[mariks]

Струкова Марина Васильевна родилась в пгт Романовка Саратовской области. Окончила Университет искусств (факультет станковой живописи), МЭГУ (факультет литературы и русского языка). Выпустила три поэтических сборника. Публиковалась в изданиях: «Наш современник», «НГ-Ex libris» «Роман-журнал ХХI век», «Аврора», «Завтра», «День литературы», «Русская воля», «Атеней», «Подъем», «Молодая гвардия», «Русский образ», «Волга», «Встреча» «На любителя», «Трибуна русской мысли» и другие. Дважды лауреат журнала "Наш современник", лауреат конкурса "Прекрасные порывы - 2010", дипломант конкурсов им.Есенина, "Эврика", "Нонконформизм - 2010".

ЮКИО МИСИМА
1.
Утром легко и беспечно дух уничтожит тюрьму.
Жизнь человека - конечна, но я бессмертье возьму.
Неколебимо и прямо на внеземные круги
Будда выходит из храма. Свиток прочитан? Сожги.
Видишь? - Отброшена маска. Веришь? Не имидж - судьба.
Рядом шальную развязку подстерегает толпа:
"Это писатель Мисима, он заигрался в войну"...
Разуму невыносима низость предавших страну,
трусы, бойцов презирая, ждут заземляющей лжи.
Если ушли самураи, значит, пришли торгаши!
2.
Может быть, в родине дело... Может быть, в родине сна -
недостижимостью тело испепеляет она,
небом чарует бесцельно, мир погружая во тьму.
Власть совершенства смертельна, но я бессмертье возьму!
Нужно героя доверье, или мечта дурака,
чтобы вонзить в подреберье длинную искру клинка?
Ждал утонченную прозу апофеоз простоты,
тело раскрылось как роза, высшей стяжав красоты.
И по лицу на мгновенье, молнией, зримой едва,
судорога наслажденья, судорога торжества.

* * *
- Для России рожай! – Назидают друзья.
- Для России рожай! – Упрекают враги.
Мол, иначе спастись в лихолетье нельзя,
понаедут чужие – из дома беги.

Здесь давно все проблемы решают за счёт
женщин, их отвечать за разлад приучив, -
наклепают ещё, коль Кремлю припечёт,
наплодят, словно кошки, мозги отключив.

В нищету, на войну, в лагеря, на правёж.
И потом, как запахивают урожай,
так детей в эту землю уложат за ложь.
А сейчас говорят: для России рожай!

* * *
С чужими спор устав вести,
в чужую рухнувший кровать…

Поэтов после тридцати
необходимо убивать.
Пройти, а полночь глубока,
по рукописям – в сапогах,
одно нажатие курка,
и только эхо дрогнет – Ах!

Но лампа ни в одном окне
не вспыхнет. Станет легче всем,
спокойней власти и стране
без разрушителей систем.
Поэты после тридцати
ещё досадней и страшней
тому, кто их мечтал пасти,
как стадо, до скончанья дней.

И вот поэтому – Ату!
По одному врасход, вразнос.
…Потом наведаться к кресту.
Достать коробку папирос,
автограф, стершийся почти,
на ней легко расшифровать:

«Поэтов после тридцати
необходимо убивать».

* * *
Революции быть комфортной?
Буржуазной? Да что за бред –
с либеральной крысиной мордой
всенародных искать побед.

Рвутся флаги из потных ручек.
Притязаний набор не нов
у циничных рублёвских сучек
и прозападных болтунов.

Отхватить у державы область,
зарубежный освоить грант –
вот иных диссидентов доблесть,
и новаторство, и талант.

Мы – бездомны. Вам – терем тесен.
Не родня, говоря всерьёз,
революция ваших песен
революции наших слёз.

Вам бы – мирно, без перестрелок.
Нам – уже никого не жаль.
На Рублёвке был жемчуг мелок.
На Руси закалялась сталь.

* * *
Нам лгут: «Казачьей нации основа
от беглых крепостных», но способ стар
узнать, кто тут потомок крепостного –
тот и сегодня раб кремлёвских бар.

Таких не объявляют вне закона -
привыкли пресмыкаться и страдать,
покуда не приходит рыцарь с Дона
и кличет: «Я пришёл вам волю дать!»

Но чтобы власти править без опаски,
она направит силу ратных душ
на шествия, концерты песни-пляски
и прочую торжественную чушь.

Горчит вино гнилой державной лести -
и у шута кафтан порой парчов,
но в этом нет ни доблести, ни чести.
Честь наша - Разин. Доблесть - Пугачёв.

* * *
Радоваться смерти врагов –
это ли не лучший удел,
это ли не солнечный дар
милости небесных кругов?

Чуять, что не вынесут нош,
знать, что плод уже переспел,
верить неизбежности кар,
видеть, как обрушится ложь.

Если не судьба приближать
этот замечательный день,
нужно только силы беречь,
нужно только ровно дышать,

и когда сойдёте с бегов,
обречённо рухнете в тень.
Не смогу одним пренебречь -
радоваться смерти врагов!

***
Мир поймал тебя, но не сломал,
подступая державным Малютой.
Снова жаждешь узреть идеал
в милых сердцу и в родине лютой?

А Москва продаётся за медь.
А страна повернулась стеною.
Безупречны рожденье и смерть,
но ошибочно всё остальное.

* * *
Артюр Рембо торговал рабами.
Без угрызений совести
завышал цену, ощупывал мускулы,
экономил на кукурузной каше
для ослушников,
сидящих в подвале.
Возможно, бил плетью,
возможно, клеймил,
не блюл христианской морали,
прав человека не чтил.
Когда меня обвиняют в нацизме,
думаю: «Бывает…
Рембо торговал рабами».

* * *
Уходят в землю стёкла чёрных луж
на древней развороченной дороге,
и ветер по-медвежьи неуклюж
и ты едва передвигаешь ноги.
Куда? Зачем? Вот ржавой крыши скос
и космы яблонь желтовато-буры,
там родина тяжёлых русских грёз,
ты не спасёшь её облезлой шкуры,
врагу сдаётся старый жалкий зверь,
он и сожрать-то не имеет силы,
а уж понять… Тотемной крови зернь
рассыпана у логова-могилы.

***
Мне мало знаний, знаний,
божественных секретов,
а не земных догадок,
не мутных заклинаний,
а истинных ответов,
являющих порядок.

Оскомина от песен,
где злоба, бунт и голод.
Молчите, род и предок!
Мне русский космос – тесен.
Мне русский этнос – молод.
Мне русский мёд – некрепок.

* * *
Как друг на друга смотрят косо
народы Солнца и Луны
и евразийские вопросы
не разрешают без войны.

Зияй, придуманная бездна.
Бурли, пустая клевета.
До звёзд возгонит злобы тесто
гнилая мёртвая вода.

Остры клинки, камчи упруги,
арканы крепко сплетены.
И видят мерзкое друг в друге
народы Солнца и Луны.

Опустоши за Рода чашу,
и сродников благослови.
…Но жгуче притяженье наше
к иному богу и любви.

Не громом мечным, звоном лирным,
но страстью к чуждому больны,
порой мы свяжем в мире мирном
народы Солнца и Луны.

* * *
На всякий случай нужен карабин.
Всего семь тысяч. Десятизарядный.
Уверенности даст запас изрядный
тому, кто против подлости один.

Когда тебя живьём готовы съесть,
за край игры, как пешку, взмахом скинуть,
настолько хуже претерпеть и сгинуть,
насколько легче пристрелить и сесть.

Норвежский стрелок
1.
Биомассой кишащий берег,
как под берцами муравейник.
Заметался, марксист-затейник?
А ведь это пришёл твой Брейвик.

Он на полную врубит плеер,
и раскроет свинцовый веер,
а потом в пасторальных кущах
пунктуально добьёт ползущих,
независимо – смуглых, белых,
при повышенных децибелах.

Не хватает публичных казней.
Право истины – стать опасней.
Не хватает святых возмездий.
Запад ждал ницшеанских бестий,
терроризм элитарно-моден,
и силён крестоносцем Орден.

