[frozenPUNK]

Высшая Гармония.

Я белый и пушистый. Я нежный и таинственный. Я запретный и сладкий.
Я – кокаин. Я владею тобой и твоим разумом. Я владею твоими инстинктами. Я твой хозяин. Ты моя жертва вульгарного аскетизма. Покуда я в тебе, ты живёшь в мире грёз, когда же меня нет, ты тонешь в жидком и ярком пламени, в котором этот зыбкий мир сгорает дотла. Тебе больно, а мне плевать.
Я стою на гладкой поверхности и понимаю, что начинаю скользить куда-то в сторону, а вокруг лишь горький молочно-белый свет, заменивший мне небо и море. Я смотрю вниз и вижу себя. Своё отражение. Его глаза смотрят также непонимающе и дико, пытаясь осознать, что же всё-таки на самом деле происходит.
Вдруг резкая боль пронзает мою руку, я же не обращаю внимания, я лишь пытаюсь найти ключ к своему атрофированному сознанию, запутавшемуся в больных мыслях и поиске острого лезвия слова, чтобы разрезать тонкую, но прочную ткань отсутствия бытия в какой-либо приемлемой для пленённого безумием тела отравленной массы форме. Я жду момента освобождения крови из оков мёртвой плоти, но не чувствую мокрого тепла по задубевшей от внутреннего холода коже. Я смотрю на свою руку и вижу, как то, что мгновение назад было биологической системой кости и мяса цвета жизни, обретает сухой цвет снежного горизонта в давно убитой мечте. Моё дыхание сдувает с ладони мельчайшие песчинки, обнажающие тонкие трещинки в однородной массе, ещё один вздох и рука превращается в пыль, белую пыль, которая истерично весело сыпется навстречу своему отражению мне под ноги. Я вдруг оказываюсь на коленях, тоже погрузившихся в порошок, в который я постепенно рассыпаюсь. Каждое движение слепит болью и втаптывает меня в белый песок, шепчущий смертью.
Я – гранулированная боль. Я больше ничего не вижу, я только чувствую пожирающий и жгущий белый свет вокруг и биение сердца, которое раненой мышцей, словно испачканное в муке, пропитывает белого меня отравленной кровью, а она тут же испаряется красным дымом оставляя на искажающем пространство и реальность в пользу деградирующей мании стекле зеркала мутные разводы, какие видят опьянённые глаза.
Это сердце заставляет меня использовать силы и собирать по крупинкам свою разбитую вдребезги волю и потерявшее форму тело. Я кричу звериным шёпотом, и из пепла восстаёт размытый образ моего лица, головы, дальше плечи, я тяну руку и вновь рассыпаюсь от волны раскалённого воздуха дыхания чьей-то похоти и желания вкусить в хищническом порыве прогнивший от слов запретный плод, открывающий параллельные, загадочные до потери сознания миры. Потом блестящее лезвие посторонней воли, одурманенной искушением миража чуда, делит меня на три части, разводя в одну снежную полосу мои чувства и глаза, мои мысли и шёпот в другую, инстинкты и руки в третью линию.
Я напрягаю искалеченное зрение одного глаза, смешанного в двойной, и вижу самоубийцу. Я вижу тебя. Я вижу деньги, свёрнутые в аккуратную дрожащую от сосредоточения бумажную вену. Я чувствую больной ураган вдоха, всасывающего меня в эту вену, ведущую через твои дыхательные пути к воспалённому и травмированному наивом мозгу. Я улетаю туда, я кричу, вновь обретая облик, я вижу тяжёлое сердце на плоскости зеркала, в последнем рывке я пытаюсь его ухватить, но пальцы рассыпаются о его ледяную плоть, покрытую сеткой трещин.
Я попадаю в твой мозг, и озверевшие клетки начинают впитывать порошок моего тела. Я кричу уже в твоей голове, я открываю тебе сомнительный рай своей природной болью. В жутком полёте по душевнобольной нереальности ты разбиваешь зеркало криком наслаждения, моё мёртвое сердце опадает пеплом, а я чувствую подъём энергии внутри твоей болезни. Я вновь торжествую, сгорая от стыда, но он жжёт тебя.
Я существую. Ты умираешь.
Странная гармония…

Руки потеют, блестит игла, кровь нервно движется туда и обратно под сомневающимися ударами уставшего от обыденности сердца. Я тоже здесь. Теперь я уже не тот. Теперь…
Я – героин. Я задыхаюсь и оставляю влажные контуры рук на запотевшей стене шприца, которая нигде не начинается и нигде не кончается, а тянется, испытывая терпение заключённого в рамки привычного геометрического мира неврастеника, потому что круглая. Я нахожусь внутри. Я сжигаю затхлым дыханием воздух и чувствую, как сохнет горло от застрявшего в прутьях груди крика надуманной клаустрофобии, как кожа покрывается солёной испариной. Вода сохнет или впитывается, разжижая и без того неполноценную кровь, а соль остаётся и жжёт кожный покров белыми следами. Мне страшно и плохо от того, что я не знаю, как я сюда попал, и какое это имеет отношение к тебе и твоим непрерывным и приторным сахарозаменителем суицидам. Я боюсь и понимаю, что не зря. Ты снова захочешь умереть, и снова тебе нужен я.
