[Old]

Михаил Лермонтов

КАЗАЧЬЯ КОЛЫБЕЛЬНАЯ ПЕСНЯ

Спи, младенец мой прекрасный,
Баюшки-баю.
Тихо смотрит месяц ясный
В колыбель твою.
Стану сказывать я сказки,
Песенку спою;
Ты ж дремли, закрывши глазки,
Баюшки-баю.
По камням струится Терек,
Плещет мутный вал;
Злой чечен ползет на берег,
Точит свой кинжал;
Но отец твой старый воин,
Закален в бою:
Спи, малютка, будь спокоен,
Баюшки-баю.
Сам узнаешь, будет время,
Бранное житье;
Смело вденешь ногу в стремя
И возьмешь ружье.
Я седельце боевое
Шелком разошью...
Спи, дитя мое родное,
Баюшки-баю.
Богатырь ты будешь с виду
И казак душой.
Провожать тебя я выйду -
Ты махнешь рукой...
Сколько горьких слез украдкой
Я в ту ночь пролью!..
Спи, мой ангел, тихо, сладко,
Баюшки-баю.
Стану я тоской томиться,
Безутешно ждать;
Стану целый день молиться,
По ночам гадать;
Стану думать, что скучаешь
Ты в чужом краю...
Спи ж, пока забот не знаешь,
Баюшки-баю.
Дам тебе я на дорогу
Образок святой:
Ты его, моляся богу,
Ставь перед собой;
Да, готовясь в бой опасный,
Помни мать свою...
Спи, младенец мой прекрасный,
Баюшки-баю.

[LCN]

Не мое. К сожалению так писать не умею. Но тронуло до глубины души.

"Встал под сосной уставший внедорожник.
Хозяин, пса на волю отпустив,
С двустволкой шёл по чаще осторожно,
Лесной звенящий слушая мотив.
Беда пришла и сердце сжалось: волки!
Как приговор звучит голодный вой.
Спасенья нет - что толку от двустволки
С патронами для дичи боровой.
Скорей за руль! Рванула следом стая,
Стрелять по ней не поднялась рука,
Но пёс оскалив пасть, со злобным лаем
Встал на пути зверюги-вожака.
Пса не отбить, да бог с ним, быть бы живу!
Крадётся смерть - он понял по глазам.
И, бросив пса, влетел хозяин в «Ниву»,
Завёл мотор, ударил по газам:
Всю ночь не спал, курил, а утром рано
Жена открыла дверь на чей-то визг.
Хромая пёс вбежал -на морде рана,
Клоками бок кровавыми обвис.
И сунул морду, грозный от природы,
С восторгом на хозяина кровать:
Всё просто: он не из людской породы,
А значит - не умеет предавать."

http://valhalla.ulver.com/f91/t12164.html

[Erichka]

Наблюдатель

Когда Бог резинкой стирает звезды,
Я иду по проспекту, следя за его рукой.
Тополя на первых лучах берут аккорды,
И от этой музыки в сердце моем покой.

Я давно наблюдатель.
Знаешь вниманье к миру,
Интерес к всевозможным краскам и мелочам,
Любопытство — сто килограмм на милю,
Поворот приемника и антенны к его речам,

Это то, без чего мне становится вдруг тревожно,
Словно я потерял очень скользкий, но важный брод.
Потому я у мира уже столько лет заложник,
И не хочется на свободу — наоборот.

Потому весне и не скрыть, как река болтает,
Как на площадке каплет вода с колец
Баскетбольных.
Как голубь у ног картавит.
И ее процессор в тыщи вселенских герц.
(c) Дмитрий Ру

[SNordur]

Никогда ни о чем не жалейте вдогонку,
Если то, что случилось, нельзя изменить.
Как записку из прошлого, грусть свою скомкав,
С этим прошлым порвите непрочную нить.
Никогда не жалейте о том, что случилось.
Иль о том, что случиться не может уже.
Лишь бы озеро вашей души не мутилось
Да надежды, как птицы, парили в душе.
Не жалейте своей доброты и участья.
Если даже за все вам — усмешка в ответ.
Кто-то в гении выбился, кто-то в начальство...
Не жалейте, что вам не досталось их бед.
Никогда, никогда ни о чем не жалейте —
Поздно начали вы или рано ушли.
Кто-то пусть гениально играет на флейте.
Но ведь песни берет он из вашей души.
Никогда, никогда ни о чем не жалейте —
Ни потерянных дней, ни сгоревшей любви.
Пусть другой гениально играет на флейте,
Но еще гениальнее слушали вы.
(c) А Дементьев

[Герда и Кай]

Полина Родригес

На черепичных крышах водяные знаки неба
Люди исчезли ..
Одна идёт по воздуху, натянутому между ними,
Касаясь стен, дверей с медными ручками
Кошек со странными взглядами
И полосками
света
Дымом, яблоками и коричной пылью
заносит следы
по страницам непрочитанных газет
по утрам и
трамваи сползаются к своему муравейнику
стирая татуировки на мощёных улочках
маленького города
где "я бы хотела жить с вами.."