2.
Вас не вынесет северный древний шельф,
помесь орков и местных тупых овец,
С карабином «Ругер» явится эльф
под мелодию «Властелина колец».
После фотосессии – смотри, страна,
после классных шлюх и эффектных слов,
началась не менее красиво война,
в стиле фильмов фэнтези и катастроф.
Тамплиер, сионист, романтик, один -
одиночки и делают этот мир.
Идеальный голубоглазый блондин,
обозначил верный ориентир…
Исламисты, тщетно творите миф,
где Европа ваша, в конце концов,
нефтяными долларами оплатив,
благосклонность правящих подлецов.
Но порой опаздывает патруль,
через море в морг – чужакам итог.
Единица – ноль, если ствол без пуль,
если пули есть, единица – Бог.

3.
Без действия идея мнима,
но выходя из ряда вон,
«Ужасно, но необходимо,
то, что я сделал…» - бросил он.
По правилам в игре без правил
осваивал предавший мир.
Отец, что в год мальца оставил,
желает смерти – дезертир.
Кто судит – правящий виварий
или мещан пугливых рой?
Презренны первый и второй –
наборы толерантных тварей.
Он понимает, что порой
толпа слепа, тропа кремниста,
но улыбается герой.
Утойя, утро, реконкиста.

* * *
Бунтуй, твори, певец-мечтатель,
и строй и рушь словесный Рим.
Но знай, что главный твой читатель
всесущ, бессмертен и незрим.

Он судит в сердце терпеливом,
кто правду говорит, кто лжёт.
И, помни, в гневе справедливом
не книги, а поэтов жжёт...

* * *
Словно в наростах жалящей соли,
чернозём пронизавшей к зиме,
индевеет корявое поле
под зеркальным обломком во тьме,
Здесь беззвучны удача, потеря,
в мире без очага и костра,
если зверь и преследует зверя,
смерть в зубах молчаливо-быстра.
А ты думаешь в городе где-то
всё иначе, поближе к огню,
к дому, к храму, вопросу, ответу...
Я тебя за наивность ценю.

* * *
А росла я под яблоней «белый налив»,
в ожидании дивного дива,
и она, надо мною листву расстелив,
шелестела утешно-дремливо.

Не запомнились дождь и осенняя грязь,
только мир совершенства и блага.
Лепестков розовато-жемчужная вязь.
Сока сахарно-кислая влага.

Мне под деревом этим не петь, не стареть,
но навек не забыть в одночасье:
сквозь цветущие ветви на солнце смотреть –
ощущение чистого счастья.

* * *
Как слово для издавней песни,
деревня для нашей страны –
малютка, а с карты исчезни,
потерю заметить должны.

Деревня – Державы основа,
традиций её чистота.
Из песни не выкинуть слова,
а выкинешь – будет не та.

* * *
Мы пытаем судьбу, и пытает
нас на прочность загадочный Бог,
за кого он живущих считает,
повышая небесный порог?

От исканий, сомнений, метаний
не уйти с безмятежной душой,
но сложнее любых испытаний
испытание правдой чужой.

"КАЗАЧЕСТВУ ПОСВЯЩАЕТСЯ"
* * *
Была Москвой охаяна, но славилась в миру
казацкая окраина по Дону и Хопру.
Храня поля раздольные, не барские дворцы,
здесь чтили волю вольную из рода в род бойцы,
что не были казёнными, на все за правду шли.
Ряд виселиц с казнёнными плоты в туман несли.
Гуляки бесшабашные, певцы степной войны,
не замками и башнями - решимостью сильны...
Ты в злых бояр не верила и в доброго царя,
ты искры гнева сеяла, чтоб расцвела заря,
звала народ отчаянно к бунтарскому костру,
казацкая окраина по Дону и Хопру.

КАЗАЧЬЯ
Здесь края чужие, лживые,
враг за каждым валуном.
Собрались друзья-служивые
над убитым казаком.

Кто его в разведке выследил -
не узнать в краю чужом,
кто из чащи в спину выстрелил,
кто по горлу вел ножом.

Принимал он смерть суровую,
повстречал её один.
Верил он в Россию новую,
крест да меткий карабин.

Свет зари - вином на скатерти.
Виден дом среди ракит.
Никогда не скажем матери
то, что сын ее убит.

Чтоб не плакала потерянно,
не лила горючих слез,
скажем - сын сейчас у Терека,
где стоит казачий пост.

Как лихой боец он славится,
шлет ей радостную весть,
там в станице есть красавица,
там враги в аулах есть.

Сердце горестно сжимается,
мы утраты не простим.
Потеряли мы товарища
и жестоко отомстим.

Где теряли мы товарища,
и песок от крови ал,
там цветок огня - пожарища
над Кавказом расцветал.

ЗЕМЛИ ВОЙСКА ДОНСКОГО
Земли Войска Донского,
свечи чертополоха
на цветочном ковре.
Земли Войска Донского
провожали в дорогу
казаков на заре.

Помнят наши станицы
как хранили границы
на имперском краю,
бунтовали, случится,
и не чтили столицу,
чтили правду свою.
Помнят наши станицы
фронтовые зарницы,
эхо грозной войны,
вдов печальные лица,
похоронок страницы,
весть победной весны...

Земли Войска Донского.
Месяц словно подкова,
солнце - око орла.
Земли Войска Донского.
Наша доля сурова,
чтоб отчизна жила.

Мы далече бывали
и в тюрьме бедовали,
по этапу брели,
но креста не срывали,
веру не забывали,
возвратиться смогли.
Мы далече бывали,
нас на пир зазывали,
было всё по уму.
Крепче мы не пивали,
краше мы не певали,
чем в родимом дому.

Земли Войска Донского,
нам с обрыва крутого
даль степная видна.
Земли Войска Донского -
дар от господа бога,
дар на все времена.

* * *
Неба звездного полог
пораскинут во тьму.
Сон казачий недолог
и в родимом дому.

Старый воин тревожно
хмурит брови во сне,
и жена осторожно
говорит в тишине:

Спи, мой сокол, спокойно,
никому не грози,
все окончились войны
на великой Руси.

То не взрывы сверкают,
а зарница видна,
Не пожары мерцают,
а восходит луна.

То поспела калина,
а не кровь на листве.
Спят холмы и долины.
Спят злодеи в Москве...

...Он оделся и вышел,
шпорами не звеня,
и никто не услышал,
как он вывел коня.

- Я рожден не для дома,
не для жизни в ярме,
а у вольного Дона
жить себе на уме.

Сон казачий недолог,
нам и явь по плечу.
Вижу пламени сполох
и к победе лечу...

* * *
Молодой казак заходил в кабак,
по столу литой ударял кулак:
- Эй, хозяин-плут, дай-ка водки ковш,
вот последний грош, словом - не тревожь...
Он сидит да пьет, ливень в окна бьет.
Есть повсюду люд, да никто не ждет,
есть по свету путь, да куда спешить?
Вот и молод он, а постыло жить...
- Эх, народ честной, у реки Карай
брошен дом родной и вишнёвый рай,
вьётся надо мной государев стяг,
длится срок земной у войны в гостях.
Не дарить бы даль пулевым свинцом,
не дурить печаль горькой и винцом,
что до вражьих орд - пусть возьмет их чёрт,
я не больно горд, да не гончий хорт...
Засвистел казак песню на авось.
Засвистел сквозняк, знавший мир насквозь:
"А не жить тебе у реки Карай,
сторожить тебе порубежный край,
побивать тебе орды за грабеж,
пропивать в гульбе распоследний грош".

* * *
Чайка, чайка речная,
что печально кричишь,
над водой пролетая,
опускаясь в камыш?
Вольно, белая птица,
в синем небе кружить.
Есть куда возвратиться,
свои крылья сложить.
Мне куда возвратиться,
свои руки сложить,
кто захочет склониться,
надо мной затужить?
Наша слава казачья
с чужаком на ножах,
наша служба собачья
у страны в сторожах,
мы за русские грады
на границе встаем,
нам бояре не рады -
мы о воле поем,
нам родные не рады -
не воюем, так пьем,
ни хором, ни награды,
лишь небес окоем.
Срежет пуля ночная,
кровь сольётся с волной.
Вскрикнет чайка речная
на заре надо мной.

НА ЗАСЕЧНОЙ ЧЕРТЕ
Не меня ты встречаешь под вишнями,
я служу на Засечной черте,
где холмы с караульными вышками,
чтоб костры зажигать в темноте.