Опора под ногами прекращает свой покой и приподнимает меня на миг, от которого становится ещё тяжелее дышать и вообще находиться внутри. Вообще внутри. Мне хочется разорвать своё тело и сверхъестественной материей исчезнуть из этих сумасшедших фантазий. Пальцы, безнадёжно скользя, впиваются последним телесным усилием в плоть кожаных ремней мышечных тканей плеча и разрывают полиэтилен оплавленной солью кожи, к которому от высоких температур изнутри приросло, как на клею, ноющее мясо, пропитанное кровью, которая вдруг обрела поразительную вязкость и перестала соблюдать законы жидкостей.
Ненужные мне уже части тела с мокрыми хлопками падают под ноги, и красная влага снова начинает их покидать и греть всегда холодные от страха пальцы ног. Глаза начинают вытекать белыми с красными нитями слезами по щекам, обнажая испещеренную ужасами и мыслями внутреннюю сторону уже почти безликого черепа, сохранившего за собой название головы, уже опустошённой от всякого рода дум, кроме тех, подобных мании, о том, как покинуть плоть.
Полая сталь медленно проникает в полиэтиленовую вену, наполненную чёрной кровью, и капля за каплей вопреки законам физики начинает падать на меня, разбиваясь живым хохотом свободных клеток о маленькую голову маленького, но уже не человека, ведущего отчаянную борьбу с оболочкой своей проклятой заботами души. Это твоя кровь из твоей вены, прошедшая через твоё ядовитое сердце, теперь она травит меня.
Сила под ногами снова приходит в движение и преобразование энергии в работу по поднятию смерти выше и выше, ближе и ближе к пункту назначения. Воздуха становится всё меньше и меньше, однако что-то давит на меня всё сильнее и больнее так, что кости начинают трещать и плавиться, смешиваясь с кожей, мышцами и кровь в однородную массу наркотика. Гармония тела нарушена, меня больше нет, а то, что сейчас в который раз убьёт тебя, ты всё равно будешь называть мной, снова будешь винить меня за свою воспалённую беспечность.
Последнее, что тонет в лучах кошмара – это мой взгляд пустых глазниц расплавленного мыслями черепа. И я снова в тебе, такой же смертоносный, но уже совсем другой, молящий о пощаде и опять кричащий твоим опьянённым ужасом в аскетической эйфории.
Я – голос мутных звёзд в твоей голове, я – эхо пустоты твоих мнений, я – предсмертный вопль твоего уже слишком обманутого свободой и расстрелянного утешениями разума.
Это высшая гармония.
Я кричу. Ты умираешь.

Я снова лишён свободы. Под ногами я не чувствую прочной опоры. То, на чём я стою, постоянно изменяет свою форму, прогибаясь под робкими и неуверенными шагами во мраке слепоты новорожденного, оно не поглощает меня, а просто подаётся, не оказывая никакого сопротивления. Это меня пугает. Она лишь издаёт такой знакомый, нейтральный шаркающий звук бумаги, которая служит псевдопанацеей от нервных метаний, если превращать белую поверхность в крошево, совершая нехитрые упражнения дрожащими от лишнего сосредоточения пальцами. Теперь я завёрнут в бумагу. Меня можно курить…
Тьма в глазах смывается слезами животного отчаяния, первого чувства, прочно и неприступно занявшего мой только проснувшийся от клинической смерти разум. Солёная влага наполнила высохший от отсутствия ума мозг новой жизнью, ещё более сомнительной, мутной и тонкой, словно мыльный пузырь, готовый взорваться жгущими глаза брызгами, выпуская наружу ядовитый и разъедающий оболочку воздух чужого дыхания, в котором слышится пульсирующая боль, чужая боль…
Однако я всё равно наполнен жизнью, и она вновь приводит мои атрофированные конечности в движение, пусть пока судорожное, но такое живое и проникнутое неясными ощущениями свободы. Свобода… Только ощущения, а в действительности мой напряжённый взгляд находит в туманном мраке лишь плотные стены причудливой формы, опутавшие меня со всех сторон и упирающиеся острыми костями сквозь холодные омертвевшие ткани выцветшего кожного покрова. Это были мёртвые стены. Они умерли вместе со мной, но я смог воскреснуть и теперь снова оказался среди них. Внутри них. Их пальцы, скрюченные от тщетных усилий тёплой жизни, больно царапали меня растущими ногтями и вносили мне под кожу смертельные дозы трупного яда, оставляющие мне короткие минуты на существование. Это были стены трупов. Я понял это с непонятным самому себе спокойствием и даже не испытал никакого ужаса от того, что искал в них опоры и удобства, что не чувствовал их немого и немощного сопротивления, забыв о том, что сам только несколько медленных мгновений назад был одним из них и что снова обращусь в биологический мусор.