Но патефонной иглой Парки
шьют снег и сумерки

Ты в начале июня слышишь их негромкие голоса,
набирая длинные предложения без смысла и знаков препинания,
на клавиатуре снов

как будто не было вчера
не будет завтра

[SNordur]

Игорь.И.*

Женщины носят чулки и колготки,
И равнодушны к вопросам культуры.
Двадцать процентов из них - идиотки,
Тридцать процентов - набитые дуры.
Сорок процентов из них -психопатки,
В сумме нам это дает девяносто.
Десять процентов имеем в остaтке,
Да и из этих-то выбрать не просто.

*Тамара. П. Oтвет И.

Носят мужчины усы и бородки,
И обсуждают проблемы любые.
Двадцать процентов из них -голубые.
Сорок процентов - любители водки.
Тридцать процентов из них - импотенты,
У десяти - с головой не в порядке.
В сумме нам это дает сто процентов,
И ничего не имеем в остатке.

*Эрнст. Ответ Игорю и Тамаре

Сорок процентов из тех, что в колготках
Неравнодушны к любителям водки.
Любят порой голубых психопатки,
Правда у них с головой не в порядке.
Дуры всегда импотентов жалели
А идиоток придурки хотели.
В сумме, конечно же, нас - сто процентов:
Дур, идиоток, козлов, импотентов

[Erichka]

Светло-пушистая,
Снежинка белая,
Какая чистая,
Какая смелая!

Дорогой бурною
Легко проносится,
Не в высь лазурную,
На землю просится.

Лазурь чудесную
Она покинула,
Себя в безвестную
Страну низринула.

В лучах блистающих
Скользит, умелая,
Средь хлопьев тающих
Сохранно-белая.

Под ветром веющим
Дрожит, взметается,
На нем, лелеющем,
Светло качается.

Его качелями
Она утешена,
С его метелями
Крутится бешено.

Но вот кончается
Дорога дальняя,
Земли касается,
Звезда кристальная.

Лежит пушистая,
Снежинка смелая.
Какая чистая,
Какая белая! (с)Бальмонт

Всех с наступающим Новым годом!

[LCN]

Вы снова здесь, изменчивые тени,
Меня тревожившие с давних пор,
Найдется ль, наконец, вам воплощенье
Или остыл мой молодой задор?
Но вы, как дым, надвинулись, виденья,
Туманом мне, застлавши кругозор.
Ловлю дыханье ваше грудью всею
И возле вас душою молодею.

Вы воскресли прошлого картины,
Былые дни, былые вечера.
Вдали всплывает сказкою старинной
Любви и дружбы первая пора.
Пронизанный до самой сердцевины
Тоской тех лет и жаждою добра,
Я всех, кто жил в тот полдень лучезарный,
Опять припоминаю благодарно.

Им не услышать следующих песен,
Кому я предыдущие читал.
Распался круг, который был так тесен,
Шум первых одобрений отзвучал.
Непосвященных голос легковесен,
И, признаюсь, мне страшно их похвал,
А прежние ценители и судьи
Рассеялись, кто где, среди безлюдья.

И я прикован силой небывалой
К тем образам, нахлынувшим извне,
Старинной арфой прорыдало
Начало строф, родившихся вчерне.
Я в трепете, томленье миновало,
Я слезы лью, и тает лед во мне.
Насущное отходит вдаль, а давность,
Приблизившись, приобретает ясность.

Гете.

[Герда и Кай]

А у тебя - красивая жена,
А у меня - непознанная вечность,
Бокал вина и поезд в бесконечность,
И верности, и горечи - сполна

Твоя душа - горящая стрела,
Летящая в слепую неизбежность,
А у меня - два радужных крыла,
И боль, и одиночество, и нежность

***

Ты научи меня терять,
И научи не потеряться
В краю полуночных химер,
В раю полуденных морщин,
И к полнолуньям примерять
Число туманное "тринадцать",
Неравномерность бытия
Деля на женщин и мужчин.

