дом пуст, так что решил записать ночные приключения. Нет, ночные страдания. Так вернее.

День Шестой

Поел. Поспал. Поел. Поспал. Кошачья жизнь. Разве что, письмо на машинке немного выбивается из этого ритма. Хозяйки снова нет, вот уж не знаю, где она теперь. Мне уже не страшно. Я знаю, что мне делать, и от того становится легче. Дни я записывать больше не буду, они вполне ёмко расписаны в начале этого дня. А вот ночи. Да. Ночи. Они более, скажем так, интересны. Сегодня я не стал ждать. Сразу после того, как хозяйка уснула, прыгнул на диван в гостиной и пронзительно заорал, переносясь вновь в тот мир, что видел ранее. И вновь я увидел тех таинственных наблюдателей. Они стали крупнее. В щёлках, похожих на глаза более не было страха. Лишь гнев и отчаяние. Они двинулись в сторону дома. Когда я, вновь ощетинившись, заорал, они на мгновение остановились, будто раздумывая. Но затем снова продолжили свой ужасный марш. Секунда, и они снова движутся. Другая, и один из них уже лезет в окно. Не мешкая, словно чувствуя, что нужно делать, я кинулся на незваного гостя, растопырив когти. Я кусал и царапал голову существа, невзирая на гулкие удары по моему пушистому телу. Когда гость, наконец, понял, что ему здесь не рады, и полез обратно, я услышал шаги на втором этаже.

Опрометью бросившись наверх, я увидел, как другой гость (решил называть их гостями) навис над хозяйкой. От него отделилась новая конечность и поплыла к груди спящей девушки. Я бросился и на него. Явно не ожидая нападения, гость отпрянул и полетел в окно. Я гнал его до самого подоконника, пока он не пропал из комнаты. Вновь крик петуха и всё закончилось. Надо подружиться с этой птицей.
Через гостиную я вернулся обратно, на эту сторону. Не знаю, как объяснять хозяйке надорванное ухо. Мне всё хуже. Едва ковыляя, дополз до середины комнаты, и там провалился в сон. Проснувшись, увидел её заплаканное лицо. Видно очень долго будила. И как я оказался на кровати? Наверное, она отнесла. Долго говорила по телефону, Не понял о чем и с кем. Запомнил только про врачей и недомогание. Позже догадался, что она звонила в клинику, договорилась на осмотр на послезавтра. Наверное, на мой осмотр. Сейчас мне получше. Пишу, следовательно, существую.

Ночь седьмая.

Я не вернусь. Нельзя. Теперь я принадлежу этому миру. Я должен защищать её. Так сказал мне Бас. Я должен быть здесь, или там, каждый переход отнимает у меня жизнь. Я использовал ещё две, чтобы вернуться и попрощаться. И дописать этот текст. Утром она найдёт меня мертвым. Точнее только моё тело той стороны. С этой стороны я буду жив. Буду защищать её. Это мой крест. Мой святой долг. Я почти всю ночь отгонял от неё гостей, а затем явился он. Он рассказал мне всё, что мне нужно было знать.

«Приветствую, Страж! – начал он, - ты видел нас, ты посвящён в тайны нашего леса. Порядок таков: мы поддерживаем этот лес, и жителей, что живут вокруг. Взамен на это, каждое поселение поставило дома на опушке, с которых мы собираем жатву каждую зиму. Души жителей этих домов поддерживают нас самих, чтобы мы могли поддерживать лес. Это вечный круговорот. Но ты вмешался в него, и теперь ты один из нас. Защищай её, Выполняй свой долг!»

Так я стал Стражем. А сейчас я ухожу. Дорогой читатель, не знаю, кто ты. Может ты моя хозяйка, что решила, наконец, открыть «Дон Кихота» и нашла эти записки. Может ты следующий житель, потому что я не смог защитить её. Когда ты это прочтёшь, вспомни обо мне. И знай: мы, кошки, защищаем вас ночью, чтобы дарить ласку днём. Не ругайся, если услышишь в темноте наши громкие скачки. Мы не играем. Мы бережём твой покой.