Здесь товарищи к бою привычные,
но чужие на праздном пиру,
проклинают боярство столичное,
видят смерть, что красна на миру.

Азиатские полчища дикие
затаились в недальней дали,
затевают набеги великие,
алчут новых рабов и земли.

Будем биться с врагами умелыми,
чтоб на милую Русь не прошли,
грянусь оземь, пронизанный стрелами,
волком пряну с горячей земли...

Прибегу я шагами неслышными,
за туманами тенью замру,
посмотрю, как под белыми вишнями
на гулянье идёшь ввечеру.

А заметишь, не бойся, красавица,
золотистых огней в темноте.
Больше волк во дворе не появится,
он живёт на Засечной черте.

Где волнистые травы склоняются,
обвивая кресты и клинки,
да слезами в тиши разливаются
по оврагам глухим родники.

* * *
Книга жизни раскрылась в небесной дали,
и просторы она озарила:
Возрождайся, казачество русской земли,
боевая былинная сила.

Родовые станицы и сёла крепи,
не оставь без надёжной защиты,
плодородные пашни великой степи
чернозёмом своим знамениты.

Не забудь про душевную песню гульбы,
не запамятуй веры основы.
Пусть беспечны юнцы, но во благо судьбы
мудрецы-атаманы суровы.

Будет слово твоё безупречней клинка,
ясен взор, не запятнано имя,
а казачья мечта, озирая века,
реет вровень с орлами степными.

Не изменят лихие слова и дела
твоего справедливого нрава.
Словно солнце взошла и сердца обожгла
боевая былинная слава.


С КАТОРГИ
Проморозило грудь мою горе,
рассекло, как железо кору.
Я иду умирать на просторе,
кашлять кровью в степную жару.

Полтайги под конвоем срубили
мы в Сибири, куда занесло.
Били, били, меня не добили,
возвращаюсь в родное село.

Забываю чащобы и горы,
и бараки, и наста холсты,
Вспоминаю ржаные просторы
и медовые травы-цветы.

Через реки и пажити слышу
из вишневых садов соловья.
А пустырь вместо хаты увижу -
хату новую выстрою я.

Там истрачу последние силы,
чтобы было как прежде в степи.
Всё, что сердцу казачьему мило,
то и словом и делом крепи.

Помню, дымом клубящимся тая,
взрывы цель накрывали вдали.
Эх, ты пуля - оса золотая,
да осколки - степные шмели.

Я и лихо прожил и красиво,
ясный сокол летал высоко.
Наша родина - дивное диво,
за нее умирают легко.

* * *
Жрец науки, склонившись устало,
поднял череп с раскопа земли,
а потом воссоздал из металла
лик того, что в кургане нашли.

И прервав созерцание ночи,
пронизали распад бытия
серебристые скифские очи,
словно зоркие стрел острия.

Благородной отвагой крылаты,
никому не напомнят они
ни ордынский прищур азиата,
ни пригляд европейской "родни".

Но дорогу и цель избирая,
всевеликой душою крепки,
возле Дона, Хопра и Карая
так глядят казаки-степняки.

Далеко от столичного сброда
здесь еще в незабытом году
утверждали по-скифски свободу,
сокрушали по-скифски беду.

И взирают на мир все жесточе,
роковое решенье тая,
эти серые скифские очи,
словно зоркие стрел острия.

ПОСЛЕДНЯЯ БАНДА
Эй, черные вороны в солнечной сини,
эй, вольные степи в цвету,
последняя банда по южной России
гуляет врагам на беду.

Где банда промчится, там много случится
смертей у Советов в тылу,
звезда на груди будет кровью сочиться,
душа оборвётся во мглу.

Дорога пылится, деревня дымится,
глядит атаман свысока.
Кто знает, что сын атамана томится
в холодном подвале Чека.

Презрев неизбежную высшую меру,
ответил он большевику,
что коли предаст он и братьев и веру,
позор не снести казаку.

Глядел словно взрослый спокойно и мудро
мальчишка в глазницу ствола.
Его расстреляли, а в город под утро
отцовская банда вошла.

Где солнце лучится, там конница мчится
свободная, как облака.
И много костей большевистских пылится
в забытом подвале Чека.

* * *
Дон впереди, смело гляди,
ясная степь широка,
пуля лети, в цель угоди,
не подведи казака.

Враг ли порой вскричит: "Пощади!"
свистнет ли смерть у виска.
Сердце в груди, не упади,
не подведи казака.

С кем не сойдутся в яром бою,
чьи не увидят полки,
не подведут землю свою,
не подведут казаки.

АТАМАН
Над полями заклубился туман,
и далёкого пожарища дым.
Что ж опять ты загрустил, атаман?
Атаман, не заряди холостым.

Вновь сомненья в твоё сердце ползут,
окончательно мешают решить,
ты задумался о том, прав ли суд,
тот, который ты берёшься вершить.

Ты хотел построить дом, сеять рожь
и смотреть, как расцветает земля,
но чужие ты хоромины жжешь
и вытаптывает конь твой поля.

Так спроси ты у померкнувших звёзд,
у селенья, что осталось пустым.
Слезы, пепел - вот ответ на вопрос.
Атаман, не заряди холостым.

Если душит твою родину змей,
если правит твоей родиной зверь,
позабудь на миг завет: "Не убий"
и в безжалостную правду поверь.

Ветер времени твой флаг развернёт
над истерзанным народом святым.
Атаман, тебя Россия зовёт,
атаман, не заряди холостым!

* * *
Казаки - Кремлю не опричники.
Казаки - за Кремль не ответчики.
Но былые лжецы-наветчики
набиваются к нам в советники.

Распинается эта публика:
"Вы не нация, вы - сословие".
Но мечту о Донской республике
не сведёт на нет суесловие.

Наши предки - бойцы-мятежники,
наших песен чисты источники.
Казаки Кремлю не потешники.
Казаки - за Кремль не начётчики.

Там, где вместо хлебов репейники,
будут пашни Донской республики.
Казаки - Кремлю не подельники.
Казаки - за Кремль не заступники.

* * *
Ты говоришь: здесь всё - не так,
здесь русским жизни нет.
Но знаешь, брат, каков казак,
таков и белый свет.

Иль за беспамятством времен
утрачен крови пыл?
Не помнишь даже, что рождён
в роду казачьем был.

Забыл, что прадед твой и дед
смотрели гордо вдаль,
и русских праведных побед
они ковали сталь.

Ты от безвыходности пьян
и голос властный стих.
А на полях шумел бурьян,
когда продали их.

Теперь какой-то чуженин
здесь "бизнес" свой вершит -
хозяин пахотных равнин.
А ты, казак - наймит.

Очнись, недоля - грозный знак,
чтоб стал другим в ответ.
Ведь, знаешь, брат, каков казак -
таков и белый свет.

http://www.stihi.ru/avtor/strukova1

Марина СТРУКОВА. Говорить о свободном человеке.

— Марина, в автобиографическом очерке «Подросток, прочитавший вагон романтических книг» Вы пишете о том, что в какой-то момент своей жизни осознанно предпочли реальности «виртуальный мир подвигов и приключений», что реальность «не выдерживает конкуренции с воображением». При этом Ваше творчество не имеет ничего общего с эскапизмом: стихи, проза и публицистика остры и в хорошем смысле слова злободневны, отмечены пылким стремлением преобразовать окружающую действительность. Интересно узнать, чем для Вас является этот «мир подвигов и приключений»: идеалом существования, источником вдохновения или чем-то еще?

— Поэт в своих стихах не такой, каким он является на самом деле, а такой, каким он хочет быть. Поэзия демонстрирует его идеалы или пытается изменить действительность до соответствия им. Та часть литературы, которую можно назвать гражданской — инструмент, с помощью которого авторы тщатся сделать реальность более совершенной. «Мир подвигов и приключений» — модель, на которую я ориентируюсь как поэт-романтик.

— Вы также признаётесь, что в юности Вас «восхищали образы народных бунтарей и разбойничков типа Стеньки Разина и Нестора Махно». А есть в истории нашего Отечества цари или государственные мужи, к которым Вы испытываете симпатию? И как Вы относитесь к словам известного мыслителя Льва Тихомирова о том, что русский человек может быть либо монархистом, либо анархистом?