И я запомню, разломив
На то, что - "до", и то, что - "после"
Мою взъерошенную жизнь,
Почти растраченную зря:
Закат, стекающий в залив,
Осколки лета в темных соснах,
И миллион застывших лет
В медовой капле янтаря…

К.Ритвинская

[Герда и Кай]

Юнна Мориц

Ты - девочка Господа Бога,
ты - Господа Бога дитя,
ты - песня, дорога и ветер,
и счастлива, только летя -
как ветер, дорога и песня,
как песня и ветер дорог,
как песня дороги и ветра,
который в дорогах продрог.

И дорого счастье полета,
и незачем ветру-судьбе
доказывать с помощью фото,
что крылья твои при тебе,
и солнца на них позолота,
и ночи серебряный свет...
и песни пронзительной нота -
твой самый прекрасный портрет.





* * *
Как здесь холодно вечером, в этом безлюдном саду,
У квадратных сугробов так холодно здесь и бездомно.
В дом, которого нет, по ступеням прозрачным взойду
И в незримую дверь постучусь осторожно и скромно.

На пиру невидимок стеклянно звучат голоса,
И ночной разговор убедительно ясен и грустен.
- Я на миг, я на миг, я погреться на четверть часа.
- Ты навек, ты навек, мы тебя никуда не отпустим.

- Ты все снился себе, а теперь ты к нам заживо взят.
Ты навеки проснулся за прочной стеною забвенья.
Ты уже на снежинки, на дымные кольца разъят,
Ты в земных зеркалах не найдешь своего отраженья.

Вадим Шефнер. 1969

[Erichka]

СОВРЕМЕННАЯ ДЕВУШКА

Я встретил ее
на узенькой улочке,
в темноте,
где кошки шныряли
и пахло помойкой.

А рядом на улице
дудел лимузин,
катясь к перекрестку,
как будто
играла губная гармошка.

И я повел ее - в парк -
на фильм о ковбоях.

У нее
был элегантный плащ
и ноги хорошей формы.

Сидя с ней рядом,
я вдыхал слабый запах
резеды
и гадал,
кем бы она могла быть: -
парикмахершей,
кассиршей в какой-нибудь бакалее?..

Трещал аппарат.
Тьма пахла хвойным экстрактом,
и она рассказала,
что любит орехи,
иногда папироску, секс,
что видела виноград лишь за стеклом витрины,
и что не знает,
для чего она живет.

В дивертисменте
после третьего номера
она призналась,
что я у нее буду, должно быть, четвертый любовник.

В час ночи
у нее
в комнатенке
мы ели виноград
и начали целоваться.

В два
я уже славил Бога
за то,
что он создал Еву. (с)А.Чак
***
Рига.

Ночь.

Желтки фонарей плавали в лужах.
Дождь
пересчитывал вишни в окрестных садах,
выстукивая на листьях фокстрот
и швыряя косточки в воду каналов.

Даль
чернела окном,
укутанным плотной тканью.

Что же мне делать
в такую ночь,
когда надевают галоши?

Скрести душе подбородок,
играть клавиры на нервах?
Как устриц, глотать тоску?

И я пошел
на Московскую улицу,
в бар, где толкутся жулики и проститутки, -
грустить.

Лампы Осрама -
янтарно-желтые серьги -
качались над моей головой.

Мороженое, тая
оранжевым яблоком,
расплывалось
на блюдечке из хрусталя,
как вытекший глаз.

Где-то вакхически
выла цитра.

Ночь
сжала овальный бар
в объятиях свистящего черного шелка.

Ближайшая липа
уронила свой лист
на мой одинокий столик.

Я, взяв его в руки,
целовал долго-долго:
потому, что было у меня взамен
ничьих губ.

Губ?

Почему же я должен
целовать только губы?

Почему не могу
целовать
этот столик,
прохладный и чистый, как девичий рот;
стену,
ту самую стену,
над которой нависла
женская туша,
белая, как перетопленный жир?

Ах, зачем губкам девушек
отдана
монополия
на мой закипающий рот!