Я с болезненным любопытством изучаю строение внутреннего механизма тела, детали которого ясно различимы под приобретшей синий оттенок почти прозрачной кожей, я ловлю себя на мысли о том, как это всё совершенно, и каким должно быть деструктивное начало в сущности человеческого организма и сознания, чтобы подвергнуть подобное произведение искусства самоуничтожению, которое несёт в себе естественная смерть. Я ощущаю леденящий душу стыд за то, что жив и обречён на ту же самоликвидацию по псевдосправедливому закону природы, которых был насаждён нам при рождении в качестве единственного пока абсолюта. Мое сердце ещё сотрясает прутья грудной клетки под пластиком мышц и создаёт обнадёживающие вибрации на барабанных перепонках, а те почерневшие и засохшие органические насосы выведены из строя, это приводит мой взгляд в дрожащие метания с целью найти хоть что-то живое, идентичное мне. Это было большой ошибкой…
Белки моих глаз с нарисованными радужкой и зрачками смотрели в зеркало. На вопрос, откуда здесь может быть зеркало, и почему в тех белках я вижу тонкие волокна дыма, напоминающие движение молекул в процессе диффузии, если в молоко капнуть чёрной тушью, ответ нашёлся достаточно быстро. Теперь кровь в моих жилах превращается в лёд и при каждом движении прутья замёрзшей крови грозятся сломаться и прорвать плоть, а выйдя наружу, истечь неиссякаемыми потоками. Никакого зеркала нет. Зато есть мёртвые белки, мёртвые глаза, мёртвый взгляд, и это мой взгляд. Стены преображаются в соответствии с тем, что мне, наконец, стало очевидно, и я вижу фантомы, это мои мёртвые тела, они повсюду, они сжали меня в кольцо. Они мертвее всех мёртвых. И все они – я. Они как следы твоих вредных развлечений, твоих убийств, жертвой которых всегда становился я. Этот феномен вылился в мои беззвучные и дёрганые броски в тесноте, во время которых я со слабоумным гневом заглядывал в лицо каждому фантому, приводя его голову в движение грубыми от неразумного отчаяния рывками за сухие и искрящиеся статическим электричеством волосы.
Внезапно беспечный язык пламени даёт бумаге новое предназначение – обращать энергию собственного разложения в тепло с целью доставить тебе удовольствие от того, как фантомы начнут тлеть и превращать трупный яд в приторный дым, которого ты так желаешь. Понимание этого приходит ко мне только тогда, когда я начинаю чувствовать жар собственным телом и наблюдать, как настолько родные мне трупы вспыхивают и, полыхая, как галлюцинация, рассыпаются в пепел и ложатся на потоки горячего воздуха. Я снова беззвучно кричу и пробираюсь между плотно лежащими телами, в то время как жар плавит ледяные стержни моих вен, а тонкие и раскалённые чешуйки органического пепла проходят сквозь моё тело, окрашивая розовую плоть изнутри в чёрный цвет. Искры жалят тонкую кожу и дают мне дополнительные силы для преодоления мёртвых препятствий, от такой скорости пальца разрывают плоть фантомов, освобождая чужаку дорогу.
Стоп, стена из пока ещё целой бумаги – единственная преграда перед сомнительной свободой, времени мало, очень мало, огненное кольцо всё ближе и ближе, а просто сильный рывок наружу так сладок и спасителен. Я делаю этот рывок, рука пробивает тонкий материал и по локоть уходит в луч белого света окружающего мира, который как будто тянет к себе и заставляет сделать усилие, чтобы разумно устоять перед соблазном. Внезапная и резкая боль кровавым напалмом сжигает все мимолётные иллюзии и соблазны, но нет – до огня ещё далеко, это свобода, это боль свободы. Я срочно отдёргиваю руку и с ужасом наблюдаю за тем, как весело тлеет, выбрасывая искры в разные сторону, то, что было моей освободительной рукой, а теперь превратилось в пленённую и бесполезную культю от плеча до локтя. Это такой ужас, который парализует, мне противно от всего, от того, где я, от того, что со мной и что с тобой. Это конец. Я уже внутри кольца – блаженный в беспомощности и безумии успокаиваю себя нервным смехом, который гаснет в уголках опалённого сознания. Я понимаю, что всё это время был мёртв, хоть не так, как мои фантомы, но всё-таки мёртв. Вечно и безвозвратно. Абсурд…
Мне смешно, а тебе снова умирать.
Высшая гармония, высшая гармония…