— Власть на Руси всегда палач своего народа, в большей или меньшей степени. Поэтому её представители не вызывают у меня симпатии, кроме, разве что, князя Святослава в период моего увлечения язычеством. Мне по душе не вся деятельность какого-нибудь политика, а их отдельные поступки, их войны и победы. Из государственных деятелей славянства я могла бы назвать команданта Аркана, героя Сербии.
Насчёт монархиста и анархиста — это из обобщений, которые я не люблю. Все мы разные. Правд на Земле столько же, сколько людей. Русские ещё не жили при подлинной демократии, при национал-социализме, есть много идеологий, из которых наш соотечественник может выбирать. Но любая власть должна быть сильной, гарантировать населению социальную справедливость, законность и свободу слова в разумных пределах.

— Недавно Вы опубликовали небольшой поэтический цикл под названием «Норвежский стрелок», в котором откликнулись на небезызвестный инцидент, случившийся в Европе в ушедшем году. Стихи, на мой взгляд, совершенно замечательные, несмотря на то, что авторского пафоса по отношению к их главному действующему лицу я не разделяю. Мой вопрос заключается вот в чем: не кажется ли Вам, что так называемая политика мультикультурализма, политика агрессивного смешения и столкновения рас и вер инспирирована в мировом масштабе представителями вполне определенного религиозного этноса и осуществляется благодаря усилиям таких «общественных деятелей» как, скажем, Алла Гербер у нас в России? Не они ли, устроители и проводники всяческой смуты, с давних времен направленной против духовности христианских, а с некоторых пор и мусульманских, народов, должны быть объектом справедливого негодования и отпора (хотя бы и в стихах), а вовсе не выходцы — в случае сегодняшней России — из Таджикистана или Кавказа, взятые, так сказать, сами по себе?

— Андерс Брейвик — это революция одиночки. Независимо от своих взглядов, он интересен как пример автономного сопротивления гигантской системе манипулирования сознанием. Я не верю в разум толпы, которая постоянно становится жертвой политтехнологий. Как показали прошедшие митинги, справедливый протест сразу использовали для пиара худшие из политиков третьего плана и сторонники развала страны. Поэтому я верю не в массы, а в национально мыслящую Личность.
Что же касается политики мультикультурализма в России, которая демонстрирует только отрицательные стороны, то считаю: во всём нужно винить власть. И понимаю, если всех мигрантов выселить, то семь шкур с народа станут драть уже русские бизнесмены, а по переулкам грабить местные люмпены. Главное для России — социальная справедливость и законность. Поэтому национализм нельзя отделить от социализма. В отечественных условиях нужен не Андерс Брейвик, обративший свой гнев на «левых», а новые народовольцы, которые будут оказывать давление на крупных чиновников и олигархов.
Насчёт определённого религиозного этноса. У России в разные исторические периоды были проблемы с разными религиозными этносами, как с мусульманами, так и с католиками. Но винить один этнос во всём, искать всюду, видеть во всех, кто не по душе — это абсурд. Меня в юности пытались убедить в подобной вине одного этноса, к примеру, в случае коллективизации. Но я точно и пофамильно знаю, кто дважды донёс на моего прадеда, после чего он был отправлен в ГУЛАГ, донесли отнюдь не инородцы, а русские односельчане — пропившаяся ленивая голытьба, которая первой подалась в колхоз. Их ведь не под дулом пистолета заставлял стучать «определённый этнос». Каждый делает свой выбор. И у меня лично нет претензий ни к одной нации.

— Многие Ваши стихи густо насыщены фольклорными, по преимуществу языческими образами и мотивами. Кажется, что именно оттуда, из истории и культуры дохристианской Руси, Вы черпаете свою поэтическую энергию, когда пишете о России сегодняшней и грядущей. Попутно — случается — Вы довольно резко задеваете православное христианство, явно не с ним связывая духовное возрождение русского народа. Так, Вы утверждаете, что «с христианством на Русь пришла новая система ценностей, когда называть себя рабом стало естественным для русского человека, ведь “вся власть от Бога”, юрод и кликуша стали вызывать почтение, недоразвитый инородец — умиление и потребность опекать. Возникли новые нравственные законы, основанные уже не на здоровых инстинктах самосохранения нации, а на надуманных и нелепых предпочтениях всего слабого, больного, чужого». Или проводите ту же мысль в стихах: «Я знаю, они предпочли бы // погибнуть, молитвы творя… // В домах их — тоска покаянья, // позор покоренной страны. // Берут у врагов подаянье, // а смелостью — оскорблены! // Зачем призывать их сражаться? // Рабов проще гнать, чем вести...» Чего в этих выпадах больше: неприятия православия как такового или нестерпимой досады на нынешнее духовное оскудение народа? И — вспомните — не Христос ли «пришел принести не мир, но меч»? Не апостолу ли Павлу принадлежат слова: «Стойте в свободе, которую даровал нам Христос, и не подвергайтесь опять игу рабства»?

— Ценность любой религии в том, насколько позитивно она влияет на человека. Судя по большей части известных мне православных, христианство — утопия. Они ходят в церковь словно за индульгенцией, которой на время откупаются от совести. Если религия не способна воздействовать в нужном ключе, состоятельна ли она? Остальные мои претензии Вы уже озвучили. Что же касается фразы «не мир, но меч», то меч христианства не раз обращался против своих же адептов — в борьбе никониан и староверов, католиков и православных.
Свободу, дарованную Христом, тоже всякий трактует по-своему, но отказывает в ней тому, с кем не согласен.
Православие когда-то вершило благое дело — помогало власти строить Империю, ассимилируя народы, но сейчас оно не занимается миссионерством, хотя нужно противостоять проповедникам радикального ислама в областях с мусульманским населением.
Что же касается язычества, то оно на сегодняшний день вообще ни принесло пользы России. Об этой религии пока нельзя говорить серьёзно. Но в творчестве я использовала как библейские, так и мифологические образы, потому что выросла в православном окружении, а потом несколько лет интересовалась язычеством.
Поэтическую энергию я черпаю из личных проблем и противостояний.

— Ваша тезка Цветаева в своем знаменитом эссе, посвященном Пастернаку и Маяковскому, так говорила о творчестве последнего: «Единственный выход из его стихов — выход в действие». На мой взгляд, эти цветаевские слова можно смело отнести и к Вашей поэзии. А какие еще задачи, кроме идеологического призыва к действию, к активной борьбе, Вы ставите перед собой как писатель?

— Свою основную задачу я вижу в том, чтобы говорить о свободном человеке, духовно независимом от власти и толпы, и быть таким человеком. Другая задача писателя — вызвать у читателя эмоциональную реакцию, даже если это будет несогласие с авторской точкой зрения, на это направлены все эстетические средства.
Что касается временных установок, раньше была цель — создать романтический миф об ультраправых. Сейчас я просто высказываю своё мнение о происходящем. Мне интересно писать прозу, хотя её боятся публиковать. Мою повесть «Наши правы всегда» не берут в журналы за экстремизм. Только Владимир Бондаренко опубликовал часть в «Дне литературы», он один из немногих критиков, которые судят об авторе по его художественному уровню, а не по политическим пристрастиям. То же могу сказать и о Кирилле Анкудинове.

— Русских писателей почему-то редко спрашивают о том, кто из писателей зарубежных оказал на них наибольшее влияние. Хотелось бы задать этот вопрос Вам…

— На меня повлиял ни кто-то конкретно, а вся атмосфера романтической поэзии. Герои-одиночки, борьба характеров, драматические судьбы в декорациях далёких эпох и стран. Байрон, Данте, Шекспир, Бернс, Фирдоуси.
Как прозаик я считаю нужным учиться у таких авторов, как Юкио Мисима, Чак Паланик, Бернард Вербер, Кадзуо Исигуро. Но не менее значимы для меня русские писатели Александр Проханов и Вячеслав Дёгтев. У кого-то восхищает искусный анализ психологии персонажей, у кого-то драйв, у кого-то колоритное описание пейзажей…

— Нетрудно заметить в Ваших стихах многочисленные отсылки к творчеству Ницше. Что кроме героико-романтического пафоса привлекает Вас в его книгах?