Должно быть, затем,
чтобы я здесь сидел,
один на один
с неизбывной тоской,
и слагал эти странные строфы
о себе,
которому нравятся
губы девушек больше всего на свете.
(с)Чак

[Герда и Кай]

И вот мне приснилось что сердце мое не болит
Оно колокольчик фарфоровый в желтом Китае
На пагоде пестрой висит и тихонько звенит
В эмалевом небе дразня журавлиные стаи

И кроткая девушка в платье из красных шелков
где золотом вышиты осы, цветы и драконы
с поджатыми ножками тихо без мысли, без слов
внимательно слушает тихие-тихие звоны

[Erichka]

Пилигримы

Мои мечты и чувства в сотый раз
идут к тебе дорогой пилигримов.
В. Шекспир

Мимо ристалищ, капищ,
мимо храмов и баров,
мимо шикарных кладбищ,
мимо больших базаров,
мира и горя мимо,
мимо Мекки и Рима,
синим солнцем палимы,
идут по земле пилигримы.
Увечны они, горбаты,
голодны, полуодеты,
глаза их полны заката,
сердца их полны рассвета.
За ними ноют пустыни,
вспыхивают зарницы,
звёзды встают над ними,
и хрипло кричат им птицы:
что мир останется прежним,
да, останется прежним,
ослепительно снежным
и сомнительно нежным,
мир останется лживым,
мир останется вечным,
может быть, постижимым,
но всё-таки бесконечным.
И, значит, не будет толка
от веры в себя да в Бога.
...И, значит, остались только
иллюзия и дорога.
И быть над землёй закатам,
и быть над землёй рассветам.
Удобрить её солдатам.
Одобрить её поэтам. (с)Бродский

[Gylfe]

Чёрный мессер

Вот уже который месяц и уже который год
Прилетает "чёрный мессер" - спать спокойно не даёт.
Он в окно моё влетает, он по комнате кружит.
Он как старый шмель рыдает,
Он как старый шмель рыдает -
Мухой пойманной жужжит.

Грустный лётчик, как курортник, его тёмные очки
Прикрывают, как намордник, его томные зрачки.
Каждый вечер, каждый вечер у меня штурвал в руке,
Я лечу ему навстречу,
Я лечу ему навстречу
В довоенном "ястребке".

Каждый вечер в лунном свете торжествует мощь моя.
Я, наверное, бессмертен - он сдаётся, а не я.
Он пробоинами мечен, он сгорает - подожжён.
Но приходит новый вечер,
Но приходит новый вечер -
И опять кружится он.

Вот уже который месяц и уже который год
Прилетает "чёрный мессер" - спать спокойно не даёт.
И опять я вылетаю, побеждаю и опять
Вылетаю, побеждаю,
Вылетаю, побеждаю -
Сколько можно побеждать?!..

Булат Окуджава.

[Erichka]

Радость

В "ура" содрогающимся
ртам еще
хотелось орать
и орать досыта,-
а уже
во все небеса
телеграммищу
вычерчивала
радиороста:
"Мир!
Народы
кончили драться.
Да здравствует
минута эта!
Великая
Американская федерация
присоединяется
к Союзу советов!"
Сомнений -
ни в ком.
Подпись:
"Американский ревком".(c)Маяковский

[Erichka]

Шереметьевский вальс.


У последней черты я стоял в ожидании чуда,
За спиною шумел в суете переполненный зал,
И стучало в висках: «Я тебя никогда не забуду.
Никогда, никогда…», и уже забывал, забывал.

Был таможенник хмур, гладко выбрит и строго подстрижен.
Он тянулся к вещам и кого-то в толпе понукал.
И стучало в висках: «Я тебя никогда не увижу»,
Но махала еще за барьером родная рука.

Рядом плакал старик, причитая о чем-то на идиш,
Спрессовались в часы пережитые нами года.
Обошлось без чудес. Оглянись, ты меня не увидишь,
И стучало в висках: «Никогда, никогда, никогда».

(c)Константин Федосеев

[Old]

Нестеренко Юрий Леонидович

Русская идея.

Гиблая пустыня - ни конца, ни кpая.
Общая святыня - мать-земля сыpая.
Топи да болота, степи да чащобы,
Хpамов позолота, а вокpуг - тpущобы,
Завывает вьюга, гонит снег по кpугу...
Коpотка кольчуга на спине у дpуга!
Глушь да буеpаки, воpовство да дpаки,
Да сpамные вpаки вечеpом в баpаке.

Пpем с мольбой о чуде пpямиком в тpясину.
Каждому Иуде - личную осину!
Каждому кумиpу возжигаем свечки,
Да гpозимся миpу встать с холодной печки:
Вот подымем знамя да пpойдем с боями,
Тем же, кто не с нами, гнить в зловонной яме!
Вытопчем доpогу к вашему поpогу,
Пусть идем не в ногу, но зато нас много.