Отсюда: https://4stor.ru/histori-for-not-lif...ki-cherny.html

[Klerkon]

РОДИНА-МАТЬ.


«Она была суровой, совсем не ласковой с виду. Не гламурной. Не приторно любезной.

У неё не было на это времени. Да и желания не было. И происхождение подкачало. Простой она была...

Всю жизнь, сколько помню, она работала. Много. Очень много. Занималась всем сразу. И прежде всего — нами, оболтусами.

Кормила, как могла — не трюфелями, не лангустами, не пармезаном с моцареллой. Кормила простым сыром, простой колбасой, завёрнутой в грубую серую обёрточную бумагу.

Учила. Совала под нос книги, запихивала в кружки и спортивные секции, водила в кино на детские утренники по 10 копеек за билет.

В кукольные театры, в ТЮЗ. Позже — в драму, оперу и балет.

Учила думать. Учила делать выводы. Сомневаться и добиваться. И мы старались, как умели. И капризничали. И воротили носы.

И взрослели, умнели, мудрели, получали степени, ордена и звания. И ничего не понимали. Хотя думали, что понимаем всё.

А она снова и снова отправляла нас в институты и университеты. В НИИ. На заводы и на стадионы. В колхозы. В стройотряды. На далёкие стройки. В космос.

Она всё время куда-то нацеливала нас. Даже против нашей воли. Брала за руку и вела. Тихонько подталкивала сзади. Потом махала рукой и уходила дальше, наблюдая за нами со стороны. Издалека.

Она не была благодушно-показной и нарочито щедрой. Она была экономной. Бережливой. Не баловала бесконечным разнообразием заморских благ. Предпочитала своё, домашнее.

Но иногда вдруг нечаянно дарила американские фильмы, французские духи, немецкие ботинки или финские куртки. Нечасто и немного.

Зато все они были отменного качества — и кинокартины, и одежда, и косметика, и детские игрушки. Как и положено быть подаркам, сделанным близкими людьми.

Мы дрались за ними в очереди. Шумно и совсем по-детски восхищались. А она вздыхала. Молча.

Она не могла дать больше. И потому молчала. И снова работала...

Строила. Возводила. Запускала. Изобретала. И кормила. И учила.

Нам не хватало. И мы роптали! — Избалованные дети, ещё не знающие горя.

Мы ворчали, мы жаловались. Мы были недовольны. Нам было мало...

И однажды мы возмутились. Громко! Всерьёз.

Она не удивилась. Она всё понимала. И потому ничего не сказала.

Тяжело вздохнула и ушла. Совсем. Навсегда...

Она не обиделась. За свою долгую трудную жизнь она ко всему привыкла.

Она не была идеальной и сама это понимала. Она была живой и потому ошибалась. Иногда серьёзно. Но чаще трагически. В нашу пользу.

Она просто слишком любила нас. Хотя и старалась особенно это не показывать.

Она слишком хорошо думала о нас. Лучше, чем мы были на самом деле. И берегла нас, как могла. От всего дурного.

Мы думали, что мы выросли давно. Мы были уверены что вполне проживём без её заботы и без её присмотра.

Мы были уверены в этом. Мы ошибались. А она — нет.

Она оказалась права и на этот раз. Как и почти всегда. Но, выслушав наши упрёки, спорить не стала.

И ушла...

Не выстрелив. Не пролив крови. Не хлопнув дверью. Не оскорбив нас на прощанье.

Ушла, оставив нас жить так, как мы хотели тогда.

Вот так и живём с тех пор...

Зато теперь мы знаем всё. И что такое изобилие. И что такое горе. Вдоволь.

Счастливы мы?

Не знаю...

Но точно знаю, какие слова многие из нас так и не сказали ей тогда.

Мы заплатили сполна за своё подростковое нахальство. Теперь мы поняли всё, чего никак не могли осознать незрелым умом в те годы нашего безмятежного избалованного детства.

Спасибо тебе!

Не поминай нас плохо.

И прости. За всё!

Советская Родина...»


(Михаил Жванецкий).