— «Чего ждёт дерево, высоко поднявшееся на вершине горы? Первой молнии?». Вот единственное, что я помню из книг Ницше. Но сейчас мне ближе народная пословица «Большое дерево любит сильный ветер».
Не сказала бы, что у меня много обращений к его творчеству. Есть лишь одна осознанная отсылка в раннем стихотворении «О нас говорил Заратустра». Печальный финал судьбы Ницше обесценивает созданный им образ сверхчеловека, которому сам философ не смог соответствовать.

— А кто еще в истории мировой мысли значим для Вас?

— Религии — двигатель истории. Поэтому последние пять лет меня интересует религиозная философия. Размышления о христианстве, исламе, иудаизме, язычестве, их сравнение, анализ их влияния на судьбы народов, то, что они могут дать человеку, то, что требуют от него. Особенно любопытна тема иудаизма. Талмуд, комментарии к Торе. Рамбам, Раши, Гилель. Меир Кахане как пример подлинного национализма. Интересны труды отечественных философов — Владимира Соловьёва, Николая Бердяева, Василия Розанова. Ряд православных богословов. В основном тексты дискуссионного характера.

— Есть ли у Вас любимый литературный герой?

—Несколько лет назад им был Мрак из повести Юрия Никитина «Трое из леса», этакий простодушный громила.

— Всякий по-настоящему талантливый поэт уникален. Однако всегда хочется составить его «поэтическую родословную», тем более — спросить об этом у самого поэта…

— «Поэтическая родословная» выглядит так: «Слово о полку Игореве» — Лермонтов — Блок — Цой. Думаю, на самом деле я рок-поэт, потому что самое сильное влияние на меня оказали тексты русских рокеров, не зря на мои стихи пишут песни.
Лермонтова я ставлю выше Пушкина. В детстве любила баллады Жуковского, отдельные стихи Маркова, Горбовского, Цветаевой, Гумилёва, Иванова, Евтушенко, революционные, военные песни. Всегда отвергала «тихую лирику».

— О Юрии Кузнецове Вы вспоминаете так: «Не могу сказать, что Кузнецов относился ко мне плохо, но зачастую пытался внушить своё видение мира. Тех авторов, которых не отвергал, старался переучить, сломать, привив свою манеру стихосложения, свой подход к поэзии. Стереть индивидуальность, думая, что творит добро...» Можете припомнить, в чем конкретно выражалось это кузнецовское давление?

— Я знала, что он правит чужие стихи, считая своё мнение единственно верным. В итоге стала отдавать свои подборки сразу Станиславу Куняеву, с которым всегда можно было найти взаимопонимание. А вот одного талантливого поэта Кузнецов просто подмял своим авторитетом, тот стал безнадёжно вторичен по отношению к учителю. Конечно, Юрий Поликарпович делал это из добрых побуждений. Но всё же каждый творческий человек должен идти своей дорогой проб и ошибок.

— Известна категоричная и потому вызывающая много споров кузнецовская «типология» русских поэтесс: Ахматова — «рукодельница», Цветаева — «истеричка», а все прочие — лишь помесь той и другой… Что Вы думаете по этому поводу?

— Третий тип — подражатели. Но абсолютно так же можно сказать и о поэтах-мужчинах. Юрий Поликарпович и их не очень жаловал: «Звать меня Кузнецов. Я один, остальные — обман и подделка…» Думаю, отрицательное отношение Кузнецова к поэтессам — это месть женскому миру, который он не смог подчинить. К тому же он создавал имидж, носил маску надменного гения. Возможно, кто-то знал Кузнецова без этой маски… Вопрос о женской и мужской литературе устарел, он был актуален тогда, когда люди послушно соответствовали гендерным ролям, навязанным патриархальным обществом. Кузнецовская «типология» всего лишь субъективное мнение.

— В чем, по Вашему мнению, главная заслуга Юрия Поликарповича перед русской поэзией? Встречаете ли Вы отблески кузнецовской поэтики в творчестве нынешних молодых авторов?

— Встречаю не отблески, а некоторые технические приёмы. Дух его поэзии никто не уловил. А ведь ученики должны превзойти учителя, а не просто использовать его находки. Он, разумеется, недооценен. Что же касается меня, то считаю Кузнецова одним из десяти-пятнадцати лучших поэтов конца двадцатого века. В юности у меня был сборник стихов поэтов того поколения, но больше нравились произведения Станислава Куняева и Глеба Горбовского. Вот тогда я и предложила Станиславу Юрьевичу свою первую подборку, в 1992-м году. Наверное, с вопросом о заслугах вам лучше обратиться к литературоведам.

— Кто из молодых поэтов Вам наиболее интересен? Можете кого-то из них назвать своим духовным собратом по оружию?

— Сейчас я не могу никого назвать собратом по оружию, хотя когда-то упомянула бы ряд ультраправых авторов. Но в любом случае литературные вкусы невозможно ограничить политическими симпатиями. Я читаю все «толстые» журналы, слежу за творчеством Анны Русс, Сергея Жадана, Олеси Первушиной, Алины Витухновской. Тексты Витухновской пора включить в учебники.
Но в целом современная поэзия — кладбище чужих штампов и стилей. Одни подражают Есенину, Рубцову, другие Цветаевой, Бродскому, юные пишут под Полозкову. Немногие выстраивают уникальный поэтический мир, создают собственную философию. Из авторов старшего поколения выдающимся считаю Тимура Зульфикарова, он сказал новое слово в русской литературе, его поэму можно узнать по одной строке.

— Вы никогда не пытались написать поэму? Многие Ваши стихотворения отмечены подлинно эпическим видением мира…

— Я начинала и бросала крупные произведения. Помню, хотела написать о Степане Разине.

— Можно ли сегодня найти книги Марины Струковой в книжных магазинах или лавках — или Вы публикуетесь исключительно в электронном формате?

— Последняя книга вышла в 2003-м году. Бумажные публикации теперь только в журналах. Возможности издать новый сборник нет.

— Известно, что одно время Вы серьезно увлекались живописью, даже окончили Московский университет искусств и преподавали «изо» в школе. Какое место сегодня занимает живопись в Вашей жизни? Никогда не возникало желания устроить выставку своих работ? Интересуетесь ли современным изобразительным искусством? Каких художников предпочитаете?

— Сейчас я рисую только карикатуры, которыми проиллюстрирую свои мемуары…
У меня был порыв снова заняться живописью, когда я стояла на старой крепостной стене города Акко и смотрела на мусульманское кладбище: золотистые плиты под пальмами на фоне средиземноморской синевы… Но потом вдохновение снова ушло…
Из классиков близки Виктор Васнецов, Василий Суриков. Из современников — пейзажисты Дмитрий Кустанович, Леонид Афремов. Японская живопись — своей утонченностью и сдержанностью, африканский наив тинга-тинга — солнечными красками.

— Какие еще виды искусства Вам небезразличны? Следите за новинками в кино, музыке? Случались открытия в последнее время?

— Я киноман, предпочтение отдаю историческим фильмам, фэнтези, детективам. Из более-менее новых хороши русские исторические сериалы «Раскол» и «Серебро». Сейчас в России тоже умеют снимать качественные картины. Что касается музыки, то недавно я обнаружила на Стихи.ру рок-поэта Вадима Фомина (ник Джеффри Дамер), и скачала его альбомы. Думаю, это моё личное открытие, потому что давно не слышала таких сильных произведений, где мне нравится всё — тексты, музыка, голос.

— Своим единственным, не померкнувшим с годами рок-кумиром Вы называете Виктора Цоя. Почему все-таки меланхоличный Цой, а не, допустим, неистовый Егор Летов с его неподражаемым рефреном: «Винтовка — это праздник!»?

— И почему не Тальков, не Шевчук, не Кинчев?.. Цой не меланхоличен, он уравновешен. Когда другие орали, хрипели, проклинали, он говорил спокойно, уверенно и чётко. Его песни как прочные здания, где нет лишних деталей. В них точный художественный расчёт, чистота, лаконичность. А после прослушивания песен других рок-бунтарей остаётся ощущение неряшливости — площади после митинга, забросанной бутылками, листовками, флажками. Цой уже не рок-кумир, а эстетический эталон.
И он сумел остаться над политикой, сделав основой своего творчества свободу, независимо от того, какие общество, власть, эпоха противостоят человеку.