Пыл наш не умерить, рвемся в бой отважно,
Главное - чтоб верить, а во что, неважно.
Не считаем трупы, не боимся мести,
Ничего, что глупо, главное, что вместе!
Пить - так до упаду, мордой в грязь с размаху,
Нету с нами сладу, во нагнали страху!
Все кругом поруша, перед образами
Изливаем душу пьяными слезами.

Нас видать по pоже, выpосших без нянек,
Нам свой кнут доpоже, чем замоpский пpяник.
Мы в гробу видали ихние конфетки!
Будем жить и дале в клетке, как и предки.
Нам все пеpемены - как седло коpове,
Гpязи по колено, да по пояс кpови.
Завывает вьюга, свиpипеет стужа,
Ничего, что туго - может быть и хуже.

На таком морозе к черту все приличья!
По уши в навозе веруем в величье.
Кто кого замучит на лесоповале?
Нас ничто не учит, мы на всех плевали.
Нас любая гадость может распотешить,
В нас - добро и святость!
Тех, кто спорит - вешать!
Нищая лачуга стынет под сугробом,
Завывает вьюга, как вдова над гробом... 1995

[Хальвдан]

Листая старую тетрадь
Расстрелянного генерала,
Я тщетно силился понять,
Как ты смогла себя отдать
На растерзание вандалам.
Из мрачной глубины веков
Ты поднималась исполином,
Твой Петербург мирил врагов
Высокой доблестью полков
В век "золотой" Екатерины.

Священной музыкой времен
Над златоглавою Москвою
Струился колокольный звон,
Но даже самый тихий, он
Кому-то не давал покоя.
А золотые купола
Кому-то черный глаз слепили:
Ты раздражала силы зла
И, видно, так их доняла,
Что ослепить тебя решили.

Разверзлись с треском небеса,
И с визгом ринулись оттуда,
Срубая головы церквам
И славя нового царя,
Новоявленные иуды.
Тебя связали кумачом
И опустили на колени,
Сверкнул топор над палачом,
А приговор тебе прочел
Кровавый царь, великий... гений.

Листая старую тетрадь
Расстрелянного генерала,
Я тщетно силился понять,
Как ты смогла себя отдать
На растерзание вандалам.
О, генеральская тетрадь,
Забытой правды возрожденье,
Как тяжело тебя читать
Обманутому поколенью.

[Erichka]

Он приходил ко мне, плакал, клал голову мне на грудь,
А я думала – ну ладно, ну выкарабкаемся как-нибудь.
Ну допустим, нет у него ни совести, ни смелости, ни угла,
Но я же сама его выбрала, сама же его позвала.
У него глаза, как у ангела, а он и не знает, дурак.
Ну как с него что-то требовать, когда он так смотрит? Как?
Носилась, как с писаной торбой, жалела, сдувала пыль…
И в общем-то, долгое время мы славно так «жили-были».
А в какой-то момент я умаялась весь мир на себе тащить,
А главное – мне-то некуда было голову приклонить.
И в голове моей неприкаянной такие пошли дела,
Что я того ангела выпроводила, и денег в дорогу дала,
И даже чуть-чуть поплакала по дивным его глазам,
А он говорит: «Да ладно тебе, я давно хотел уже сам…
И вообще, не думай, что ты там какая-то особенная. Думаешь, мало баб, которые будут на меня молиться? Да ты ещё сто раз пожалеешь! И вообще, запомни, это я тебя бросаю. А то возомнила тут, понимаешь…»
Взмахнул грациозно крыльями, и встретимся теперь едва ли.
А как же его звали-то? Господи, как же его звали?..
(c) pristalnaya

[Erichka]

Он говорит: «Только давай не будем сейчас о ней,
Просто не будем о ней ни слова, ни строчки.
Пусть она просто камень в саду камней,
И ничего, что тянет и ноет других сильней,
Словно то камень и в сердце, и в голове, и в почке».

Он говорит: «Мне без неё даже лучше теперь - смотри.
Это же столько крови ушло бы и столько силы,
Это же вечно взрываться на раз-два-три,
А у меня уже просто вымерзло всё внутри.
Да на неё никакой бы жизни, знаешь ли, не хватило».

Он говорит: «Я стар, мне достаточно было других,
Пусть теперь кто-то ещё каждый раз умирает
От этой дурацкой чёлки, от этих коленок худых,
От этого взгляда её, бьющего прямо под дых…»
И, задыхаясь от нежности, он вдруг лицо закрывает.
(c) pristalnaya