— И последний вопрос, который, возможно, покажется Вам чудаковатым или ребяческим. Представьте на минуту, что все то, за что Вы сегодня боретесь, сбылось, что воплотился в жизнь лозунг одной из Ваших статей: «”Империя — это комфортно” — вот главная ценность в наше сложное время». Представьте, что Россия выздоровела, поднялась, обрела наконец политическое и экономическое могущество, в ней царят мир и изобилие, братские народы дружны между собой и помнят «кто в доме хозяин», на границах спокойствие, поскольку все прочие страны уважают и боятся нас… Вам, прирожденному бойцу и патриоту-романтику, не станет смертельно скучно жить в таком государстве? Ведь сражаться-то будет вроде не с кем и не за что… Или, как говорил Ницше: «В мирное время воинственный человек нападает на самого себя»?..

— Напротив, это самый сложный вопрос. Здесь речь о том, что нужно каждому на самом деле, кроме великих побед и прочих глобальных свершений. Есть духовное совершенствование, бесконечный путь до того нравственного идеала, который задумал Бог, создавая человека. И мы далеки от этого идеала, независимо от того, побеждаем или проигрываем в земной жизни. Вот о чём надо думать писателю. Война за свою душу не имеет отношения к спокойствию на границах.

— Марина, большое спасибо за интересную беседу. Журнал «Парус» от всей души желает Вам вдохновения и творческих успехов!

Беседовал Ренат Аймалетдинов.

Марина СТРУКОВА. Говорить о свободном человеке.

— Марина, в автобиографическом очерке «Подросток, прочитавший вагон романтических книг» Вы пишете о том, что в какой-то момент своей жизни осознанно предпочли реальности «виртуальный мир подвигов и приключений», что реальность «не выдерживает конкуренции с воображением». При этом Ваше творчество не имеет ничего общего с эскапизмом: стихи, проза и публицистика остры и в хорошем смысле слова злободневны, отмечены пылким стремлением преобразовать окружающую действительность. Интересно узнать, чем для Вас является этот «мир подвигов и приключений»: идеалом существования, источником вдохновения или чем-то еще?

— Поэт в своих стихах не такой, каким он является на самом деле, а такой, каким он хочет быть. Поэзия демонстрирует его идеалы или пытается изменить действительность до соответствия им. Та часть литературы, которую можно назвать гражданской — инструмент, с помощью которого авторы тщатся сделать реальность более совершенной. «Мир подвигов и приключений» — модель, на которую я ориентируюсь как поэт-романтик.

— Вы также признаётесь, что в юности Вас «восхищали образы народных бунтарей и разбойничков типа Стеньки Разина и Нестора Махно». А есть в истории нашего Отечества цари или государственные мужи, к которым Вы испытываете симпатию? И как Вы относитесь к словам известного мыслителя Льва Тихомирова о том, что русский человек может быть либо монархистом, либо анархистом?

— Власть на Руси всегда палач своего народа, в большей или меньшей степени. Поэтому её представители не вызывают у меня симпатии, кроме, разве что, князя Святослава в период моего увлечения язычеством. Мне по душе не вся деятельность какого-нибудь политика, а их отдельные поступки, их войны и победы. Из государственных деятелей славянства я могла бы назвать команданта Аркана, героя Сербии.
Насчёт монархиста и анархиста — это из обобщений, которые я не люблю. Все мы разные. Правд на Земле столько же, сколько людей. Русские ещё не жили при подлинной демократии, при национал-социализме, есть много идеологий, из которых наш соотечественник может выбирать. Но любая власть должна быть сильной, гарантировать населению социальную справедливость, законность и свободу слова в разумных пределах.

— Недавно Вы опубликовали небольшой поэтический цикл под названием «Норвежский стрелок», в котором откликнулись на небезызвестный инцидент, случившийся в Европе в ушедшем году. Стихи, на мой взгляд, совершенно замечательные, несмотря на то, что авторского пафоса по отношению к их главному действующему лицу я не разделяю. Мой вопрос заключается вот в чем: не кажется ли Вам, что так называемая политика мультикультурализма, политика агрессивного смешения и столкновения рас и вер инспирирована в мировом масштабе представителями вполне определенного религиозного этноса и осуществляется благодаря усилиям таких «общественных деятелей» как, скажем, Алла Гербер у нас в России? Не они ли, устроители и проводники всяческой смуты, с давних времен направленной против духовности христианских, а с некоторых пор и мусульманских, народов, должны быть объектом справедливого негодования и отпора (хотя бы и в стихах), а вовсе не выходцы — в случае сегодняшней России — из Таджикистана или Кавказа, взятые, так сказать, сами по себе?

— Андерс Брейвик — это революция одиночки. Независимо от своих взглядов, он интересен как пример автономного сопротивления гигантской системе манипулирования сознанием. Я не верю в разум толпы, которая постоянно становится жертвой политтехнологий. Как показали прошедшие митинги, справедливый протест сразу использовали для пиара худшие из политиков третьего плана и сторонники развала страны. Поэтому я верю не в массы, а в национально мыслящую Личность.
Что же касается политики мультикультурализма в России, которая демонстрирует только отрицательные стороны, то считаю: во всём нужно винить власть. И понимаю, если всех мигрантов выселить, то семь шкур с народа станут драть уже русские бизнесмены, а по переулкам грабить местные люмпены. Главное для России — социальная справедливость и законность. Поэтому национализм нельзя отделить от социализма. В отечественных условиях нужен не Андерс Брейвик, обративший свой гнев на «левых», а новые народовольцы, которые будут оказывать давление на крупных чиновников и олигархов.
Насчёт определённого религиозного этноса. У России в разные исторические периоды были проблемы с разными религиозными этносами, как с мусульманами, так и с католиками. Но винить один этнос во всём, искать всюду, видеть во всех, кто не по душе — это абсурд. Меня в юности пытались убедить в подобной вине одного этноса, к примеру, в случае коллективизации. Но я точно и пофамильно знаю, кто дважды донёс на моего прадеда, после чего он был отправлен в ГУЛАГ, донесли отнюдь не инородцы, а русские односельчане — пропившаяся ленивая голытьба, которая первой подалась в колхоз. Их ведь не под дулом пистолета заставлял стучать «определённый этнос». Каждый делает свой выбор. И у меня лично нет претензий ни к одной нации.

— Многие Ваши стихи густо насыщены фольклорными, по преимуществу языческими образами и мотивами. Кажется, что именно оттуда, из истории и культуры дохристианской Руси, Вы черпаете свою поэтическую энергию, когда пишете о России сегодняшней и грядущей. Попутно — случается — Вы довольно резко задеваете православное христианство, явно не с ним связывая духовное возрождение русского народа. Так, Вы утверждаете, что «с христианством на Русь пришла новая система ценностей, когда называть себя рабом стало естественным для русского человека, ведь “вся власть от Бога”, юрод и кликуша стали вызывать почтение, недоразвитый инородец — умиление и потребность опекать. Возникли новые нравственные законы, основанные уже не на здоровых инстинктах самосохранения нации, а на надуманных и нелепых предпочтениях всего слабого, больного, чужого». Или проводите ту же мысль в стихах: «Я знаю, они предпочли бы // погибнуть, молитвы творя… // В домах их — тоска покаянья, // позор покоренной страны. // Берут у врагов подаянье, // а смелостью — оскорблены! // Зачем призывать их сражаться? // Рабов проще гнать, чем вести...» Чего в этих выпадах больше: неприятия православия как такового или нестерпимой досады на нынешнее духовное оскудение народа? И — вспомните — не Христос ли «пришел принести не мир, но меч»? Не апостолу ли Павлу принадлежат слова: «Стойте в свободе, которую даровал нам Христос, и не подвергайтесь опять игу рабства»?

— Ценность любой религии в том, насколько позитивно она влияет на человека. Судя по большей части известных мне православных, христианство — утопия. Они ходят в церковь словно за индульгенцией, которой на время откупаются от совести. Если религия не способна воздействовать в нужном ключе, состоятельна ли она? Остальные мои претензии Вы уже озвучили. Что же касается фразы «не мир, но меч», то меч христианства не раз обращался против своих же адептов — в борьбе никониан и староверов, католиков и православных.
Свободу, дарованную Христом, тоже всякий трактует по-своему, но отказывает в ней тому, с кем не согласен.
Православие когда-то вершило благое дело — помогало власти строить Империю, ассимилируя народы, но сейчас оно не занимается миссионерством, хотя нужно противостоять проповедникам радикального ислама в областях с мусульманским населением.
Что же касается язычества, то оно на сегодняшний день вообще ни принесло пользы России. Об этой религии пока нельзя говорить серьёзно. Но в творчестве я использовала как библейские, так и мифологические образы, потому что выросла в православном окружении, а потом несколько лет интересовалась язычеством.
Поэтическую энергию я черпаю из личных проблем и противостояний.

— Ваша тезка Цветаева в своем знаменитом эссе, посвященном Пастернаку и Маяковскому, так говорила о творчестве последнего: «Единственный выход из его стихов — выход в действие». На мой взгляд, эти цветаевские слова можно смело отнести и к Вашей поэзии. А какие еще задачи, кроме идеологического призыва к действию, к активной борьбе, Вы ставите перед собой как писатель?

— Свою основную задачу я вижу в том, чтобы говорить о свободном человеке, духовно независимом от власти и толпы, и быть таким человеком. Другая задача писателя — вызвать у читателя эмоциональную реакцию, даже если это будет несогласие с авторской точкой зрения, на это направлены все эстетические средства.
Что касается временных установок, раньше была цель — создать романтический миф об ультраправых. Сейчас я просто высказываю своё мнение о происходящем. Мне интересно писать прозу, хотя её боятся публиковать. Мою повесть «Наши правы всегда» не берут в журналы за экстремизм. Только Владимир Бондаренко опубликовал часть в «Дне литературы», он один из немногих критиков, которые судят об авторе по его художественному уровню, а не по политическим пристрастиям. То же могу сказать и о Кирилле Анкудинове.

— Русских писателей почему-то редко спрашивают о том, кто из писателей зарубежных оказал на них наибольшее влияние. Хотелось бы задать этот вопрос Вам…

— На меня повлиял ни кто-то конкретно, а вся атмосфера романтической поэзии. Герои-одиночки, борьба характеров, драматические судьбы в декорациях далёких эпох и стран. Байрон, Данте, Шекспир, Бернс, Фирдоуси.
Как прозаик я считаю нужным учиться у таких авторов, как Юкио Мисима, Чак Паланик, Бернард Вербер, Кадзуо Исигуро. Но не менее значимы для меня русские писатели Александр Проханов и Вячеслав Дёгтев. У кого-то восхищает искусный анализ психологии персонажей, у кого-то драйв, у кого-то колоритное описание пейзажей…

— Нетрудно заметить в Ваших стихах многочисленные отсылки к творчеству Ницше. Что кроме героико-романтического пафоса привлекает Вас в его книгах?

— «Чего ждёт дерево, высоко поднявшееся на вершине горы? Первой молнии?». Вот единственное, что я помню из книг Ницше. Но сейчас мне ближе народная пословица «Большое дерево любит сильный ветер».
Не сказала бы, что у меня много обращений к его творчеству. Есть лишь одна осознанная отсылка в раннем стихотворении «О нас говорил Заратустра». Печальный финал судьбы Ницше обесценивает созданный им образ сверхчеловека, которому сам философ не смог соответствовать.

— А кто еще в истории мировой мысли значим для Вас?

— Религии — двигатель истории. Поэтому последние пять лет меня интересует религиозная философия. Размышления о христианстве, исламе, иудаизме, язычестве, их сравнение, анализ их влияния на судьбы народов, то, что они могут дать человеку, то, что требуют от него. Особенно любопытна тема иудаизма. Талмуд, комментарии к Торе. Рамбам, Раши, Гилель. Меир Кахане как пример подлинного национализма. Интересны труды отечественных философов — Владимира Соловьёва, Николая Бердяева, Василия Розанова. Ряд православных богословов. В основном тексты дискуссионного характера.

— Есть ли у Вас любимый литературный герой?

—Несколько лет назад им был Мрак из повести Юрия Никитина «Трое из леса», этакий простодушный громила.

— Всякий по-настоящему талантливый поэт уникален. Однако всегда хочется составить его «поэтическую родословную», тем более — спросить об этом у самого поэта…

— «Поэтическая родословная» выглядит так: «Слово о полку Игореве» — Лермонтов — Блок — Цой. Думаю, на самом деле я рок-поэт, потому что самое сильное влияние на меня оказали тексты русских рокеров, не зря на мои стихи пишут песни.
Лермонтова я ставлю выше Пушкина. В детстве любила баллады Жуковского, отдельные стихи Маркова, Горбовского, Цветаевой, Гумилёва, Иванова, Евтушенко, революционные, военные песни. Всегда отвергала «тихую лирику».

— О Юрии Кузнецове Вы вспоминаете так: «Не могу сказать, что Кузнецов относился ко мне плохо, но зачастую пытался внушить своё видение мира. Тех авторов, которых не отвергал, старался переучить, сломать, привив свою манеру стихосложения, свой подход к поэзии. Стереть индивидуальность, думая, что творит добро...» Можете припомнить, в чем конкретно выражалось это кузнецовское давление?

— Я знала, что он правит чужие стихи, считая своё мнение единственно верным. В итоге стала отдавать свои подборки сразу Станиславу Куняеву, с которым всегда можно было найти взаимопонимание. А вот одного талантливого поэта Кузнецов просто подмял своим авторитетом, тот стал безнадёжно вторичен по отношению к учителю. Конечно, Юрий Поликарпович делал это из добрых побуждений. Но всё же каждый творческий человек должен идти своей дорогой проб и ошибок.

— Известна категоричная и потому вызывающая много споров кузнецовская «типология» русских поэтесс: Ахматова — «рукодельница», Цветаева — «истеричка», а все прочие — лишь помесь той и другой… Что Вы думаете по этому поводу?

— Третий тип — подражатели. Но абсолютно так же можно сказать и о поэтах-мужчинах. Юрий Поликарпович и их не очень жаловал: «Звать меня Кузнецов. Я один, остальные — обман и подделка…» Думаю, отрицательное отношение Кузнецова к поэтессам — это месть женскому миру, который он не смог подчинить. К тому же он создавал имидж, носил маску надменного гения. Возможно, кто-то знал Кузнецова без этой маски… Вопрос о женской и мужской литературе устарел, он был актуален тогда, когда люди послушно соответствовали гендерным ролям, навязанным патриархальным обществом. Кузнецовская «типология» всего лишь субъективное мнение.

— В чем, по Вашему мнению, главная заслуга Юрия Поликарповича перед русской поэзией? Встречаете ли Вы отблески кузнецовской поэтики в творчестве нынешних молодых авторов?

— Встречаю не отблески, а некоторые технические приёмы. Дух его поэзии никто не уловил. А ведь ученики должны превзойти учителя, а не просто использовать его находки. Он, разумеется, недооценен. Что же касается меня, то считаю Кузнецова одним из десяти-пятнадцати лучших поэтов конца двадцатого века. В юности у меня был сборник стихов поэтов того поколения, но больше нравились произведения Станислава Куняева и Глеба Горбовского. Вот тогда я и предложила Станиславу Юрьевичу свою первую подборку, в 1992-м году. Наверное, с вопросом о заслугах вам лучше обратиться к литературоведам.

— Кто из молодых поэтов Вам наиболее интересен? Можете кого-то из них назвать своим духовным собратом по оружию?

— Сейчас я не могу никого назвать собратом по оружию, хотя когда-то упомянула бы ряд ультраправых авторов. Но в любом случае литературные вкусы невозможно ограничить политическими симпатиями. Я читаю все «толстые» журналы, слежу за творчеством Анны Русс, Сергея Жадана, Олеси Первушиной, Алины Витухновской. Тексты Витухновской пора включить в учебники.
Но в целом современная поэзия — кладбище чужих штампов и стилей. Одни подражают Есенину, Рубцову, другие Цветаевой, Бродскому, юные пишут под Полозкову. Немногие выстраивают уникальный поэтический мир, создают собственную философию. Из авторов старшего поколения выдающимся считаю Тимура Зульфикарова, он сказал новое слово в русской литературе, его поэму можно узнать по одной строке.

— Вы никогда не пытались написать поэму? Многие Ваши стихотворения отмечены подлинно эпическим видением мира…

— Я начинала и бросала крупные произведения. Помню, хотела написать о Степане Разине.

— Можно ли сегодня найти книги Марины Струковой в книжных магазинах или лавках — или Вы публикуетесь исключительно в электронном формате?

— Последняя книга вышла в 2003-м году. Бумажные публикации теперь только в журналах. Возможности издать новый сборник нет.

— Известно, что одно время Вы серьезно увлекались живописью, даже окончили Московский университет искусств и преподавали «изо» в школе. Какое место сегодня занимает живопись в Вашей жизни? Никогда не возникало желания устроить выставку своих работ? Интересуетесь ли современным изобразительным искусством? Каких художников предпочитаете?

— Сейчас я рисую только карикатуры, которыми проиллюстрирую свои мемуары…
У меня был порыв снова заняться живописью, когда я стояла на старой крепостной стене города Акко и смотрела на мусульманское кладбище: золотистые плиты под пальмами на фоне средиземноморской синевы… Но потом вдохновение снова ушло…
Из классиков близки Виктор Васнецов, Василий Суриков. Из современников — пейзажисты Дмитрий Кустанович, Леонид Афремов. Японская живопись — своей утонченностью и сдержанностью, африканский наив тинга-тинга — солнечными красками.

— Какие еще виды искусства Вам небезразличны? Следите за новинками в кино, музыке? Случались открытия в последнее время?

— Я киноман, предпочтение отдаю историческим фильмам, фэнтези, детективам. Из более-менее новых хороши русские исторические сериалы «Раскол» и «Серебро». Сейчас в России тоже умеют снимать качественные картины. Что касается музыки, то недавно я обнаружила на Стихи.ру рок-поэта Вадима Фомина (ник Джеффри Дамер), и скачала его альбомы. Думаю, это моё личное открытие, потому что давно не слышала таких сильных произведений, где мне нравится всё — тексты, музыка, голос.

— Своим единственным, не померкнувшим с годами рок-кумиром Вы называете Виктора Цоя. Почему все-таки меланхоличный Цой, а не, допустим, неистовый Егор Летов с его неподражаемым рефреном: «Винтовка — это праздник!»?

— И почему не Тальков, не Шевчук, не Кинчев?.. Цой не меланхоличен, он уравновешен. Когда другие орали, хрипели, проклинали, он говорил спокойно, уверенно и чётко. Его песни как прочные здания, где нет лишних деталей. В них точный художественный расчёт, чистота, лаконичность. А после прослушивания песен других рок-бунтарей остаётся ощущение неряшливости — площади после митинга, забросанной бутылками, листовками, флажками. Цой уже не рок-кумир, а эстетический эталон.
И он сумел остаться над политикой, сделав основой своего творчества свободу, независимо от того, какие общество, власть, эпоха противостоят человеку.

— И последний вопрос, который, возможно, покажется Вам чудаковатым или ребяческим. Представьте на минуту, что все то, за что Вы сегодня боретесь, сбылось, что воплотился в жизнь лозунг одной из Ваших статей: «”Империя — это комфортно” — вот главная ценность в наше сложное время». Представьте, что Россия выздоровела, поднялась, обрела наконец политическое и экономическое могущество, в ней царят мир и изобилие, братские народы дружны между собой и помнят «кто в доме хозяин», на границах спокойствие, поскольку все прочие страны уважают и боятся нас… Вам, прирожденному бойцу и патриоту-романтику, не станет смертельно скучно жить в таком государстве? Ведь сражаться-то будет вроде не с кем и не за что… Или, как говорил Ницше: «В мирное время воинственный человек нападает на самого себя»?..

— Напротив, это самый сложный вопрос. Здесь речь о том, что нужно каждому на самом деле, кроме великих побед и прочих глобальных свершений. Есть духовное совершенствование, бесконечный путь до того нравственного идеала, который задумал Бог, создавая человека. И мы далеки от этого идеала, независимо от того, побеждаем или проигрываем в земной жизни. Вот о чём надо думать писателю. Война за свою душу не имеет отношения к спокойствию на границах.

— Марина, большое спасибо за интересную беседу. Журнал «Парус» от всей души желает Вам вдохновения и творческих успехов!

Беседовал Ренат Аймалетдинов.

[Ingvor]

Добить врага.

Марина Струкова


Оружие года - взрывчатка.
Время года - война...



* * *
Морозны горные луга,
кровь на снегу сквозит огнями…
Как тяжело добить врага,
что скорчился между камнями.

Ты видишь смуглое лицо,
оскал страдания и злости,
он ранен, он попал в кольцо,
болят раздробленные кости.

Он смотрит русскому в глаза,
в отчаянную ярость взгляда,
где совесть шепчет: Так нельзя!
А долг командует: Так надо!

И русский медлит… Тишина
под серым небом длится, длится…
Ну что ж, на то она война.
За Русь сражаться, что молиться.

И очередь из «калаша»
пересекает грудь бандита.
И взмыла черная душа,
но вдруг сошла в разлом гранита.

…Пусть тело занесет пурга.
Бойцам пора вперед рвануться.
Так дай нам Бог – добить врага.
И уходя – не обернуться.

* * *
То ли с запада армады грядут,
То ли с юга азиатчина крадется,
Обступают, осаждают, пройдут…
Всё пройдёт, а Россия останется.
И Америка потопа хлебнёт,
И Европа жгучим пеплом подавится,
А нам пламя мятежей – словно мёд.
Всё пройдёт, а Россия останется.
Белый бинт, с кровью смешанный йод.
Пьяный ветер по руинам шатается.
Он в полнеба алый флаг разовьёт.
Всё пройдёт, а Россия останется.

* * *
РУССКИЙ, В РУССКОГО НЕ СТРЕЛЯЙ!

В час восстания, грозный и дикий,
По колено в крови гуляй,
Но запомни закон великий:
Русский, в русского не стреляй!
Будет знамени красный сполох
Чёрно-жёлтый и белый стяг.
Нас кремлёвский политтехнолог
Станет стравливать, чуя страх.
Ты отравой обманов дышишь,
Только мыслями не петляй.
Нас так мало осталось, слышишь –
Русский, в русского не стреляй!
Этот лозунг простой, бесспорный
Пусть в бою утвердят стократ
И соратник мой в форме чёрной,
И спецназовец, и солдат.
В испытаниях бесконечных
Рода в сердце не разделяй
И не радуй врагов извечных –
Русский, в русского не стреляй!

***

Был народ доверчивым и чистым,
но враги замучили уже.

Не зовите русского фашистом!
Вдруг ему придется по душе?..

Он устал оправдываться, бедный,
перед каждым, кто толкал в петлю:
— Не фашист я, братцы, — я безвредный,
безответный, всё от вас стерплю,

буду нежным, белым и пушистым,
жрите, волки, русскую овцу!
Не зовите русского фашистом.
Вдруг начнет перечить подлецу?..

Называли злобно и упорно,
а страну толкали за черту.
И сегодня Ваня ходит в чёрном,
а опасность видит за версту.

Пареньку с друзьями боевыми
дорога родимая земля —
от скинов уходят чуть живыми
наглые Руси “учителя”.

Был народ наш праведником истым,
но теперь недолго до беды.
Называли русского фашистом?
Будет вам награда за труды!

[byvscheff]

На всякий случай нужен карабин.
Всего семь тысяч. Десятизарядный.
Уверенности даст запас изрядный
тому,кто против подлости один.
Марина Струкова


Опять над моей Родиной беда -
Враги со всех сторон ордой несметной.
Лимонку спрячу (не скажу куда!)
И обмотаюсь пулемётной лентой.

С оружием хожу я в туалет.
(Вдруг и туда проникли твари эти?)
Не помешает лишний пистолет.
Я даже спать ложусь в бронежилете.

"Калаш" притёрся к моему плечу.
(С ним легче мысли льются на бумагу.)
Затвором щёлкнув,я стихи строчу.
Без автомата я теперь ни шагу.

Как амазонка,вооружена,
На сильный пол давно уж не надеясь,
Борюсь я против нечисти одна,
А остальные по кустам расселись.

Никто меня врасплох здесь не возьмёт.
И будут все враги России в шоке -
Ведь завтра я куплю гранатомёт.
(Проханов обещал мне по дешёвке.)

Александр Бывшев